Николай Басов

Ставка на возвращение

С сознанием происходило что-то странное. Иногда Росту удавалось сосредоточиться, и тогда он понимал, что, собственно, делает. А потом снова все проваливалось куда-то в тартарары, и он не воспринимал то, что видел, не помнил, где находился и какие действия совершал.


Так случается, например, при сильном сотрясении мозга, которое когда-то у Ростика было. Тогда он тоже что-то делал, куда-то шел, с кем-то разговаривал, но не понимал того, что с ним происходило. Вот и сейчас... Но он-то точно знал, что сотрясения у него не было. Оставалось только одно — он, наверное, умер, и загробная жизнь все-таки существует.


А потом, во сне, в какой-то нелепой подвешенности, он вдруг понял, что ему просто-напросто выключили мозги. Тогда он стал исследовать собственное сознание. И пришел к удивительным результатам.


Оказалось, что между его способностью понимать мир и действовать в этом самом мире существовала некая перегородка, прочная и непробиваемая, как брандмауэр. Иногда он мог ее ощущать, и тогда она причиняла ему жуткие муки. Он думал, что самое болезненное — боль физическая либо боль от потери близких людей, например, отца, который остался на Земле... Ага, Рост помнил, что у него был отец, что он остался на Земле после Переноса в... А он, Ростик, его мама, Любаня, Ким — перенеслись. Потом произошло много всего, но он это уже хуже помнил, только самое главное.


Помнил, что кто-то бил его в подземелье, пытался унизить, чтобы Ростик сломался, что-то подписал или в чем-то признался. Потом было еще... Что же было еще? Да, потом был его сын, кажется, липа у их дома со скамейкой, возможно, война. Нет, множество войн, в которых Рост участвовал и получал ранения, но все-таки оставался живым. Это было очень важно — остаться живым, вот как сейчас, примерно. Хотя ощущения, которые Ростик испытывал, иногда свидетельствовали об обратном.


Потом он снова работал и даже с кем-то разговаривал, ответил кому-то на приказ, отданный очень грубым голосом. Точнее, не ответил, а только попытался, но тут же получил удар по ребрам, кажется, плеткой. Это было плохо, но Ростик почти не почувствовал боли. Он отчетливо удивился, что не чувствует боли, даже подумал, что может поджечь собственную руку, смотреть, как она пылает, и не ощущать ничего.


Теперь он пробовал разговаривать про себя, осторожно, чтобы никто не слышал. И это ему удалось. Более того, он убедился, что теперь, когда Рост возвращал себе нормальную, русскую речь, перегородка, которую кто-то выставил в его сознании, становилась тоньше. Это было приятно. Хотя при этом возвращалась боль.


А потом произошел удивительный случай. Ростик услышал, как разговаривают другие существа, но о чем шла речь, почти не понял. Вернее, слова-то были ему знакомы, да вот только он не мог их осознать. Понимать других людей, а может, и не людей вовсе, было куда сложнее, чем понимать то, что ему приходилось делать. Наконец Рост сообразил, что говорили не по-русски, а на другом языке, впрочем, тоже ему известном.


Спустя много недель, а может быть, и месяцев, когда Ростик сделал перегородку между происходящим вокруг и способностью все понимать довольно тонкой, возникла боль от неспособности быть нормальным, быть здоровым и сообразительным. Теперь ощущения, которые возникали от ломаемой перегородки в сознании, стали менее заметны, потому что с другой стороны воспринимаемого мира тоже существовали мука и боль, существовали чувства и явления. На самом-то деле, только теперь Ростику стало по-настоящему тяжело. Но зато, как он сообразил, хотя и не сразу, у него просто не осталось выхода — он должен был или убрать этот брандмауэр из своего сознания, или умереть от этой боли.


Странно, это же было так просто — лечь, не двигаться, и уже через пару недель он перестал бы жить в этом мире, если бы его не убили раньше те, кто говорил грубыми голосами, кого можно было видеть, слышать, даже чувствовать их запах... Но кого так трудно было представить себе потому, что представления о мире остались по другую сторону пресловутой перегородки.


Должно быть, как ни тяжело это было, Ростик все-таки сообразил, что раз эта стена становилась все слабее, можно было и не умирать, а пытаться ее преодолеть. Так и пошло. Он преодолевал эту стену, и уже через пару... месяцев она стала еще тоньше, уже как занавес... Интересно, откуда он знает, что существует занавес? Должно быть, как и все остальное — из прежней жизни.


Теперь он работал почти с пониманием происходящего. Дело оказалось, в общем-то, не самым сложным. Но удивительным.


Оказывается, он жил в огромном помещении, разделенном на множество частей. Каждая из этих частей представляла собой ряд поставленных друг на друга полок, как в этажерке. Только вместо книг на каждой из полок находились лотки, по которым текла... иногда очень холодная, иногда чуть более теплая вода. И была она соленой, от нее разбухали суставы, иногда даже не очень глубокие раны начинали гноиться, и тогда существа, у которых это случалось и которые работали рядом, очень быстро слабели. Слабых отправляли куда-то из этого зала, и чаще всего они больше не возвращались. Но иногда все-таки появлялись снова, почти здоровые, без ран, только бледные.


Вода текла по лоткам, в которые последовательно были уложены листы какой-то довольно пахучей, плотной, спрессованной до каменноподобного состояния массы, похожей на пластик. Толщиной эти листы были сантиметров по пять-семь, иногда до десяти. Тогда поднимать их было очень тяжело, потому что листы эти были примерно четыре метра на три с половиной. Уложенные в лотки листы этой массы быстро набухали от воды, и тогда в них следовало вставлять какие-то ростки, слабые и очень хрупкие. Так как над каждым из лотков находились мощные лампы, светившие круглые сутки, ростки эти быстро поднимались, и уже через пару недель можно было с каждой из полок этих этажерок снимать урожай.


Тут уж как выходило. Иногда сажали какие-то зеленые стебли, тогда эту траву можно было выдирать и складывать в аккуратные ящики. Иногда получались растения с колосками, тогда возни было больше.


Нужно было вычистить колосья и сложить только зерна. Впрочем, стебли тоже шли на какое-то дело, только Ростик не знал, на какое именно. Но догадывался, что ими кормили, каких-то животных, которых потом забивали на мясо.


Если случалось взять листы прессованной массы неосторожно, они могли разломиться. От этого происходили две вещи. Первая: надсмотрщики начинали бить виновных плеткой, иногда довольно сердито. А во-вторых, разломанный лист гораздо труднее было поместить в лоток с протекающей водой, и разбухал такой лист неправильно, по разлому, иногда потом ломался еще в нескольких местах, а растения в таком лотке росли медленнее.


Когда с листа снимали десять-двенадцать урожаев, он здорово истончался и становился неплодоносным, как ни старайся. Такой лист нужно было снимать, уже не заботясь о том, чтобы он непременно остался целым, разрешалось снимать и кусками. Их грузили в тележку и отвозили на ферму, где из них пытались сделать новые листы, но чаще сваливали в корытца. Там их обломки пожирали мясистые, розовые черви. Этих червей можно было использовать для разведения рыбы, еще можно было сушить, молоть до состояния муки и кормить каких-то других животных, которые тоже шли на мясо.


Возни с заменой листов плодородного материала, с посадкой растений, уборкой урожая и перевозкой всего, что требовалось для этого производства, было очень много. Случались дни, когда Рост и несколько похожих на людей других рабочих, обслуживающих их участок, вернее, отделение большого зала, падали замертво после многочасовой, изнурительной работы. Но иногда работы было меньше, чем обычно, тогда им удавалось даже сходить в душ, который устраивали надсмотрщики из толстой трубы, подающей воду в лотки. Вода была соленой и плохо смывала пот и грязь, но Ростик очень любил мыться. Тем более что тогда можно было сполоснуть и набедренную повязку с хламидой, в которых все рабочие тут ходили. А ходить в чистом было очень приятно.


Какое-то время спустя Ростик осознал, что умеет считать. В каждой «этажерке» оказалось по семь лотков, таких этажерок было более десяти, выставленных в поперечный ряд, а продольных рядов было еще больше. Ростик еще не очень хорошо считал, поэтому точное количество ускользало от него, но по сравнению с тем, каким он обнаружил себя в этом мире, и такое понимание было незаурядным достижением.


Вообще-то, когда он теперь осматривался или даже занимался подсчетами, он чувствовал, что делает что-то неправильное. Он не должен был соображать, что делает и что происходит вокруг. Он должен был оставаться несмышленым, отупевшим и отчужденным от мира. Но теперь он понимал, что так решил кто-то другой, кто-то, поставивший в его сознании эту стену, которую он пытался разрушить. Сам-то Рост хотел другого — вернуться в этот мир нормальным, таким, каким был когда-то... А еще лучше было бы вернуться домой. Но это было уже невозможно, несбыточно! Об этом лучше всего было не думать вовсе, потому что мысли рождали желания. А это оказалось почти так же больно, как возвращать себе ощущения и мышление.


Потом как-то раз вышло, что Ростика послали отвезти в тележке какое-то мясо, только белое и прозрачное. Он очень устал, не спал почти сутки. Хотя в этом зале не было ни дня ни ночи, он уже научился определять время по сменам надсмотрщиков. Конечно, они бывали разные, но их было не очень много, а Ростик уже так давно тут работал, что запомнил почти каждого. Кроме того, каждая новая смена надсмотрщиков, меняясь дважды в сутки, принималась за дело весьма рьяно — хлестала плетками всех, кто подворачивался под руку, даже тех, кто работал хорошо.


Вот и можно было высчитать, что прошли уже сутки, а Ростик даже глаз не сомкнул, и теперь, похоже, приходилось начинать работать снова, и опять на целый день. А его еще послали везти эту тележку с рыбой... Да, он вспомнил, что это прозрачное белое мясо называется рыбой!


Так вот, Ростик вез рыбу еще с парой таких же рабов, как и он, только малознакомых, в хламидах еще более вонючих, чем одежда на Ростике, и понимал, что он оказывается в помещении, где никогда раньше не бывал. По каким-то пандусам, надрываясь, они приволокли свою рыбу в совсем уж чудное место.


Это был длинный, узкий зал, весь забранный какими-то стальными фермами, силовыми креплениями на очень мощных заклепках, и у самой площадки, где они оказались, плескалась вода. И когда они стали сбрасывать в грязноватую, все время подрагивающую воду эту рыбу, из этой непроницаемой, маслянистой воды вдруг выпрыгнул... огромный, раза в три больше, чем сам Ростик, викрам! Он схватил своими мощными, чудовищно длинными руками одного из рабов, который стоял рядом с Ростиком, и уволок вниз. Но еще прежде, чем викрам плюхнулся в воду, подняв каскад брызг, все же прозрачных, хотя вся вода казалась черной, он впился в шею раба своими зубами, длина которых была... сантиметра три, а то и больше. Прямо как у акулы, решил Ростик, хотя плохо представлял, откуда он знает про акул.


Раб, конечно, закричал, но ему никто не помог, только один из надсмотрщиков, которые стояли где-то сверху, на безопасном балкончике, стал требовать с другого надсмотрщика какую-то вещь. Оказалось, они побились об заклад, и тот, который смеялся, выиграл.


Рост поднял голову, но в этом помещении было почти темно, или он привык к постоянному, изнуряющему свету, вот и не мог теперь видеть в тех сумерках, которые стояли в этом помещении, отдал ли второй надсмотрщик первому то, что проиграл... Зато в этот момент произошла удивительная вещь. Ростик вдруг понял, что занавеси, закрывающие его сознание, разом распахнулись, и все усилия тех, кто хотел, чтобы он оставался почти животным, обратились в ничто. Он снова был почти прежний, хотя, разумеется, ему еще многому предстояло научиться, но теперь это было не больно.


Рост даже подумал, что инстинкт самосохранения, мобилизованный такой нежданной угрозой, как викрамы, атакующие рабов, которые должны были их прикармливать, явился слишком мощным стимулятором. Ростик сразу ощутил и запахи этого... трюма. И шумы где-то неподалеку работающего очень сильного механизма, и вибрацию движущегося корабля, в котором находился. И понял, что теперь сумеет вспомнить все, что с ним произошло, без помех.


Его положение было настолько скверным, настолько беспросветным, что он едва не спрятал голову в ладони, чтобы хоть миг не видеть этих потеков грязи и ржавчины. Не видеть этой воды, в которой очень плотно, чуть не спина к спине, ходили викра мы, не видеть застывшего навечно идиотизма на лице другого раба, который остался жив, но который так мало соображал, что высунулся за край их площадочки, пытаясь разобраться, что же происходит в воде, теперь испачканной кровью.


Рост выпрямился и, кажется, впервые после того, как попал в плен, вдохнул воздух в легкие. До этого он, разумеется, дышал, но даже не чувствовал, что дышит. Очевидно, те, кто взял его в плен, очень здорово обработали его, причем на уровне глубоких разделов мозга, иначе его состояние невозможно было объяснить. Но они просчитались — он вернулся, снова был самим собой и был почти нормален, если не считать дикой усталости, шрамов и кровоподтеков на ребрах, разъеденных каким-то грибком ног и рук.


Он чуть не рассмеялся, но понял, что разучился смеяться, и это было понятно — тут не смеялись даже надсмотрщики, если не мучили кого-нибудь для удовольствия. Он поднял руку, показавшуюся ему немного чужой, и отбросил волосы с лица. Волосы свалялись сплошным колтуном, и в них определенно поселились какие-то... блохи. Все-таки Ростик расчесался, как мог, пятерней.


И это прикосновение, как дождь в пустыне, сразу привело его к еще большему пониманию себя. Оно добавило ему ощущения голода и жажды, которые, как Ростик теперь чувствовал, были почти постоянными, едва ли не привычными.


Все-таки, насколько это было возможно, он привел себя в порядок. И убедился, что способен теперь вспомнить путь назад. Оставив пустую тележку на второго раба, который и был тут постоянным, он пошел к себе. Он двигался по коридорам, удивляясь их грубому убожеству, уродству, грязи и густому от плохой вентиляции воздуху. Он и узнавал их, и не мог представить себе, что не был способен найти тут дорогу еще четверть часа назад, хотя, как подсказывала память, ходил этим путем десятки раз.


Он шел к ярко освещенным гидропонным фермам, где у него был свой закуток, где его должны были покормить. Пару раз он наткнулся на удивленные взгляды надсмотрщиков, которые попадались по пути. Рабы не проявляли никакого интереса к его персоне, они даже не поворачивали голову. А вот надсмотрщики... Что-то я делаю неправильно, решил Рост, но останавливаться было поздно.


Он пришел в свой трюм, где находилась гидропоника, и для того, чтобы его случайно не посчитали беглецом, сразу подошел к небольшой выгородке из стекла или из какого-то прозрачного материала, где от света и вони большого зала обычно прятались те, кто присматривал за рабами. Он даже вошел в это помещение и заметил пять, нет, семь спин огромных, мощных пурпурных. Собравшихся явно что-то взволновало. Они стояли перед столом, за которым сидел обычный, ростом с человека, губиск, оравший в устройство для внутренних переговоров:


— А я считаю, раз вы его потеряли, вы и ищите! — говорил он на едином, и теперь Ростик, ко всему про чему, еще и понимал слова. Они даже оказались про стыми для понимания. — Что значит, мы должны сами заботиться о наших рабах?! Мы вам оказали...


Вдруг кто-то из этих губисков обернулся и заметил Ростика, стоящего в дверях. А потом все эти громилы разом расступились, и Ростика увидел тот, кто говорил по телефону. Он умолк, стал сверлить Ростика взглядом, пытаясь понять, что же произошло.


— Ладно, — буркнул начальственный губиск в свое устройство. И добавил: — Он сам каким-то образом пришел. — Повесил раструб, действительно похожий на старинный телефон, и посмотрел на Роста с ненавистью. — Устроил ты шум, скотина. Выпороть бы тебя, да так, чтоб кишки вылезли...


— Как же он назад-то пришел? — с какой-то простецкой интонацией, чем-то похожей на ту, с какой говорят необразованные люди, спросил один из надсмотрщиков.


Тогда тот, кто тут всем распоряжался, тяжело, с угрозой поднялся на ноги, подошел к Ростику, занес руку, чтобы ударить, и вдруг застыл. Рука его внезапно опустилась. Плохо, решил Рост, я не испугался, не дрогнул, а должен был сжаться, закрыть руками голову, так обычно поступают все, кого обработали, как и меня прежде... Нет, обработали-то как раз здорово, просто он оказался немного другой, нежели остальные. И сумел вынырнуть из этого искусственного безумия.


— Странный он, — сказал все тот же простецкий губиск.


— И глаза у него... — начальник занервничал. — Слишком ясные. Может, он возвращается в ум?


— Они не возвращаются, — сказал густым голосом самый грозный на вид громила. — Это невозможно.


— Я-то знаю, что невозможно, — сказал начальник. Отвернулся, так и не ударив. Пошел и снова сел за стол. — Когда его в рыбцех посылали, он был обычный?


— Обычней не бывает, — сказал кто-то. — Я к нему приглядываюсь, он выносливый очень, прямо как машина.


— Сколько он уже работает?


— Вторую смену без перерыва, — услужливо ответил простецкий, — без отдыха. Если бы он что-то соображал, то не выдержал бы, определенно.


— Ладно, — буркнул начальник, должно быть, свою любимую присказку. — Отошлите его в камеру, пусть отоспится. И покормите. Я потом решу, что это было.


Рост едва не сделал новую ошибку, чуть не повернулся и не отправился в «камеру» самостоятельно. Но решил не рисковать, как стоял столбом, так и остался стоять. Похоже, это надсмотрщиков немного успокоило. Простецкий ткнул его концом плетки в грудь.


— Пошевеливайся, смышленый, жрать пора. — И пошел впереди, чтобы Рост следовал за ним.


Да, чтобы не только вернуться, но и уцелеть в том положении, в каком оказался Ростик, ему следовало все как следует взвесить. И принимать решения, не ошибившись. Он знал, что займется этим с удовольствием, теперь у него была такая возможность — оценивать и планировать. Он действительно вернулся.


Проблема, которая встала перед Ростиком, заключалась в том, что он мог теперь, «вернувшись» — как, оказывается, это называлось и на языке надсмотрщиков, — или маскироваться, делая вид, что ничего особенного с ним не происходит, или все-таки дать понять, что он уже не тот, что прежде, что отличается от остальных рабов.


Главная трудность была в том, что он не знал, как поступают с «вернувшимися». Если им предоставляли какую-нибудь возможность на встраивание в систему, на адаптацию к новой реальности, тогда демонстрировать отличия следовало незамедлительно. Тем более Рост почему-то думал, что это у него вполне получится. Потому что, оказалось, все те месяцы или годы, которые он провел в вонючем трюме плавающего острова Валламахиси, он все-таки мог теперь припомнить. Иногда со стыдом для себя, иногда с мукой и мгновенно вспыхивающей ненавистью к тем, кто привел его в такое состояние.


Если же от него сразу постараются избавиться, скормить тем же викрамам либо неизвестным пока животным, которых разводили для натурального мяса и которые жрали все, даже червей, тогда, разумеется, следовало как-нибудь затаиться. Хотя едва ли не с самого начала Рост понимал, что сделать это будет непросто. И надсмотрщики не были дуроломами, а знали кое-что о том, что происходит с их подопечными, и сам он не мог бы оставаться в том виде, в каком обнаружил себя после «возвращения» — немытый, завшивевший, в парше, израненный до такого состояния, что в Боловске его непременно отправили бы в больницу.


Как ему сейчас не хватало его дара предвиденья, а еще лучше было бы вернуться к тому состоянию, которое его как-то посетило, когда ему показалось — или все же не показалось, а случилось на деле? — что он может «лепить» будущее.


Но сколько Рост ни размышлял, уже через несколько дней стало ясно, что совсем уж затаиться и не показывать изменения, произошедшего в нем, он не сумеет. Дело было в том, что безропотные, тупые и совершенно неконтактные существа, приведенные в состояние безвольных скотов, действительно могли работать сутками, не жалуясь, практически не уставая. А он, когда к нему вернулось сознание, больше так работать не мог. Оказалось, что очень много энергии тратилось прежде всего на то, чтобы его мозги работали сколько-нибудь полноценно. Раньше он никогда не думал о людях в таком ракурсе. Теперь ему предстояло испытать это на собственной шкуре.


Правда, уже тогда, когда он вернулся с той, памятной кормежки викрамов, он лучше всего запомнил уверенность, даже убежденность надсмотрщиков, что вернуться в нормальное состояние невозможно. Это была первая и пока, к сожалению, самая существенная информация, о которой стоило бы поразмыслить. Но с другой стороны, существовал сам термин «возвращение», а это кое-что да значило.


Вернее, это могло значить очень много, куда больше, чем подозревали надсмотрщики. И то, что такие ситуации все-таки иногда возникали, и то, что у них, возможно, есть какой-нибудь штатный вариант ответных действий, и что это явление возникало настолько редко, что реакция на него могла быть нежелательно резкой, затрагивающей даже те этажи местной иерархии, о которых Рост не подозревал.


В общем, сначала он пытался просто работать, как прежде, и думать, стараясь вернуть себе дар предвиденья, в надежде устроить хоть единственный сеанс. Лучше всего это было бы сделать ночью, вернее, в часы, отведенные для сна. От этого он не высыпался, что было заметно, он даже зевать начал... И это оказалось ошибкой, потому что «настоящие» рабы никогда, оказывается, не зевали.


Так и получилось, что к исходу ближайшей недели, если Рост правильно ориентировался во времени, его вызвал к себе все тот же начальственный надсмотрщик, с которым Ростик успел уже, так сказать, познакомиться. Он долго ходил вокруг Роста, пару раз ударил его, впрочем, не сильно, скорее проверяя реакцию, чем наказывая. Рост, не удержавшись, вздрогнул. Надсмотрщик похмыкал, но больше никак не выразил своего удивления, должно быть, даже рабы так или иначе вздрагивали от ударов.


Потом начальник вызвал к себе одного из тех, кто работал с рабами непосредственно. Им и на этот раз оказался тот, кого Ростик про себя решил называть «простоватым».


— Как он работает? — спросил начальник.


— Худо, с того раза, — простоватый и сам ежился во время этого разговора, стоять перед начальником не в толпе себе подобных, а в одиночестве он не привык. — Зевает, устает больше и быстрее других... Может, он покатился под «уклон»?


И Рост, хотя никто не спешил ему что-либо объяснить, разом понял, что «уклоном» на местном жаргоне называлось состояние раба, когда он вдруг терял активность, переставал быть действенным даже на самых простых работах, а спустя какое-то время ложился и никакие побои не могли заставить его подняться. Чаще всего через некоторое время такой раб умирал. Молчаливо, без единого протеста или вообще без малейшей реакции на что бы то ни было вокруг.


— Вряд ли, — быстро отозвался начальник. — Смотри, какие у него глаза светлые. — Он походил еще немного вокруг Ростика, почесал концом плетки подбородок. — Знать бы, что с ним теперь делать?


— А ничего не делать, я попробую его понукать, если не поможет, тогда... Другое дело.


На том и порешили. Поэтому несколько дней Рост старался изо всех сил не отличаться от других рабов. Это ему не очень-то удавалось. Уже после трети обычной рабской смены он готов был свалиться и лежать, притворившись «покатившимся под уклон» или как там оно правильно называлось на едином.


Но воля, которой он не слишком мог похвастаться прежде, вдруг стала поддерживать его. И он как-то дотягивал до конца смены, тем более что, осматриваясь осмысленно по сторонам, научился немного халтурить и даже сачковать. Впрочем, это было несложно: надсмотрщики, привыкшие к тому, что рабы очень послушны, не отличались внимательностью.


Так Рост научился не попадаться на глаза надсмотрщикам, когда нужно было послать кого-нибудь для работы в соседние цеха, или когда перебрасывали рабов с одного участка на другой внутри гидропонного цеха, или подменяли ослабевших, больных или отсутствующих по другим причинам.


А потом его вторично вызвал к себе начальник. Он снова расхаживал вокруг Ростика и все так же испытующе смотрел на него. Но самое удивительное было в другом — он попробовал заговорить с Ростиком.


— Эй! — надсаживаясь, заорал начальник, словно он находился на необитаемом острове и пытался окликнуть проходящий мимо корабль. — Как тебя там! Послушай, отчего ты такой?..


Дальше он не знал, у него вообще было трудно с полноценным формулированием чуть более сложных форм, чем ругань либо прямые приказы.


— Я тебя слышу, — негромко сказал Ростик.


Начальник онемел, потом стал созывать других надсмотрщиков. Длилось это довольно долго, Ростик даже успел еще раз сформулировать причину, почему решил показать, что он отличается от других рабов.


Он просто не мог больше выдерживать эту дикую, немыслимую нагрузку, не мог притворяться тем, за кого его принимали остальные надсмотрщики, и решил не подчиняться их правилам.


Посмотреть на «вернувшегося» приходили даже надсмотрщики из других цехов, и среди них попадались образины, по сравнению с которыми самые опустившиеся рабы выглядели почти интеллигентно.


Разумеется, возникла продолжительная, хотя и крайне бестолковая дискуссия. В ее процессе пытались выяснить, что с ним делать. На всякий случай решили поместить его к тем, кто плохо поддался изменению. Или не поддался вовсе, хотя при самой операции не умер, а выжил, что тоже было необычайной редкостью.


Так Рост оказался в каких-то совсем темных, очень низких и холодных казармах, где за решетками по двое, редко когда больше, сидели самые невообразимые существа. Тут Рост увидел очень широких в плечах карликов с тремя глазами: одним во лбу и двумя на висках, каких-то прозрачных богомолов, даже одного Махри Гошода, хотя тот определенно был сумасшедшим, потому что непрерывно бегал по камере и дико верещал, так что закладывало уши.


Не составляло труда догадаться, что это была тюрьма, самая незамысловатая и довольно большая. Отоспавшись, Рост стал осматриваться. Его самого, ввиду редкостного явления «возвращения» как такового, посадили в одиночку. Через несколько дней он сумел завести разговор с двумя другими почти вменяемыми, не замкнувшимися в беспросветной изоляции существами. Правда, как они выглядели и что собой представляли, он не разобрал. Но акцент у одного был явно вызван клювом вместо губ, а второй слишком растягивал слова, словно лепил их из пластилина.


Они обрадовались третьему «разговорчивому» соседу и нарассказывали кучу баек про место, где Рост оказался. Некоторые были несомненной неправдой, вроде той, что в этом трюме иногда возникала какая-то слабо светящаяся ипостась, которая умела выводить заключенных из камер. Причем все запоры оставались целенькими, а сам заключенный оказывался дома, там, где его захватили в плен, или купили на невольничьем рынке, или вывели из колбы для превращения в раба. Другие могли быть правдой, вроде рассказов, как, накурившись какой-то особенной травы, надсмотрщики врывались в тюрьму, бегали между камерами и расстреливали из пистолетов всех, кто попадался им на глаза.


Но что более важно, спустя еще дня три Рост вдруг выяснил, что в угловой камере их отделения находился не кто иной, как... Шипирик, бегимлеси, пернатый его соглядатай, как он когда-то думал, а на самом деле друг и сослуживец.


Посредством переговоров, передаваемых другими заключенными, с Шипириком удалось обменяться кое-какой информацией. Пернатый, как оказалось, не поддался «изменению», которое устраивали пурпурные пленникам, взятым во время памятного боя у Россы. Выяснилось, что так теперь называли тот континент, на котором волей случая оказался Боловск. И что напрямую ассоциировалось с Россией, с русскими, наиболее привычным и явственным самоназванием людей как расы в мире Полдневья.


Вместо того чтобы умереть в результате попытки изменить его, Шипирик только потерял часть своих перьев, что составляло его главное огорчение, и сильно ослабел. Теперь он едва мог подниматься со своего тюфяка и даже говорил таким голосом, что не мог принимать участия в переговорах между камерами.


Рост же рассказал ему, что приключилось с ним, описал, как он «вернулся», и попросил Шипирика припомнить, сколько времени они находятся на Валламахиси. Шипирик не очень хорошо ориентировался во времени, но ему казалось, что они провели тут уже два года или даже больше.


А потом за Ростиком пришли. И вместо того чтобы сбросить в маслянистую воду, набитую хищными викрамами, отвели на участок, где... в больших, почти чистых чанах выращивалась какая-то грибковая культура, которую все называли молдвун. И приказали ему приниматься за дело наравне с другими рабочими, из которых «измененных» рабов было уже не очень много, не больше трети. А время от времени попадались даже пурпурные гиганты, нанятые сюда за плату, то есть свободные.


Это оказалось восхитительно. Потому что тут можно было хоть каждый день мыться свежей, холодной и чистой забортной водой, тут выдавали темно-зеленые комбинезоны, не идущие ни в какое сравнение с хламидами, в которые обряжали рабов на гидропонике, и тут почти не дрались надсмотрщики, да и самих надсмотрщиков оказалось немного.


Но прошло не менее месяца, прежде чем Ростик понял, почему на него вдруг свалилась такая благодать. И тогда он стал думать о том, что с ним произошло, немного по-другому.


Как-то в каптерку, где Ростику выделили небольшую лежанку на трехъярусных нарах, где спали те, чей социальный статус не слишком отличался от положения рабов и куда обычно подавали пишу во время кормежки, ввалилась группа из трех пурпурных солдат, в форме, сжимающих свои ружья так крепко, что у них вполне по-человечьи побелели костяшки пальцев. Ими предводительствовал низкорослый губиск, тоже в форме и боевом шлеме, который он не снимал перед окружившей его «рабочей скотинкой», пусть даже и пурпурной.


За ними семенило целых пять местных рабочих, все из свободных, исполняющих обязанности то ли бригадиров, то ли ответственных за чаны, в которых выращивалась грибковая культура. Все были на взводе, и причиной тревоги являлся Ростик собственной персоной.


Увидев его, наслаждающегося горячим модцвуном, который определенно напоминал жаренные с картошкой грибы, лишь слегка приправленные какой-нибудь горчащей травкой, низкорослый губиск вытянул свой стек, зажатый в непомерно большом кулаке, и требовательно спросил:


— Он?


Рост, разумеется, уже давно вскочил, вытянулся и делал бездумно-равнодушное лицо, что у него теперь происходило автоматически.


Вопрос был задан на едином, и не понять его было невозможно. Зато потом бурный обмен мнениями пошел на языке губисков, который Ростик тут же решил про себя непременно выучить, потому что не было в его положении ничего более глупого и даже опасного, чем не знать язык тех, кто решал его судьбу, решал даже, жить ли ему на свете или нет. Но неожиданно вся гурьба пурпурных снова перешла на единый.


— У него самые значительные показатели по производству, — высказалась какая-то пурпурная дама, которая в этом цеху отвечала за многое, в частности, за своевременный подвоз пищи. — Он один с чана снимает больше, чем двое-трое других рабочих с пяти других чанов.


— Ага, значит, он работает на одном чане, тогда как трое наших обслуживают пять? — ядовито поинтересовался низкорослый.


— Нет, — отозвался кто-то другой из бригадиров, — ты не понял, офицер... — Дальше он что-то добавил на языке губисков. — Он один работает на трех чанах и дает продукции больше, чем душ десять наших.


— Вот как? — офицер похлопал стеком по сапогу. — Выходит, он полезен городу? — Он еще подумал, признался: — Вот и на гидропонике говорили, что на тех лотках, которые обрабатывал этот тип, урожай созревал быстрее... Хотя они там тупые все, количественного определения этим прибавкам не сделали, но все равно разницу в производительности заметили.


Вот как, мельком подумал Ростик, оказывается, я для них ценный производственник... Хотя как это у него получалось, он не знал, даже не догадывался. А потом ему в голову пришла другая мысль — как бы он ни маскировался, он бы все равно не сумел долго оставаться незаметным, как остальные рабы. Получалось, он сделал правильно, признавшись, что «вернулся».


— Он агрессивен? — спросил офицер. — Выражал нежелание работать или обвинял кого-нибудь в том, что его обратили в раба?


— Ни разу, — резковато, чуть быстрее, чем требовалось, высказалась все та же пурпурная тетка, что и прежде расхваливала Роста. — То есть я хотела сказать, он наоборот — самый спокойный из этих... странненьких. Ну тех, кто не из наших.


— Да? — офицер осмотрел его еще раз. И Рост вдруг отчетливо понял, что он раздумывает, не приказать ли этому слишком необычному военнопленному уроду раздеться. Все-таки не приказал, обошелся комментарием: — Мне говорили, раньше он загорал на свету гидропонных ламп, стал почти не отличим от наших... — Снова незнакомое слово на языке пурпурных. — Теперь, как вижу, побелел, по крайней мере, разница видна сразу, даже если не приглядываться.


— На его поведении, — быстро вставил кто-то сбоку, — это никак не отразилось.


— Посмотрим, — вдруг пришел к какому-то выводу офицер и неожиданно изо всей силы хлестнул Ростика по лицу.


Рост вздрогнул, но сумел удержаться и стал еще прямее, даже руку не поднес к горевшей щеке. А офицер внимательно следил за ним, очень внимательно.


Наконец он удовлетворенно кивнул и повернулся к двери, делая знак солдатам, чтобы они следовали за ним.


— С ним еще не решено, — заговорил офицер на ходу, — возможно, его скоро вызовут для более детального осмотра, чтобы понять...


Они ушли. Ростик остался в каптерке в одиночестве. Снова сел, стал жевать свою еду. От жесточайшего приступа ненависти к пурпурным он едва мог разжимать зубы. Но он все-таки жевал. И чтобы его поведение выглядело более натурально — для губисков, конечно, но совсем не по человеческим меркам, — стал вспоминать, какой бурдой его кормили на гидропонике.


Как ни странно, вкус того варева из растущих в лотках разнообразных стебельков и зерен появился у него во рту, словно Ростик пробовал его несколько мгновений назад. По сравнению с тем, как он кормился теперь, тогда ему доставалась форменная отрава. Но хуже всего, разумеется, было в тюрьме. Там вообще невозможно было есть ничего, кроме кусков сухой и пористой, похожей на сухари очень грубого помола, комковатой массы. Только из этих каменно-подобных кусков следовало выбить о край стены жучков и личинок, чтобы не заразиться совсем уж неприятной болезнью. Впрочем, многие заключенные, которых Рост видел там, этого не делали, полагая, что с личинками даже вкуснее.


В общем, когда он совсем успокоился и даже сполоснул рассеченную кожу соленой и холодной водой, то решил, что теперь знает, что ему делать. Он станет на этом корабле кем-то, пусть не очень важным, но все-таки занимающим определенное положение. Главное, что следовало помнить, он должен это сделать для того, чтобы потом за все, что ему пришлось пережить, и за всех, погубленных этой системой, поквитаться... Пусть это будет не полноценная расплата, на чаше весов пурпурной цивилизации все равно окажется значительный перегруз грехов и преступлений, но за себя он посчитается непременно.


Это соображение помогло ему не выдать даже глазами ничего из того, о чем Рост думал, когда кто-то из губисков вошел в каптерку посмотреть, как он себя ведет. И даже помогло почти спокойно отправиться на свое рабочее место. Но он знал: у него наступает новая жизнь. И новая схватка с цивилизацией пурпурных.


Теперь-то он отчетливо понимал, как чувствовал мир до своего состояния рабства, и даже еще острее, на каком-то странном послеэффекте от преодоленного барьера.


Об этом следовало поразмыслить, но у Роста не хватало сил. Необходимость физически работать по пятнадцать, а то и более часов в сутки придавливала его, гасила способность сосредотачиваться. Необходимость вовремя снимать слои пастообразного вещества с бака с дрожжевой культурой доводила до изнеможения. И еще очень трудно было просыпаться чуть не каждые два часа, как бы он ни нуждался в отдыхе, как бы ни хотел хотя бы элементарно выспаться.


Лишь потом Рост понял, что дело обстоит еще хуже, гораздо сложнее. Ему стало казаться, что именно эти самые баки были причиной его переутомления. Собственно, все они представляли довольно простую конструкцию, сделанную из чистого, беспримесного металла моллюсков. Высокая и громоздкая, до семи метров, древнегреческая амфора с горловиной наверху, через которую выдавливался готовый молдвун, шириной не более трех метров, внизу немного меньше. Только вместо ручек к ней подходило пять разнообразных трубопроводов, один с водой, один с каким-то питанием для грибков, представлявшим собой тонкого помола порошок, который под давлением тек, словно жидкость, один с еще более важной, чем питание, добавкой, от количества которой зависел вкус продукта, один с подводом воздуха и еще какой-то, о назначении которого Ростик так и не догадался, может быть, даже и резервный. В днище были встроены подогревательные элементы, а центральное место занимал довольно широкий герметичный люк, чтобы можно было влезать в бак в случае, если дрожжи перекисали, становились несъедобными, и бак необходимо было как следует вымыть. Такие аварии, кстати, случались довольно часто, и недели не проходило, чтобы из ста с чем-то баков, расположенных в их цеху, хотя бы один не «протух». Роста пока бог миловал от этой напасти. Иначе ему, как он отлично понимал, было бы не избежать возвращения в цех гидропоники, чего ему вовсе не хотелось.


Помимо недостатка сна его еще мучили боли в плечах, потому что ворочать тяжелым совком все из той же «природной» нержавейки, больше похожим на лопату для уборки снега, да еще с созревшим молдвуном, было нелегко. Ведь иногда на лопате набиралось до пятнадцати килограммов сероватой, не слишком аппетитной массы, к запаху и вкусу которой тем не менее можно было привыкнуть. И все-таки эту операцию другие рабочие на баках делали посменно, а ему приходилось одному... Но на более дружелюбное отношение он и не рассчитывал. Уже то, что его перевели сюда с гидропоники, половине пурпурных казалось неслыханной поблажкой, почти привилегией.


Впрочем, косые взгляды или откровенно недобрые подначки Ростик выдерживал без труда. И мог бы вовсе разучиться реагировать на них, если бы не изматывающая не менее, чем физическая трудность его работы, необходимость все время оставаться настороже.


Вопрос пурпурного коротышки о том, не проявляет ли он агрессивности, послужил своего рода сигналом для Роста. Но, к сожалению, и знаком для большинства пурпурных рабочих цеха. Теперь они почти с интересом дразнили его, иногда не слишком злобно, но иногда почти нестерпимо, чтобы, возможно, спровоцировать ту самую вспышку агрессии, в которой его втайне подозревали. И по закону обратной связи раздражение, которое Ростик никогда не умел как следует подавлять еще и в Боловске, стало копиться. Иногда ему приходилось в прямом смысле стискивать зубы, чтобы не треснуть кого-нибудь лопатой, или не пальнуть в какую-нибудь пурпурную физиономию парочкой ответных ругательств, или просто не попроситься назад на гидропонику, где от рабов, еще более задавленных, чем он, не приходилось ждать такого психологического террора.


Но он держался. Не понимая, зачем это нужно, к чему это в конце концов приведет, но держался. И оказался прав. Потому что спустя месяца три неожиданно все успокоилось, и даже переменилось. Теперь посмотреть на него приходили рабочие из других цехов, разумеется те, кто имел право свободно передвигаться мимо всевозможных постов. Приходили даже с других кораблей.


Отгадать причину такого интереса к своей персоне Рост сумел далеко не сразу. Но все-таки сумел, когда подслушал какой-то разговор, который при нем повели на едином пурпурные бригадиры и некая довольно крупная, очень красивая, как павлин, пернатенькая ящерица. Лицо у нее, надо признать, было выразительным, мимика богатой, взгляд умным, и при этом глаза отливали чуть не всеми цветами радуги, но не из-за фасеточного строения, а из-за необычного хрусталика.


— Так это и есть ваш разудалый производственник? — спросила ящерица. И получила ответ, что, мол, не ошиблась. А Ростик сделал законный вывод, что ящерица не только обладает неким повышенным статусом среди здешних пурпурных, но и относится к женскому полу. В общем, на выслушанный ответ ящерица еще раз спросила:


— А как он увеличивает скорость созревания молдвуна?


И снова выслушала на редкость вежливый ответ, что никто этого не знает, даже само это существо... под названием «люд». После чего ящерка еще с полчаса присматривалась, как Ростик работает, а затем, грациозно повиливая хвостом, ушла куда-то, и многие из пурпурных смотрели ей вслед со смешанным чувством облегчения и зависти. Из этого тоже можно было сделать разные выводы, но Рост отказался от попыток понять, что же действительно произошло на его глазах, оставив это до более благоприятных времен. Теперь он почему-то не сомневался, что такие времена скоро наступят.


Должно быть, то же почувствовали и другие пурпурные «коллеги», потому что теперь его стали гонять совершенно немилосердно, даже те, кто раньше не проявлял к нему особой придирчивости. Например, его все чаще стали посылать со свежим молдвуном в ясли для новорожденных викрамов.


Вообще-то дрожжевыми грибками викрамов не кормили, эта пища ценилась гораздо выше, чем те растения, которые можно было производить гидропонным способом. Но для маленьких рыболюдей приходилось делать исключение, потому что другого питания, производимого на фермах плавающего острова, они не усваивали. Хотя, конечно, могли, вероятно, употреблять и мясо, но оно было слишком дорого, дешевле было кормить их молдвуном.


Поэтому Росту приходилось теперь три, а то и четыре раза в сутки нагружать металлическое корытце, установленное на колеса, и переть всю конструкцию, вес которой иногда превышал полторы сотни килограммов, через две палубы вниз, чтобы попасть в детский питомник рыболюдей. Охранники тут его уже знали и даже перестали придираться, что он, мол, не очень активно работает, когда сообразили, что ему приходится делать все одному, изо дня в день.


Довольно скоро его стали узнавать и рыболюди, вернее, те няньки из викрамов, которые были приставлены к малышне. Сначала, глядя на этих мощных, до четырех метров, теток с хвостами, Ростик очень опасался, что одна из них с голодухи либо по природной ненависти к тем, кто живет не в воде, подпрыгнет и утащит его своими мощными ручищами в темную неизвестную глубину, чтобы загрызть акульими зубами. Но потом сообразил, что эти няньки были выдрессированы куда лучше, чем другие викрамы, либо были как-то изменены, может быть, тем же способом, что и рабы, чтобы не вредить почти беззащитным викрамчикам. А значит, явных признаков агрессии не проявляли. Тогда у него случилась парочка знакомств с этими самыми викрамшами, хотя на их писк и треск, в которых лишь с трудом можно было узнать слова на едином, он отвечал, должно быть, невпопад, и его единый был для них так же трудноразличим, как и их для него. Но он дошел уже до такого состояния, что ему приятно было разговаривать пусть даже и с такими чудными и чуждыми существами.


И таким вот странным образом он выяснил кое-что интересное. Во-первых, как викрамы поняли по вкусу и цвету воды за бортом кораблей, они идут к одному из самых больших континентов, который контролировали губиски. И второе, сам Валламахиси существенно перестраивался, потому что получил в войне с людьми слишком сильные повреждения. А с десяток одиночных кораблей экономичным и очень долгим способом отправили куда-то еще, чтобы попытаться хоть как-то отремонтировать или разобрать на металл.


Примерно такое же переформирование предстояло и всей командной верхушке Валламахиси, разумеется, тем, кто остался в живых. Теперь неведомые вожди цивилизации пурпурных рассматривали командиров этого плавающего острова как некомпетентных неудачников, проигравших войну гораздо менее развитым существам — людям. Но до этого Ростик уже и сам мог бы додуматься. Его способность делать выводы, пользуясь самой малой исходной информацией, постепенно к нему возвращалась.


И вот наступил день, когда его, чуть более активного, чем обычно, даже слегка успокоенного привычностью обстановки, посетили еще более высокие начальники. Как всегда, после кратковременного сна и кормежки Рост снимал наросший в верхней части чана урожай молдвуна, балансируя на узенькой площадочке вокруг горловины, и вдруг снизу раздался повелительный оклик на изумительном, почти человеческом по произношению едином:


— Раб, спустись, чтобы я посмотрел на тебя вблизи.


Ростик чуть не выронил свой совок — что было бы печально, потому что он непременно утонул бы в грибковой массе, и чан, скорее всего, закис бы, — но удержал лопатку и обернулся. Снизу на него смотрело сразу пятеро. Двоих Ростик знал — это было цеховое начальство: один из пурпурных недомерков, глава над всеми бригадирами, и одна пурпурная старуха, исполняющая роль главного технолога цеха. Третьей была как раз та самая пернатая ящерка с радужными перьями и необычными глазами, которая уже разок приходила и даже задавала вопросы. Четвертым был пурпурный гигант с тяжелым ружьем в руках, закованный в мощные доспехи, похожий на двара в боевом облачении. А вот пятый... Ростик почувствовал, что если будет к нему слишком внимательно присматриваться, то может и с площадки свалиться — такая от этого существа исходила аура мощи, власти и жестокости.


Это было очень странное существо, смахивающее на каменную глыбу, поставленную на невысокие, но довольно устойчивые ноги, почти человечьи по форме, только измененные в пропорциях, с двумя хлипкими ручками, какими трудно было даже пищу подносить к проему, обозначающему, вероятно, рот, находящийся в верхней трети торса, лишенного головы... Но не лишенного глаз, хотя Росту понадобилось все его воображение, чтобы понять, что эти два темно-зеленых пятна, словно наросты мха, забившегося в глубокие впадины, и есть, возможно, настоящие глаза.


Лишь оценив это существо зрительно, Рост понял, что приказ, который он воспринял как окрик, пришел к нему телепатически. В этом и была отгадка небывалой его четкости: это существо не говорило — оно внушало Росту мысли, а уж он сам по какой-то причине воспринимал их как произнесенные вслух.


— Господин? — он отозвался одним словом, произнесенным тем не менее вслух. Быстро спустился и вытянулся перед непонятным существом, хотя впервые за все время, что помнил себя тут, испытал искушение по-человечьи поклониться.


— Ты и есть человек? — снова телепатически спросила каменноподобная глыба на ножках. Теперь она казалась очень высокой, почти в три метра, возвышаясь над самыми рослыми из пурпурных гигантов.


Рост почему-то обратил внимание, что если кожа по всему туловищу этого гиганта напоминала камень, то на ногах, которым, видимо, приходилось чаще и больше работать, например при ходьбе, она казалась почти обычной, пусть и грубоватой, но розовой, насыщенной сосудами и красной кровью.


— Я Рост, человек.


— Пошли, — приказала глыба на ножках, и они двинулись куда-то наверх, к солнцу, которого Ростик не видел, должно быть, последние два года.


Он шел, опустив голову, всем видом стараясь показать, что примирится с любым исходом, хотя отчетливо понимал, что ничего очень страшного ему не угрожает — не для того такие шишки появляются в вонючем дрожжевом цеху, чтобы отправить его к праотцам, для этого хватило бы одного солдата с недвусмысленным приказом.


Они действительно вышли на верхнюю палубу, и Рост на миг даже замер, вдохнув полной грудью свежий соленый воздух, подняв лицо к солнцу, чтобы побольше впитать его тепла и восхитительного света. Но тут же получил изрядный толчок в спину от солдата, шагающего сзади. Они снова пошли, теперь уже по палубам, которые показались Ростику бесконечными из-за его слишком долгого пребывания в замкнутых, подпалубных залах.


Потом они поднялись на какие-то мостики на настоящем лифте, причем ящерка вполне дружелюбно, чтобы все поместились в не очень широкую кабину, поднялась на задние ноги. Шагая над угольно-черным, гибким навесом из непонятной ткани, снова возникшим после сражения с людьми над кораблями, к возвышающимся впереди, как небоскребы, главным надстройкам Валламахиси, Рост вдруг вспомнил, что этот навес был, собственно, раскинутой как можно более широко системой фотоэлементов, вырабатывающих электроэнергию с помощью солнечного света.


Ему показалось, что когда-то он уже раскрыл эту загадку, но потом забыл о ней, как забыл и о самом навесе, создающим теперь у него странное ощущение оторванности от всего плавающего острова. И еще попутно ему вдруг пришло в голову, что демонстрировать излишнюю проницательность по-прежнему опасно.


Они действительно пришли к главным надстройкам Валламахиси, но вошли не в самый высокий из «небоскребов», а в довольно невзрачную пристроечку в стороне, обшарпанную и с неровными зазубринами, оплывшими от жара после взрыва, который люди сумели устроить неподалеку от этого места. Тут они миновали три офицерских поста, которые тем не менее не посмели остановить каменноподобное существо, лишь вытягивались в местной позе подчинения и внимания, а потому довольно скоро оказались в огромной зале... Вернее, в кабинете, который был консольно вынесен вбок от этой надстройки, так что открывался вид на три стороны, словно из большого антиграва. В центре этого зала в очень удобном на вид, обитом мягчайшей замшей кресле сидело... нет, все-таки скорее висело еще более странное существо, имеющее отдаленное сходство с глыбой на ножках, только у него уже не было ни ног, ни рук, а в проем, заменяющий этому существу рот, было вставлено что-то, похожее на небольшую насосную систему. Как и по бокам, к нему было подсоединено, словно к дрожжевому чану, два трубопровода, висящих на довольно широких присосках.


Едва они вошли, глыба на ножках согнулась в подобии поклона, хотя наклониться это существо было не способно по своему строению. И тут же оно начало транслировать какую-то мысленную передачу... Только Ростик ничего не понял, не потому даже, что речь велась на незнакомом языке, а потому, что была очень быстрой. Он сбился уже с третьего-четвертого слова и больше не пытался разобраться в докладе, который доставивший его сюда начальник делал еще более высокому начальнику.


Единственное, что Рост понял, что глыбу на ножках зовут несупеном, а того, кто висел в кресле, — чегетазуром. Но слова были слишком далеки от любых значений на едином, чтобы понять их происхождение.


А потом начался какой-то кошмар. Рост даже упал на одно колено, потому что не был способен удержаться на ногах, но и оказаться коленопреклоненным не хотел... Потому что существо в кресле обрушило на него мощный ментальный удар, который полностью раскрыл его, словно устрицу, выпотрошил сознание, внушил страх, даже ужас, и одновременно — омерзение.


Природу последнего своего ощущения Ростик не понял. Зато он понял, что обследование — а это было именно обследование его сознания, его психики и общих его возможностей — завершилось довольно быстро. Если бы оно оказалось долгим, его бы пришлось пристрелить, потому что он был бы ни на что не годен.


А потом с нечеловеческой ясностью, свойственной ментальной речи каменноподобных глыб, возникло едва ли не удивленное мнение:


— Почему его не уничтожили?


— Саваф-то-Валламахиси, чтобы изучать возможности тех, кто доставил нам такие хлопоты, — отозвалась приведшая Ростика глыба на ножках. Первое словосочетание очень походило на обращение, и Рост, все еще с замутненным болью сознанием, поднял голову, чтобы взглянуть на этого Савафа.


— Пинса, — кратко отозвался Саваф, — кто нашел это существо?


Пинса, или глыба на ножках, не ответила или ответила так, что Рост не успел этого понять, но главное внимание Савафа неожиданно обратилось к пернатой ящерице. А она, оказавшись в поле ментального изучения Савафа, прямо заискрилась от радости, потянулась, как кошка, которую гладят, и едва ли не замурлыкала.


— Лодик, ты... — дальше Рост снова не понял, лишь разобрал, что ящерку скорее похвалили, чем от читали. Что-то в таком духе: — Ты хорошо служишь своей несупене.


— Он каким-то образом поднял производительность грибного чана, и это было непонятно, — ответил Лодик.


Только теперь, вслушиваясь в слова, которые частично возникали в его сознании, частично звучали на самом деле, Ростик понял, что ошибся: ящерка как раз был аналогом мужчины. То есть этот Лодик был как-то связан с глыбой на ножках, которую Саваф назвал Пинсой, которая определенно относилась... Да, к женскому полу, если человеческое понимание пола вообще было применимо к этим каменноподобным существам — чегетазурам и несупенам.


— Саваф-то-Валламахиси, какие будут распоряжения в отношении раба?


— У него странное сознание... Наверное, его все-таки стоило бы уничтожить. Но раз это не было сделано сразу, теперь, пожалуй, отправьте его выискивать рыбные косяки. Наши рыбаки в последнее время доставляют городу немало разочарований вместо продукции.


Несупена Пинса снова попробовала было склониться, но ящероподобный Лодик крутанулся волчком и вышел из кабинета. Ростик сумел подняться на ноги и, не поворачиваясь спиной к чегетазуру, тоже вышел. Тут его уже ожидал все тот же солдат.


Когда спустя четверть минуты в приемной показалась несупена, она, не обращая внимания на Ростика, кратко приказала ящеру:


— Найди кого-нибудь, кто объяснит рабу, что он должен делать.


— Будет исполнено, — отозвался Лодик, и его подвижная рожица едва ли не расплылась в улыбке.


Впрочем, Ростик сразу понял: Лодик так же, если не более сладко, улыбнулся бы, если бы этого человека приказали, например, четвертовать. А потому он просто вытянулся. Кланяться тут могли только очень высокие начальники, к которым человек, безусловно, не относился. Но, в общем, ему этого не очень-то и хотелось. После ментальной атаки, которую он испытал в кабинете чегетазура, он был способен или лежать пластом, или вот так стоять истуканом. Хотя, разумеется, предпочтительнее был бы первый вариант.


Сейнер был крайне странно устроен, в этом Ростик мог убедиться, когда они отходили от Валламахиси, по-прежнему движущегося своим курсом. На сейнере было слишком много пушек, хотя и небольших калибров. На нем была слишком большая команда, как на какой-нибудь канонерке. Но при этом у него были огромные трюмы и мощные холодильники, а потому Ростик все-таки решил называть это судно сейнером.


Командовала им женщина из губисков среднего роста, с очень пышной копной белых волос, которые она определенно не любила прятать под форменным, похожим на шлем колпаком из грубой кожи. Капитаншу звали Синтра, и она очень недоверчиво смотрела на Ростика, хотя того это мало заботило.


Для него гораздо важнее было выстроить сколько-нибудь доверительные отношения с Карб, почти человеческого роста пурпурной девушкой, насколько можно было судить, относительно молодой, тоненькой, производящей впечатление хрупкости и незащищенности. Именно Карб ящероподобный Лодик и подчинил Ростика как командиру, конвоиру и главному советнику в том, как бы устроить новую службу человеку на плавающем острове пурпурных.


При всей внешней хрупкости Карб оказалась довольно энергичной. Получив задание опекать непонятное существо, так похожее на губиска, но с другим цветом волос, глаз и кожи, относящееся к явным врагам, она долго звонила куда-то, пробовала отказаться, из чего можно было сделать вывод, что распоряжения пернатых ящериц уже можно было как-то оспорить, но, нарвавшись на отказ, бойко принялась за дело.


Первым делом, она приказала Росту вымыться, а пока он плескался под душем, раздобыла ему темно-серый комбинезон, в которых ходила половина пурпурных из палубной команды. Комбинезон оказался почти впору, только в поясе иногда трещал тканью, похожей на легкую брезентуху. Когда Рост привел себя в порядок, она отвела его в полупустую казарму, где обитали только пурпурные гиганты, из не самых смышленых и довольно неряшливых, и заявила, что спать несколько последующих дней ему предстоит тут. Здесь же в специальном шкафчике он мог держать личные вещи, которых, к обоюдному облегчению, конечно, не оказалось.


Потом она показала, где Ростику теперь предстояло обедать, и занялась выяснением времени выхода сейнера в море. Им пришлось ждать несколько дней, во время которых Рост был предоставлен себе, но пока не решался отходить от своей казармы — или кубрика? — слишком далеко. Все-таки он выяснил, что может ходить по «своему» кораблю почти всюду, где пускали среднего роста пурпурных. На другие корабли ход ему был запрещен, как и в машинное отделение, но он не слишком и рвался снова оказаться в вонючих подпалубных помещениях.


Чтобы быстрее сориентироваться, он отыскал подобие библиотеки и с помощью все той же Карб сумел получить для начала сборник старинных легенд пурпурных, скорее даже сказок, написанных на едином.


Ему казалось, что, зная произношение основных слов и общий принцип письменности, он сумеет в них разобраться, но не тут-то было. Он пытался научиться читать книги пурпурных почти два дня, пока не догадался попросить что-нибудь еще проще, что-то вроде букваря для продвинутых великанов губисков, которые по уровню своего развития относились скорее к детям, чем к нормальным особям.


Дело пошло быстрее, он выучил половину из почти восьмидесяти основных букв алфавита пурпурных и около двух десятков из почти сотни неосновных знаков. Но зато выучил их очень хорошо, даже попробовал каллиграфически воспроизводить их, когда его в подобии читального зала нашла Карб и коротко приказала:


— Все, люд, безделье кончилось, пошли работать.


Они перебазировались на сейнер, который почти сразу отошел от Валламахиси по меньшей мере километров на восемьдесят. На ночь глядя они не вылетали на разведку, но еще за час до того, как включилось солнце, Карб подняла Ростика, который отлично выспался в тесной, но неплохо вентилируемой каюте, где находилось еще с десяток пурпурных великанов, храпевших почти как люди во сне. И они, наконец, приступили к делу, заниматься которым ему приказал Саваф.


Это был обычный антиграв пурпурных, с пушечной башенкой наверху, с тремя загребными губисками из высоких, и одним пилотом, как очень быстро стало ясно, главным пилотом всех антигравов этого сейнера. Еще выяснилось, что на этом кораблике находится очень много летающих лодок, но Ростик, лишь чуть-чуть сосредоточившись, понял, что губиски не тащат трал за кораблем, а сбрасывают сети с воздуха, и потому главной рабочей силой тут были именно антигравы. Все узлы на тросах и сетях, которые при этом возникали в воде, разумеется, распутывали викрамы.


Вот последнее Ростика заинтересовало, поэтому впервые за все время плена он стал спрашивать, то есть подал голос самопроизвольно, а не отвечая на вопросы.


— Меня зовут Рост, — сказал он пилоту, поглядывая на него из правого пилотского кресла. — Мне хочется спросить тебя...


Пилот поежился, бросил на Роста неопределенный взгляд и вдруг вполне добродушно отозвался:


— Спрашивай.


— Почему нам приходится ловить эту рыбу, когда имеются викрамы?


— Очень просто, — отозвался пилот. — Когда они находят приличный косяк, они тут же пытаются по есть как следует, даже с запасом... А потом теряют активность. — После паузы добавил: — Кроме того, командиры считают неправильным, если рыболюди сообразят, что сумеют самостоятельно прокормиться в море. Какой тогда для них останется интерес в службе на Валламахиси?


Ответ был не только дельный, но и откровенный. Рост облегченно улыбнулся. И это, как ни странно, растопило лед. Пилот кивнул, словно подтверждал что-то, и произнес вот что:


— Меня зовут Джар, я главный по залову рыбы на кораблике, с которого мы взлетели.


Он так и сказал — «залову», словно это было что-то особенное. А может, и в самом деле. Ведь вылавливание рыбы для перенаселенного плавающего города, постоянно нуждающегося в продуктах питания, да еще в сообществе пурпурных, с их жесткой иерархией, должно было выражаться именно в таких вот формах самоидентификации.


— А про меня, наверное, тебе уже рассказали, откуда я и чем раньше занимался, — сказал Рост и посмотрел на пилота.


Джар, немного удивленный, не сводил с Роста внимательного взгляда. Он хотел понять, что творится в душе этого странного, обросшего волосами по всему лицу чужака, который, похоже, не понимал, что сдает самый главный для себя тест — окажется ли полезен для их города, достаточно ли гибок и умен, чтобы встроиться в существующую структуру?


А Рост со смешком, от которого отвык за время рабства на гидропонных и грибных фермах, понял, что Джар сейчас на его стороне, что пурпурному захотелось, чтобы Ростик этот тест сдал. И наилучшим образом. Из-за этого Рост вдруг обрел уверенность, что не просто сдаст, но благодаря такому к себе любопытству, едва ли не дружескому интересу, сумеет все сделать куда лучше, чем от него ожидалось.


И тогда на него стал потихоньку, незаметно, но все ощутимей, накатывать один из сильнейших, какие он только помнил, приступов предвиденья. Еще не всезнание, которое без тренировки и ментальной сосредоточенности было невозможно... Но уже предвиденье.


А пока он стал думать, сколько в том, что он так старался, так мучительно иногда пытался прорвать завесу неопределенностей, было от желания удивить своих боловских друзей, слегка выпендриться перед ними, заслужить какое-то особенное их участие, и сколько просто от природы. Сейчас, когда он даже забыл, каково это — видеть будущее, он мог думать о своих друзьях, оставшихся в Людомире, и о себе, прежнем, почти спокойно. Он снова улыбнулся и негромко оповестил Джара:


— Все будет хорошо, Джар, вот увидишь.


Они поднялись над сейнером, бороздившим довольно глубокие, зеленоватые волны океана, а потом Рост чуть не вскрикнул — так сильно на него подействовал привычный диск света под антигравом от отражающегося в воде солнца, стоящего над головой, в зените. И еще он почти сразу понял, что сейнер идет немного не в том направлении, что нужно. Он даже положил руки на рычаги управления.


— Не трогай, — напряженным голосом отозвался пилот.


Рост пожал плечами и поудобнее устроился в тесном кресле. Потом проговорил:


— Не знаю, где тут восток и запад... — Сообразив, что последние слова произнес не совсем правильно, почти по-человечески, коротко добавил: — Лучше направляйся вон туда.


Показал рукой. Джар нахмурился:


— Мы подходим к площадям, занятым плавающими водорослями. Значительных косяков тут не бывает.


— Тебе водоросли нужны или рыба?


Джар хмыкнул, как иногда хмыкал Антон, и изменил курс. Теперь они пошли над водой на довольно значительной высоте, метров триста. Для того чтобы лететь чуть быстрее, этот эшелон был в самый раз, но на нем Ростик плохо разбирал, что тут творилось с рыбой, поэтому он попросил снизиться метров до пятидесяти. Понятие «метра» у Джара не оказалось, но он послушно приспустился, пока Рост не попросил его выровнять лодку.


Они летели не очень долго, чуть больше получаса, отдалившись от сейнера километров на сорок, и в направлении почти параллельном курсу Валламахиси, когда Рост уверенно оповестил:


— Здесь.


— Что здесь? — не понял Джар.


— Здесь находится самый большой из ближайших косяков.


— Тут не может быть рыбы, — мотнул головой пурпурный. — И никогда не было, потому что...


— Он прямо под нами, — терпеливо, как ребенку, пояснил Ростик. Джар насупился, потом что-то прокричал на языке своего племени, сбросил скорость и совсем опустился к воде. Сзади послышалась возня, какие-то негромкие команды, и в воду полетела небольшая кошелка на длинном тросике. Они пролетели всего-то километра полтора, как вдруг сзади послышался какой-то негодующий, даже возмущенный вопль. Джар дрогнул: — Доставай!


— Не могу, — отозвались сзади, — она переполнилась.


— Так что же мне... до корабля ее волочь? — взорвался Джар. — Доставай, говорю.


— Я уж и горловину затягиваю, а она... не затягивается, переполнена же!


Джар плавно развернулся и пошел вбок. Потом опомнился, повернулся к Росту:


—Где кончается твой косяк?


— Вон там, — Рост опять махнул рукой, указывая направление, едва ли не противоположное тому, куда летел Джар. — Только до него километра три, он большой очень, я же предупредил.


Джар почти застонал, снова развернулся, потом осторожно, чтобы не лишиться кошелки, вывел машину с привязанным сзади хвостом, полным рыбы, из косяка. Снова спросил, уже осторожно:


— А теперь?


— Тут рыбы меньше, можно, наверное, и вытащить вашу снасть.


Пурпурные так и сделали. Затянули горловину, как-то подняли из глубины и поволокли по воде, вспенивая волны. Антиграв шел тяжело, словно волок за собой целый сейнер, не меньше.


— Ты как почувствовал рыбу-то? — спросил Джар с сильным акцентом, как говорил, должно быть, с приятелями, почти... простонародно, как подумалось Ростику.


— Почувствовал.


— А раньше сказать не мог? — вдруг разозлился Джар. Это было так... по-человечески, что Ростик рассмеялся. — Ну, чего смеешься?


— Я не знал конструкцию вашей сетки, думал, вы забрасываете снасти с двух антигравов, может, даже с трех.


— И с двух, и даже с пяти. Просто мы тебе не верили, взяли ту штуковину, с которой на разведку летаем. Понимаешь? С пробной сетью, которую... наполнить даже до половины обычно не удается. Она так сконструирована. — Джар помолчал, потом покачал голо вой, почти как Ким. — Хрень какая-то, никогда такого не видел, чтобы за милю прохода над косяком набить ее под завязку.


До сейнера они тащились почти два часа, потом возникли кое-какие трудности, чтобы завести фал от трала на приемное устройство сейнера, а когда все-таки сели на корабль, Джар пошел... жаловаться на Ростика, из-за которого, по его мнению, они чуть не потеряли пробную кошелку.


Рост воспринял это спокойно. Он сделал свое дело, а в том, что разведка оказалась так скверно организована, в общем-то, его вины не было. Довольно скоро на палубе показалась Карб, она хмурилась, все время постукивала стеком по сапожку, но не дралась, должно быть потому, что еще не успела даже дожевать что-то, а значит, только что встала из-за стола. Потом к Ростику, пристроившемуся под тенью от «их» гравилета, подошла Синтра с двумя какими-то пурпурными, в чинах настолько, что они даже выговаривали что-то капитанше.


— Ты чего устроил? — спросила Синтра, когда Рост вытянулся перед ней.


— Нашел косяк, как было приказано.


— Ты чуть снасть не порвал.


— Как не порвал, когда именно порвал! — возмутился один из подошедших с ней пурпурных.


Рост окинул его взглядом и понял, это был какой-то из местных трал-мастеров. И спецов по поиску рыбы. То, что Рост его «обскакал», и то, как легко он это сделал, теперь ставило его в невыгодное положение. Что он и пытался компенсировать упреками.


— Ерунда, — отозвался Рост, — снасть можно по чинить... Хотя, должен заметить, меня не ознакомили с ее конструкцией.


— Ах ты!.. — трал-мастер замахнулся.


Но сзади раздался уверенный и жесткий голос Карб. Трал-мастер опустил руку, зло зыркнул на Роста и ушел.


— Ладно, — решила перейти к делу Синтра, — куда нужно держать курс, чтобы?..


Тут уж вперед вышел Джар, память у него оказалась отменной, даже в этих безбрежных, кажущихся абсолютно непроницаемыми для ориентировки пространствах он чувствовал направления совершенно свободно. Он быстро выложил угловые координаты относительно их курса, расстояния и даже, кажется, определил способ оптимальной доставки выловленной рыбы к сейнеру. Синтра его выслушала, кивнула.


— Хорошо, так и сделаем. А ты, — она повернулась к Ростику, — так и знай, наверх все равно пойдет докладная о твоем... твоей безответственности.


Рост послушно опустил голову. Он знал, что результаты этой пробы его возможностей все равно должны были, так сказать, запротоколировать. Пусть уж лучше там будет сказано, что он перевыполнил свое задание. Уж очень ему понравилось после двух с лишним лет рабства летать над морем.


Синтра повернулась, чтобы идти на мостик, отдавать распоряжения о смене курса и подготовке к лову. Но ее остановила Карб.


— Может, мы с этим... — она указала на Ростика, — полетаем в округе. Пусть еще пару косяков отыщет. Если он такой ловкий, можно будет и другие сейнеры сюда вызвать.


— Ты сама хочешь с ним теперь летать? — все еще хмурясь, спросила Синтра.


— Теперь-то я его и на шаг от себя не отпущу, — твердо решила Карб. — Я не против.


Рост едва не разулыбался. Теперь эти ребята говорили в его присутствии только на едином. Это имело какое-то серьезное для него значение, хотя... Об этом рано было еще рассуждать.


— Куда же я вас посажу? — взъерепенился Джар.


— Я сяду рядом с тобой, — резковато ответила Карб, — а его посадим в башенку.


— Там пушки, туда не полагается сажать тех, в ком мы не уверены... Вдруг он пальнет?


Карб внимательно посмотрела на Роста. И решилась.


— Не пальнет. У него теперь другая роль, и он это понимает не хуже нашего. — Она еще раз подумала. — Впрочем, на всякий случай сними оттуда пушки.


Теперь Рост отлично понял, почему Джар так цыкнул на него, когда Рост потянулся к рычагам управления, боялся, что Рост может вывернуть из его рук машину и разбить ее о воду.


— А Моичи?


И тогда, снова мобилизовавшись, почти незаметно для себя, Рост сообразил, что речь идет о летающих прозрачных китах. Для убедительности Джар пояснил:


— Я без башенных пушек от них не отобьюсь, сожрут они нас.


— Обещаю, что не стану палить без команды, — сказал Рост негромко. — И прозрачных китов тоже сумею отогнать, если их будет не слишком много.


Карб и Джар уставились на него, словно он никогда прежде с ними не разговаривал и они даже не подозревали, что он это умеет.


— Кто поверит обещаниям раба? — проскрипел Джар, но как-то неубедительно.


— Обещаешь? — переспросила Карб. Повернулась к Джару. — Ну, если он нарушит свое слово, тогда его можно будет убить. А очень большого вреда он все равно не нанесет.


Джар заворчал, уже внутренне признавая, что деваться некуда, придется довериться этому чудному чужаку. Потом оповестил:


— Тогда — что? Сменим загребных и полетели? — снова в его тоне прозвучали очень простонародные нотки.


Карб кивнула и пошла к антиграву, чтобы занять свое место. Рост облизнул губы, потому что ему вдруг захотелось пить, но последовал за ней. Кажется, он уже видел, куда пилот сунул фляжку с водой, а может, даже разбавленным каким-нибудь местным соком, хотя сомнительно, что на Валламахиси, где всего было очень мало, имелись какие-нибудь фрукты, из которых имело бы смысл давить сок. А если они и имелись, то оставались недоступными летчику такого невысокого ранга, как Джар.


Информацию о том, что есть какие-то «ненадежные», которую ему очень хотелось бы обдумать, следовало оставить на потом. Но сама эта мысль как-то согревала, внушала надежду... Пусть пока и призрачную.


Кажется, все началось с того, что Ростик почувствовал, причем довольно неожиданно, что море изменилось. Цвет, направление, рисунок и характер волн — все стало другим, более знакомым и в то же время более чужим. Ну, что волны изменились по сравнению с теми, к которым он привык за месяцы поиска рыбы, было не удивительно. Но то, что волны имели другой цвет и вид по сравнению с теми, которые он видел у Людомира, было для него неожиданностью. Хотя, если подумать, все было правильно.


Дома-то море он видел в заливе, а это, что ни говори, совсем другое дело, чем океан. Да и вообще, если бы он не прожил несколько лет в Храме на самом берегу, когда другой интересной «картины», кроме волн и неба вокруг, просто не было, скорее всего, он бы ничего не заметил.


Его отношения с Джаром и, что более важно, с Карб к тому времени продвинулись уже настолько, что Рост смело обращался к ним. Причем иногда так, что они только ругались, потому что не могли ответить и на половину его вопросов. А треть из них даже не понимали. Но хуже всего было то, что огромное количество своих слов теперь плохо понимал и сам Ростик.


Даже не потому, что они звучали необычно, резали слух, а порой отрицали тот смысл, который он привык вкладывать в эти же слова на едином, например, когда на них говорили аймихо. А потому, что эти слова, в силу их не всегда ясного представления, вызывали такие странные идеи и, следовательно, такие необычные предположения, что Рост терялся, когда его просили пояснить, что он имеет в виду. Кажется, он стал к этому даже привыкать и в какой-то момент принялся думать, что если хорошо понимает, что хочет спросить, тогда идея сама по себе не интересна, и если он подумает, то самостоятельно найдет ответ на любой вопрос. Как, например, по поводу изменившегося моря.


Когда в таких случаях он приставал к Джару, тот только хмурился. Синтра вообще зыркала на него так, что он только вытягивался, как новобранец перед командиром, к чему привык еще в бытность свою бессловесным рабом. А вот когда он все-таки решался поинтересоваться о чем-либо у Карб, она обычно отвечала, хотя и не так, как он ожидал. Она вообще оказалась наиболее информированной из трех его новоприобретенных знакомых и в большей степени, чем Синтра или Джар, была склонна к рассуждению, не замыкалась на ограниченной задаче, и потому разговаривать с ней было интересно.


По поводу его замечаний о море, например, она ответила:


— Подходим к Вагосу, ты правильно заметил. Только ты об этом особенно не распространяйся, все и так на взводе.


— Почему? — снова поинтересовался Ростик. Они сидели, так сказать, за трапезой, ели свежевыловленных, только что хорошенько прожаренных с помощью солнечных зеркал рыбок-капистр, напоминающих крупных азовских бычков, вкуснее которых, пока они свежие, вообще не было.


— Там нас расформируют, — отозвалась Карб после паузы.


— Кого «нас»?


— Валламахиси. Все корабли, экипажи, и даже тебя это коснется, потому что... Наш общий командир, которого ты видел, тоже будет куда-то переведен. А значит, он может от нас отказаться, ведь мы выполняем не слишком ответственную работу.


И Карб отчего-то погрустнела. Хотя, как Ростик думал, подобные перетряски должны были часто происходить в динамичном, склонном к постоянному движению обществе губисков. Она, как обычная женщина, легко привыкала к постоянству и определенно хотела, чтобы добытые привилегии и удобства не ускользали. Поэтому она и расстроилась, решил Рост. Про себя он подумал, что ему-то бояться нечего.


Уж очень на него неприятное впечатление произвел чегетазур Саваф, да и «общий командир» несупена Пинса, которую имела в виду Карб, тоже не проявляла доброжелательности по отношению к Росту.


А еще, возможно, он так думал, потому что впервые сколько-нибудь успешно начал читать книжки. Разумеется, пока самые простые, для детей, скорее даже для несмышленышей. Но и из них узнавал много любопытного.


Например, он узнал, что губиски, или пурпурные, как он обычно их про себя называл, бывают трех видов. Первым видом, наиболее влиятельным, были г'меты, почти всегда занимающие офицерские должности, маленькие, чрезвычайно подвижные, с которыми лучше было не связываться, потому что, помимо способностей к суггестии, они не были склонны заводить долговременных отношений. Это Ростик понял и из наблюдений за короткими пурпурными, и из текстов, которые прочитал. Они даже браки между собой не поддерживали, кажется, им это было не нужно, или они вообще плохо относились к детям. Иногда для не очень определенных целей иных из г'метов выбирали несупены, но тогда, и только тогда они служили своим командирам очень преданно.


Следующими по влиятельности были губиски примерно человеческих размеров, габаты. Эти не очень любили физическую работу, в основной части, как понял Ростик, являлись интеллигентами — врачами, учителями, инженерами, редко торговцами, в том смысле, в каком в цивилизации пурпурных вообще существовала торговля. Эти были уже в большей степени, чем г'меты, склонны к долговременным отношениям, почти в половине случаев вступали в супружество, но браки их часто распадались, потому что менять партнеров было знаком «избранности». Но даже в распавшихся семьях они продолжали опекать своих отпрысков, которых иногда оказывалось довольно много, потому что женщины-габаты вообще рожали чаще других.


Последней, третьей разновидностью пурпурных были гиганты, или п'токи. Вот они, как правило, охотно работали физически, особенно мужчины, из них получались неплохие, насколько Рост мог судить, военные, а самые толковые даже входили в нижний офицерский корпус, и не только в армии, но и в гражданских областях. Из них часто выходили надсмотрщики или бригадиры для ламаров, квалифицированный обслуживающий персонал, строители и даже конструкторы. Они чрезвычайно любили детей, причем не только своих, увеличенных габаритов, но и от г'метов или габатов. Обычно они жили большими, сложными, многосоставными семьями, и если кто-то из этих семей добивался на каком-либо поприще хоть некоторых успехов, обычно «тащил» за собой весь свой клан, чего у других губисков почти не бывало.


Еще в тех же книжках Ростика очень заинтересовали ярки, или ярк, то есть он встречал и несклоняемую форму определения этих существ. Это и были те самые пернатые ящерки с очень ясными, завораживающе-красивыми глазами. Эти существа были теплокровными, живородящими и определенно находились в каком-то родстве с дварами, вот только из этих примитивных книжек не совсем понятно было, в каком именно. Про них довольно много было написано. Их главной особенностью было то, что якобы они обладали свойством животной левитации, умели падать почти с любой высоты, не разбиваясь, а наиболее тренированные даже зависали в воздухе, подпрыгивая с места.


Они пользовались каким-то необъяснимым влиянием на несупенов, но обычно хорошие ярки — хотя и непонятно было, что вкладывалось в это понятие, — уходили служить уже чегетазурам. Тем самым каменноподобным уродам, которые получались из несупенов.


Чтобы получить чегетазура, несупена обычно выхолащивали, обрубали его коротенькие ноги, уродливые ручки и вживляли какие-то не очень понятные приборы. Чегетазуры после определенной подготовки и тренировки составляли костяк всей этой довольно сложной, развитой по Полдневным меркам цивилизации. Обычно чегетазуры жили очень долго, многие века, иногда доходило до тысячи лет, но вот что с ними было потом, Ростик, как ни рылся в книжках, не узнал. Возможно, дело было в том, что набор этих самых книжек являл удручающее отсутствие серьезных трудов. А может быть, ему следовало научиться читать получше, чтобы понимать тексты, которые могли просветить его в этих вопросах.


Но вот что интересно, для всех несупенов, определенно, существ не слишком приспособленных для существования в естественных условиях, целью, и смыслом жизни, и даже высшим предназначением было одно — стать чегетазуром. Этого Ростик не понимал. Хотя ему в какой-то момент начинало казаться, что можно объяснить это стремление стать увечным уродом, не способным даже еду поднести ко рту, именно долгой жизнью чегетазуров. Ведь несупены, какими бы влиятельными и развитыми они ни были, редко жили дольше трех-четырех столетий.


А потом все вдруг изменилось, и весьма радикально. Началось с того, что почти половину кораблей, составляющих Валламахиси, как-то ночью оторвали от плавающего острова и увели на север, насколько мог судить по своим, человеческим представлениям Ростик. Потом и оставшиеся корабли через пару дней разбили на несколько групп, и тут же все сейнеры были возвращены на базовый корабль, потому что, как сказала Синтра, теперь стало не до рыболовства.


Ростика вернули в ту же казарму, в которой он обитал сразу после того, как его выдернули из дрожжевого цеха, и, к его удивлению, туда же переселили часть тех губисков, с которыми он привык иметь дело, а именно Карб, Синтру и Джара. Там же оказалось немало надсмотрщиков и даже три ярка. Эти держались особняком. Да и губиски теперь стремились оставаться каждый сам по себе, откровенно рассматривая окружающих как конкурентов.


Их корабль стал формировать небольшую эскадрилью из антигравов, в которую входило два треугольных крейсера, с десяток обычных легких машин и с полдесятка грузовых леталок с двумя котлами. Команды почти на всех этих машинах были уже укомплектованы, и не составляло особого труда догадаться, что они должны были послужить транспортом для тех, кого начальство решило перевести куда-то на другое место службы, сняв с корабля.


А спустя еще дня три Карб вдруг ввалилась в казарму расстроенная до такой степени, что даже не застегнула все пуговицы и пряжки на комбинезоне либо специально их разорвала, выражая крайнюю степень отчаяния. Рост, как обычно, читал что-то, но, заметив ее, подошел и сделал приглашающий к разговору жест рукой. Обратиться к габату без этого жеста считалось серьезной формой неподчинения.


— Чего ты хочешь? — Карб действительно была расстроена, она уселась на табуретку и принялась укладывать личные вещи, которых у нее было на удивление немного, в мешок, чем-то напоминающий солдатский сидор, только побольше размерами и не из брезента, а из легкой и прочной кожи какого-то морского существа.


— Получила новое назначение?


— Переводят на другой корабль, — Карб судорожно, почти по-человечески, вздохнула. — А это значит, что начинать придется с самого низа, не иметь своей каюты, спать в казарме, как тут. — Она осмотрела помещение, в котором было больше коек, чем свободного пространства.


— А если бы Пинса оставила тебя при себе, тебе бы не пришлось начинать... с начала? — снова спросил Ростик.


— Разумеется, я бы сохранила и свои преимущества, и свое звание, и даже, возможно, свой пост.


Про пост, который занимала Карб, Ростик ничего не знал, ему казалось, что последние месяцы пурпурная девушка только и делала, что возилась с ним, с Ростиком-человеком. Но, вероятно, у нее были и какие-то другие обязанности.


— А про меня ты ничего не знаешь?


Карб подняла на Ростика горячий от бешенства взгляд. Но сдержалась.


— Кажется, тебя решили оставить при корабле, уж очень ты ловко рыбу ищешь. Без покровителя не останешься.


Она так и сказала — «без покровителя», а это значило... Ничего это не значит, решил Ростик, останусь вечным наездником в мелких рыборазведческих командах при каком-нибудь другом чегетазуре. И тут же понял, что его это не устраивает. Нужно было что-то делать, причем срочно.


— Куда отправляют Пинсу? — спросил он. Карб, как ни была она зла, вдруг поняла, что он спрашивает не просто так. Хотя ко всем возможным вариантам развития, которые мог бы предложить Ростик, отношение у нее было весьма скептическим.


— Разумеется, она остается при Савафе. Ему без нее не обойтись. — Карб помедлила, потом все-таки закончила: — Но Савафу из несупенов придают только ее, быть отставленным с большим позором просто невозможно.


Спрашивать про Савафа было бессмысленно. Это были уже такие сферы из иерархии пурпурных, в которые еще недавний раб, а может быть, и нынешний, просто с чуть большей свободой перемещения по кораблю, вмешиваться не смел. Тогда Ростик сказал твердо, даже немного грубо:


— Не можешь устроить мне встречу с Пинсой?


Карб подумала, посмотрела на Ростика:


— Что ты задумал?


Он очень побаивался, что его способность к предвиденью не проявится, но она неожиданно возникла легко и ярко и даже почти безболезненно, как во время самых лучших, самых удачных тренировок, которые ему устраивали аймихо.


— Хочу поговорить.


— Дела ей другого нет, как только болтать с тобой, — буркнула Карб с самым что ни на есть простонародным выговором, частенько свойственным габатам. Но отложила свой мешок и куда-то ушла.


Читать дальше Ростик не мог. Он отложил книгу и просто ждал, полулежа на своей койке. Он хотел бы добиться большей определенности в своем предвиденье. Но ее не было, он не знал, что случится с ним, чем он будет заниматься на новом месте, в чем окажется его выигрыш, если он сумеет остаться при Савафе с Пинсой. Но какой-то выигрыш у него при этом определенно должен быть, это он чувствовал твердо.


Потом его вызвали по внутренней связи, и, когда он пришел на верхнюю палубу, ему показалось, у него возникает дежа-вю, потому что у края платформы, в стороне от корабельных надстроек, его ждал ярк Пинсы. Тот самый, что вытащил Ростика из дрожжевой фермы. Теперь-то Ростик отчетливо видел, насколько Лодик молод и, пожалуй, предприимчив. Иметь такого союзника было бы неплохо с любой точки зрения, но особенно теперь, когда Ростик едва ли не случайно для себя затеял собственную игру, пусть мелкую, но, возможно, такую, от которой для него многое зависело.


Около Лодика находился какой-то г'мет, невыразительный, длинноволосый и, как показалось Ростику, очень злой по той причине, что их всех расформировывали, и потому, что его оторвали от какого-то дела, которое казалось ему более интересным, чем разговоры с Ростом.


Для начала Ростик поклонился, потом выпрямился и стал ждать. Меньше других терять время был склонен Лодик. С необычным, свистящим акцентом, свойственным яркам, он приказал:


— Говори.


— Я Рост, человек... — договорить не дали.


— Мы знаем, что ты такое, — длинноволосый г'мет едва не визжал, впрочем, высокий голос в их среде считался признаком начальственного положения, вот его-то он и демонстрировал.


— Прости, что отнимаю время, — промямлил Ростик, — но я хотел бы остаться с Саваф-то-Валламахиси, в его команде, и, разумеется, с несупеной Пинсой, которая остается служить ему.


— Ты ему сказала? — бросил красноватый от злости взгляд на Карб незнакомый г'мет и повернулся к Ростику: — Это невозможно... Вернее, зачем ты нам?


— Я умею искать то, что скрывают пространства, — произнес Ростик. — Скрывает не только вода, но и леса, пустыни, даже недалекое будущее.


— Это нас не касается, — буркнул длинноволосый г'мет и повернулся, чтобы уйти.


— Падихат, почему ты так говоришь? — внезапно спросил Лодик.


Все замерли. А Лодик, неторопливо повиливая хвостом, подошел к Ростику, вгляделся в него.


— Я могу указать место, куда направят Савафа-то-Валламахиси, — отозвался Ростик, — если мне дадут карту континента, к которому мы движемся.


— Этого не знает даже Пинса, — неопределенно сказала Карб.


— В силу каких-то причин, которые неясны даже мне самому, я умею искать, — повторил Ростик. — Не больше, но и не меньше.


Ярк вдруг вломился в сознание Ростика, причем так грубо и эффективно, что человек даже присел. Это было больно, это было мучительно, в чем-то это было даже хуже, чем обследование, которое когда-то учинил ему Саваф.


Когда красная пелена боли немного рассеялась, Ростик понял, что Лодик шлет кому-то ментальный доклад. Впрочем, не составляло особого труда догадаться, что общается он с Савафом. Обмен информацией был очень быстрым, Ростик не понял даже трети тех сигналов, которые использовали оба ментата. Единственное, в чем он был уверен, что главную нагрузку этого разговора взял на себя Саваф, и это наводило на некоторые мысли... Например, немного понятнее становилось, почему разрыв связей с командирами для многих пурпурных был делом мучительным и почему перевод под другое командование отбрасывал их, так сказать, к исходной точке карьеры. Ведь обучение такому общению было делом долговременным, и каждый из чегетазуров обучал наиболее приближенных к себе подчиненных собственным навыкам ментального общения, другой чегетазур использовал бы другие приемы, воздействовал на другие центры мозга, может быть, работал в иной частотной полосе сигналов.


— Саваф говорит, — озвучил результаты своего доклада Лодик, — что сейчас ты пройдешь небольшой тест. Если ты не справишься, от тебя избавятся.


В сознании Ростика вдруг зрительно и довольно явственно возникла карта, словно бы он действительно видел ее воочию. Разумеется, давление на сознание стало еще грубее, но оно уже не было внезапным, Ростик мог даже выпрямиться и почти вернул собственное мышление... Все, нужно соображать, решил Рост, иначе действительно выстрелят в затылок и сделают вид, что другого решения не было.


Карта была ясной, хотя и выполнена по обычным законам губисков, тем самым, для расшифровки которых людям потребовался не один год. Но с этим Ростик уже умел справляться. Он осмотрел ее.


Какой-то участок суши, который попадал в поле этой карты, представлял собой часть континента, куда губиски шли на кораблях. На берегу этого континента стоял город, даже цепь городов, вытянувшихся вдоль моря, численность которых определенно составляла два-три миллиона разнообразных существ, но... Это было не то, что требовалось искать. Саваф спросил с каким-то подвохом, его не интересовал город.


И тогда Рост вдруг понял, что кусочек суши где-то далеко на западе от этого города, может быть, в четырех тысячах километров, выглядит чуть более теплым, именно теплым... Хотя непонятно было, как он мог в этой ментальной проекции видеть не только карту, но и определять на глазок расстояния, раньше ему такое не удавалось. Это вообще было уже за пределами человеческого сознания, на это не всегда были способны даже аймихо.


Кусочек суши, который выглядел теплым, стал увеличиваться, словно зрение Ростика приобрело способность мощной подзорной трубы. Потом он заметил в выбранном участке что-то блестящее, это было озеро, нет, скорее море по размерам не уступающее Каспию на далекой Земле... Потом с южной стороны этого озера возникло что-то, похожее на линию, она горела, двигалась и несла смерть. Линия фронта, решил Ростик, только с кем тут сражаются губиски, причем так упорно, так ожесточенно, с использованием таких мощных армий, по сравнению с которыми войны человечества выглядели пустячной стычкой?


И вдруг он понял, что Савафа интересует только один кусочек этого фронта, неподалеку от берега. Именно за этот участок ему и предстояло отвечать, там он и будет командовать войсками, бьющимися с неизвестными врагами губисков.


Рост закачался, он истратил слишком много сил и на восприятие карты, и на поиск этого района, примыкающего к озеру. И еще, пожалуй, он действительно сам разобрался в том, что видел, потому что Саваф так сформулировал свое ментальное послание, что по нему невозможно было ничего понять, дополнительных смыслов эта связь не несла.


Ростик почувствовал, что способен снова видеть и Карб, стоящую сбоку от него, и Падихата, и, конечно, Лодика, который по-прежнему внимательно вглядывался ему прямо в глаза. Потом ящер сделал странное движение головой, словно глотал очень большой кусок пищи, и бодро оповестил:


— Ты прошел испытание, Рост-человек. Саваф приказал тебе собирать пожитки. Ты принят в команду и отправляешься с нами.


— А я? — тут же спросила Карб. — Я лучше других умею с ним обращаться...


— И ты, и даже Синтра с Джаром, — ответил юноша-ярк и отправился к надстройкам корабля. Уже на ходу, не оборачиваясь, он добавил: — Вылетаем под вечер, так что у вас достаточно времени на сборы.


Вагос оказался куда больше, чем Ростик предположил, ментально разглядывая карту, которую ему оттранслировал Саваф. Город насчитывал не сотни тысяч, а более десяти миллионов жителей. Он протянулся вдоль берега иногда узкой полосой, всего-то в несколько сотен шагов, иногда вгрызаясь в континент своими строениями, башнями, дорогами и искусно пробитыми каналами на многие километры. В целом, наверное, это выглядело красиво.


Жаль только, что, когда они подлетали к Вагосу на крейсере, на котором летела Пинса, Роста поставили к котлу с другими п'токами, многих из которых он не знал. Но даже если бы знал, грести от этого было бы не легче, нагрузку нормального рослого работяги с него никто не снимал. Да, возможно, Ростик и сам не согласился бы, пока не упал бы без сил. К сожалению, сил этих оказалось немало, и он проработал почти весь путь до города, а когда все-таки его сменили, рассматривать что-либо было уже поздно, солнце выключилось, и ничего, кроме редких очагов света, ни внизу, ни по сторонам не виднелось.


Они приземлились часа три спустя и сразу принялись обустраивать помещения для Савафа, которые оказались просторными и гулкими, потому что мебели в этих высоких белокаменных стенах почти не было. Лишь стояли какие-то-столики, сундучки и, разумеется, ложе чегетазура.


Потом, уже далеко за середину ночи, сумели устроить спальню Пинсы, куда немедленно удалился Лодик, разразившись плаксивыми причитаниями, которые должны были всем подряд, и Пинсе в том числе, внушить, что он расстроен скромностью дворца, который им выделили, хотя Рост считал, что жилье, где они оказались, было огромным и почти красивым. И уж, конечно, не шло ни в какое сравнение с теснотой любого из кораблей Валламахиси.


Довольно быстро, без всяких проблем, устроили на ночь Падихата неподалеку от спальни Савафа, а потом всех п'токов и рабов с ними вместе отправили спать в общую казарму, которая мало чем отличалась от обычной конюшни, если бы в цивилизации пурпурных имелись лошади.


А поутру опять начались хлопоты по обустройству на новом месте. Ростик старался помогать, как мог, особенно потому, что Карб странно на него поглядывала, да и Джар со своей Синтрой все время оказывался неподалеку и демонстрировал придирчивость. Но если у них как раз были какие-то заботы, то у самого Ростика их очень скоро почти не оказалось. Вернее, его, конечно, гоняли бы в хвост и гриву, чтобы он носился по всему дому как остальные рабы, но он ушел помогать командам антигравов, и о нем забыли.


Помимо устройства виллы, действительно чрезвычайно похожей на какой-нибудь дом богатого и знатного римлянина времен расцвета Империи, его заинтересовала новая раса рабов, которых он не видел на Валламахиси. Вернее, наверняка видел, но находился тогда в таком затуманенном состоянии, что не мог этого вспомнить. Назывались они ламарами. И очень напоминали людей, просто до невероятия.


Вот только они были очень высокими, мускулистыми, и у некоторых бросалась в глаза сильная нижняя челюсть. Они бы походили на рослых питекантропов, если бы у них имелись волосы, но большинство было лишено даже бровей. А потом Рост решил, что когда-то волосы у этих рабов росли, но тех ламаров, которых он видел в новом доме Савафа, лишили этого украшения, исходя из гигиенических целей и чтобы психологически подчинить их, потому что отсутствие волос, как быстро стало понятно, в Вагосе рассматривалось как признак неполноценности. Чем это было вызвано, Рост пока не знал, а расспрашивать кого-либо по этому поводу не решался, опасаясь привлечь к себе внимание.


Еще у ламаров были очень большие головы, раза в два больше, чем у Ростика, с правильными по человеческим меркам черепами, глаза с плошку размером, почти всегда с темной радужкой и вертикальным, окрашенным темной зеленью зрачком, и руки почти до колен. Кисть составляли, как правило, четыре пальца, но у некоторых, особенно у женщин, иногда имелся крохотный мизинец, которым эти существа чрезвычайно гордились и который использовали только для украшения какими-то специальными кольцами. Вообще, пятипалые могли рассчитывать на более уважительное к себе отношение даже со стороны пурпурных, и Рост заподозрил, что Саваф решил его ментально проверить, потому что его рука имела именно такое строение.


Гораздо позже, когда он уже научился разбирать невразумительную, построенную только на горловых звуках речь ламаров, даже когда они пытались говорить на едином или на языке пурпурных, он узнал, что пятипалые почему-то считались чем-то вроде «шаманов» или даже восхунами — еще одной чрезвычайно редкой антропоморфной расой, относящейся, по-видимому, к чему-то среднему между губисками и аймихо.


Но в целом ламары были совершенно несчастными существами, неопрятными и склонными к неожиданным депрессиям. К тому же, несмотря на все внешние признаки силы, они быстро уставали, так что даже Ростик казался более вынослив, а потому от п'токов им приходилось терпеть разного рода подковырки, иногда совсем не безобидного свойства.


Рост как попробовал жить вместе с пурпурными гигантами, так с ними и остался, хотя некоторые из них косились на него, но, в общем, слишком уж серьезно не задевали, должно быть, и до их казармы докатилась весть, что этого непонятного, похожего на габата дикаря прихватил с собой сам Саваф.


Как только ситуация позволила Ростику хоть немного приодеться, он попробовал выйти за ворота поместья, окружающего виллу Савафа, и, к его неожиданной радости, его выпустили беспрепятственно, приказав только обязательно присутствовать за ужином. Это действительно было важно — не оказаться нечаянно в числе беглецов, а использовать предоставленную свободу максимальным образом.


От виллы Савафа до ближайших городских окраин Вагоса нужно было пройти не больше двух, может быть, трех километров, зато потом начинались сплошные улочки, такие узкие и грязные, что иногда по ним и пройти было невозможно — ящик с отбросами, выставленный за дверь из какого-нибудь дома, перегораживал ее совершенно, и без риска испортить одежду нечего было и думать форсировать такую преграду. Почему жители города так поступали, Ростик не знал, но надеялся, что эти ящики кто-то должен убирать, что, кажется, и происходило, хотя он ни разу не стал свидетелем такой операции.


В ближайшей части города обитали преимущественно ярки, только более ободранные и менее красивые, чем Лодик, да еще стики — чрезвычайно похожие на тех кузнечиков, с которыми люди вынуждены были сражаться в первые же недели после переноса Боловска в Полдневную сферу. Оказалось, что этих самых стиков имелось с три десятка разновидностей. Тут были и прозрачные, и богомолы, как привык их называть про себя Ростик, и с темным хитиновым покровом, используемые для разных ремесел, то есть приспособленные для тонкой работы, и прочие... На едином они почти не говорили, очень редко удавалось встретить особь, способную издавать звуки, похожие на язык пурпурных, которого Ростик не знал, поэтому общение свелось к нулю. Еще его чрезвычайно интересовали — и пугали одновременно — существа, которых все называли вас-смерами. Они были похожи на морских слизней, то есть совершенно неопределенные по форме, напоминающие скорее несколько склеенных кусков полупрозрачного мяса, чем функционально устроенное существо, без заметного деления тела на ноги, руки, туловище и голову. Но, когда было необходимо, из них каким-то образом выходили пучки длинных отростков с очень неприятного вида отверстиями на их кончиках. Они почти всегда пребывали в состоянии какой-то отстраненности, любили греться на солнце, иногда сплетались в клубки, но главная особенность, отчего их все сторонились, заключалась в том, что из этих самых «пальцев» они умели стрелять довольно сильным плазменным шнуром, словно из ружья пурпурных. Вас-смеры всегда были солдатами и редко подпускали к себе кого-нибудь, кроме ярков. Однажды Ростик даже увидел, как вас-смер выстрелил в стика, который, по мнению слизня, недостаточно быстро и почтительно уступил ему дорогу.


Разумеется, в Вагосе имелись и другие расы, но Ростик слишком плохо ориентировался в обстановке, чтобы проявлять интерес к кому бы то ни было, тем более что этим он рисковал в ответ получить удар копьем, ножом или нарваться на выстрел из пистолета. Оружия, кстати, в городе было немало, но кроме стражи города, состоящей из пурпурных с незначительным количеством вас-смеров, остальные горожане носили его скрытно, в складках одежды либо на теле, и догадаться о нем Ростик не мог бы даже в трансе всезнания.


Хотя, в общем, это его не очень интересовало. Потому что уже в третью свою исследовательскую экспедицию по городу Ростик, ведомый каким-то странным ощущением, обнаружил не что-нибудь, а публичную библиотеку. Он даже сумел проникнуть в нее, минуя стражу, должно быть потому, что его приняли за какого-нибудь экзотического губиска, но книги выдавать отказались, даже когда он на своем едином объяснил, кто он такой, где обитает и кто его господин.


А добраться до книг очень хотелось, потому что библиотека была неплохой. Тут имелись и свитки, и кодексы, почти похожие на книги его родного человечества, и книги из пластинок тонко обработанного дерева, и даже плиты каменного литья, на которых хранили свои знания Шир Гошоды.


Пришлось обратиться к Падихату, тот перетолковал это дело с Лодиком, и спустя несколько дней Пинса дала по все той же цепочке разрешение, которое выразилось в широкой, с ладонь, металлической пластинке, служащей своеобразным залогом за взятые для чтения книги и одновременно знаком разрешения пользования библиотекой одному из челядинов поместья Савафа, которым Ростик номинально являлся.


Вот тогда-то Ростик почувствовал, что мир вокруг может быть не только тупо-враждебным, но и интересным. Он просто утонул в книгах, которые пытался читать, и действительно, все точнее проникался грамотой на едином, пусть даже понимая иные трактаты с пятого на десятое.


Но постепенное изучение устройства цивилизации пурпурных, которая не очень отличалась от земных образцов времен античности, вывело его на одну любопытную загадку. Вернее, на две, но обе, как подозревал Ростик, были довольно близки. Первая загадка, которая не давала ему покоя, заключалась в том, что губиски, как оказалось, вели постоянную, длящуюся тысячи лет войну с какими-то металлическими полурастениями, создающими что-то похожее одновременно и на города, и на лабиринты. Войны эти велись с переменным успехом, но всегда на полное уничтожение противника.


Второй вопрос, ответа на который Ростик не мог получить из книг, заключался в простой формуле — почему такая в общем-то небогатая цивилизация, как пурпурные, сохраняет чегетазуров? Ведь это требовало огромных усилий, сумасшедших расходов и совершенно невероятного труда. По сравнению с земной цивилизацией, Ростику приходило на ум только одно сравнение — строительство пирамид. Но даже обдумывая сходство этих двух культурных феноменов, он не сумел продвинуться вперед ни на шаг.


Старых чегетазуров, которые полностью утрачивали контактность, свозили в какое-то особенное место и продолжали кормить через специальную воронку, за ними ухаживали, даже, кажется, обеспечивали развлечениями, если под этим термином подразумевать усилия особенным образом обученных ярков, которые должны были только думать, но так, чтобы чегетазуры могли их понимать. Ни от самих окаменевших, уже трупообразных великанов не приходило никакого ответного сигнала, ни от ярков, которые их развлекали, не было никакого проку. И все-таки такая система существовала, более того, это почиталось делом священным, и покушаться на ее устои было кощунством.


О Ростике, между тем, забыли окончательно, возможно потому, что у Савафа имелись другие, более насущные задачи. Поэтому Рост решил сделать еще один ход, разумеется, всего лишь для того, чтобы получить доступ к тем книгам, которые пользователям его статуса в библиотеке не выдавались.


Однажды он выпросил у Падихата несколько металлических «шрапнелин», так здорово напомнившим ему Одессу, что он даже зубами заскрипел, когда пришла пора с ними расставаться, и купил на рынке пару свитков, похожих на папирус, две кисточки и палочку туши. А потом засел в укромном месте сада и за пару недель сочинил трактат, излагающий методику поиска рыбы. В нем он пересматривал основные стереотипы, которыми пользовались капитаны вроде Синтры, и описывал свои методы, обобщая, так сказать, опыт службы в качестве поисковика.


Когда он закончил это сочинение, изложенное очень простыми письменами на едином, он призадумался, что делать дальше. Для начала он набело переписал его, стараясь избегать слишком уж смехотворных ошибок в каллиграфии. А потом отправился посоветоваться с Джаром.


Известие, что Рост сочинил целый свиток о разведке косяков рыбы, Джара испугало. Как он пояснил, существовало правило, по которому сочинение любого автора должно быть представлено в ближайшую библиотеку специальному, имеющемуся для таких проблем цензору. И до его одобрения даже копировать собственный труд никто не имел право. Пришлось Росту врать, что он не просто переписывал, но улучшал свое сочинение, и после этого срочно отправляться в библиотеку.


Тут его познакомили с сухим, стареньким г'метом, который принял его труд, едва удерживаясь от грубостей. Еще раз довольно пристрастно расспросив Ростика, кто он и откуда, кому принадлежит и куда направлять отзыв, г'мет все-таки его отпустил, но несколько дней Роста не оставляло подозрение, что он попал в сложное положение, с которым, возможно, не сумеет справиться.


А потом его вызвал к себе Саваф. Разговор будет неприятным, решил Ростик, когда увидел, что не только Пинса, Лодик и Падихат решили присутствовать на этой аудиенции, но и пара каких-то незнакомых ярков и даже еще одна несупена, возле которой столбами возвышались два стражника из вас-смеров.


— Кто надоумил тебя писать? — спросил Саваф своей беззвучной речью, одновременно вызывая у Ростика в сознании видение первых строчек его трактата.


— Я хочу быть эффективным в том, к чему у меня есть способности, — ответил Ростик. — А я умею искать. Поэтому попробовал разобраться в теоретической части поисковой задачи...


— Или ты слишком умен для раба, — буркнул Саваф, обрывая Ростика, — что опасно, или... придуриваешься.


— Прошу извинить меня, — вмешалась чужая не супена, — но подделать то, что создал этот... это странное существо, называющее себя Ростом, невозможно. Он действительно слишком умен для раба.


— Посредством этого трактата многие трал-мастера научатся лучше искать рыбу, неужели это плохо? — спросил Рост, принимая самый невинный вид.


— Ты знаешь, что думать тебе не положено. Есть другие, более достойные, кто думает! — взрыкнул Саваф.


— Они не умеют искать так, как умею я.


— Ты споришь? — казалось, Саваф потрясен. — Ты споришь?!


— Никоим образом, господин, — тут же отозвался — Ростик, вытянувшись в позе подчинения. — Я лишь хотел...


— Тем не менее следует признать, что существо по имени Рост оказалось полезным, — вдруг довольно мягко проговорила чужая несупена. — В совете нашего района города решили, что наказывать его следует не слишком строго. Но что действительно необходимо, так это предупредить, чтобы он больше ничего втайне не писал. Если у него возникнут какие-либо мысли, он должен доложить об этом своему господину, а потом получить разрешение у главного цензора той библиотеки, в которой он пользуется книгами.


Рост тянулся изо всех сил, демонстрируя полное согласие.


Саваф протранслировал чужой несупене — или несупену? — что-то с такой скоростью, что даже ярки не смогли этого понять, а потом чужак с охранниками удалился, заставив всех обитателей виллы Савафа расступиться. Чегетазур, не двигая глазами, лишь перенося поле своего внимания, вгляделся в каждого из оставшихся в кабинете и вдруг почти добродушно известил:


— Что ты ищешь в библиотеке, люд?


Очень велико было искушение задать чегетазуру те два вопроса, ответы на которые Ростик не находил, но он сдержался. Лишь пояснил:


— Я хотел получше выучить язык губисков, научиться писать на едином и еще... Да, еще я хотел овладеть каллиграфией.


Саваф чуть дрогнул, лишь спустя пару секунд Ростик понял, что чегетазур веселится. Потом каменноподобный обратился к Пинсе:


— Проследи, чтобы этому странному типу выдавали те книги, которые позволительно читать губискам и даже яркам. Мне будет интересно, что он учинит в следующий раз... Да, еще предоставь ему возможность жить более комфортно.


— Найти подругу? — спросила Пинса. — Правда, где мы найдем такую, как он?


— Если найдется что-то похожее на него, — ото звался Саваф, — пусть она живет с ним, как это получается у п'токов, от которых этот малый недалеко ушел.


Потом минуты стали падать почти с физическим ощущением тревоги. Все ждали. Внезапно Саваф сказал, но так, что у всех, даже у Пинсы, как показалось Ростику, холодок прошел по коже:


— Я буду следить, чтобы ты... люд, не использовал полученные знания нам во вред. — Он снова помолчал, наконец добавил: — И оставь надежду когда-нибудь вырваться отсюда. Ты тут и умрешь.


— Это мое главное желание, — ответил Ростик традиционной формулой согласия, и аудиенция была завершена.


Возвращаясь в свою казарму, которую, ему теперь следовало покинуть, чтобы перебраться в боковую пристройку виллы, где у него впервые за последние годы появилась возможность уединиться, Рост отчего-то подумал, что Саваф все просчитал куда точнее, чем сам Рост сумеет когда-либо об этом догадаться.


По сути, он добился лишь того, что из голодного раба ему предложили стать рабом сытым, располагающим кое-какой свободой, имеющим право пользоваться библиотекой, даже, пожалуй, разрешили писать другие свитки на не очень сложные и важные для этой цивилизации темы... Но все равно оставили рабом. Беспросветно, безнадежно, бессрочно. Но раз так, он должен был разрушить этот план, добиться того, чтобы к нему изменилось отношение, может быть, даже позволили создать колонию людей... Но что дальше? Жизнь и любая работа на благо этой цивилизации была и будет капитуляцией, если не хуже. Например, тихим предательством, коллаборационизмом.


Следовательно, он должен, должен был найти дорогу, которая вернет ему свободу. Хотя и не знал, что для этого можно было в его положении сделать.


Не прошло и пары дней после того, как Ростик получил «повышение», когда рано поутру в его каморку ввалилась целая компания. Это были Карб, г'мет Падихат, который весь пыжился от важности порученного ему дела, и ярк Лодик.


Падихат был нагружен какими-то свертками, свитками и даже вощеными дощечками. Нести все это ему было тяжело, он то и дело что-то ронял, и тогда Лодик укладывал эти вещи в подставленные руки Падихата, балансируя хвостом.


Больше всего Роста заинтересовало, конечно, почему Падихат не заставил нести свою ношу кого-нибудь из рабов, но на всякий случай он выпрямился в стойке, демонстрируя ожидание и полную послушность. Как ни удивительно, внутренне он уже приготовился к чему-то, что должно было существенно изменить ту жизнь, которую он вел последние три недели. Так и оказалось.


Падихат высыпал принесенные книги на небольшой столик, который находился в каморке, вероятно, с начала времен, и с заметным облегчением растер руки. Потом обратился к ожидающему Росту:


— Ты не понимаешь, люд, — голос его звучал напряженно, но все-таки не зло, — эти книги и карты я не имел права выпускать из рук.


Значит, он незаметно читает мое состояние, решил Ростик.


— Правильно, — согласился Лодик и с каким-то странным выражением, собрав вполне иронические морщинки в уголках своих выразительных и красивых глаз, осмотрел Падихата.


Он повернулся к двери и негромко, на грани человеческого слуха, каркнул какое-то вполне птичье слово. В дверь протиснулся один из охранников габатов, который втащил в жилище Роста конструкцию, которую с полным правом можно было считать креслом для ярка. Лодик сделал нетерпеливый жест, габат поставил кресло под окном, ярк тотчас уселся, причем его лицо оказалось в тени, а вся фигура Ростика, если бы он теперь расположился перед столиком, попала в поток света из окошка. Впрочем, поверхность столика тоже была отлично освещена.


— Я должен, человек, — заговорил ярк, как только охранник удалился, старательно чеканя шаг, то есть на ходу выражая почтение, — научить тебя читать наши карты и дистанционно находить, что нам нужно.


— Мне кажется, ему такое не под силу, — буркнула Карб на языке пурпурных, но Рост ее понял, недаром он в словарях этого языка разбирал не только графику слов, но и их фонетику.


— Посмотрим, — легко отозвался на пурпурном же Лодик и внимательно посмотрел на Ростика. — Саваф-то-Валламахиси считает, что ты не силен в наших символах, тебе придется научиться понимать их очень хорошо, либо...


Он не договорил, но то, что он имел в виду, было для Ростика не самым хорошим вариантом.


— Причем быстро, — буркнул Падихат, с брезгливо-мученическим видом усаживаясь на кровать Ростика, потому что сидеть больше было не на чем.


Ростик даже мельком пожалел этого г'мета, хотя кровать у него была очень чистая, со свежим бельем, которое меняли чуть ли не через день, без малейших признаков всякого рода насекомых, с покрывалом из плотной ткани, которая превращала его лежанку скорее в удобный диван, чем в место сна для низшего существа.


— Пусть вообще покажет, на что способен, — проговорила Карб опять на пурпурном.


Рост открыл рот, чтобы ответить ей, но закрыл, не издав ни звука, потому что сообразил, что этим слишком отчетливо покажет, насколько успешно он учит природный язык губисков. Лодик посмотрел на Ростика, его ироничные складки у глаз стали еще резче, он все понял, но не выдал этот маленький секрет человека.


А не ведет ли этот пернатый ящер какую-то свою, непонятную пока игру, подумал Ростик. Интересно, в какой мере он самолично добивался того, чтобы учить человека, и в какой мере выполнял приказ Савафа?


— Раз задача ясна, можно приступать, — решил Лодик и раскрыл перед Ростиком первую из карт.


Она была простенькой лишь по сравнению с теми, которые Ростику еще предстояло изучать. Сравнительно с теми картами, которые когда-то достались человечеству в Боловске как трофейные, это был настоящий шедевр — точный, многослойный, с выдержанными расстояниями, угловыми ориентирами, с превосходной шкалой, позволяющей определять проходимость территории пешим ходом... И еще в ней было что-то, что позволило бы Ростику, если бы он сумел в нее вникнуть, узнать о цивилизации пурпурных много нового и важного.


Ростик принялся думать, воображать предметы, ориентироваться на местности, оценивать расстояния и прочее в том же духе. Карта оказалась чрезвычайно насыщенной, уже часа через два его мозги буквально перегрелись, заклинили настолько, что он даже не регировал на подсказки Лодика.


Он отвалился на табурете от ярко освещенного солнцем стола и вздохнул. Он был интеллектуально нокаутирован, как у него бывало только во время уроков, которые ему когда-то давали аймихо. Но тогда они поддерживали его своей энергией, помогали продержаться подольше, сделать еще шаг вперед. Теперь же его не поддерживал никто. Наоборот, как ему казалось, Падихат всеми силами старался ему мешать, а Карб, сидящая сбоку и тоже поглядывающая на карты, разложенные перед Ростиком, демонстрировала полное равнодушие к тому, что и как у него выходило. Наконец Лодик произнес:


— На сегодня достаточно. Завтра, надеюсь, ты будешь в лучшей форме, чтобы понимать то, чего не понимал сегодня.


И ушел, оставив принесенные карты и свитки в комнате Ростика. С ним вместе ушли Падихат и Карб. А у дверей в комнату Ростика неизвестно откуда появился часовой из габатов. Впрочем, сторожил он, скорее всего, именно карты, а не самого Роста, которому вполне было позволено покидать комнату или возвращаться в нее, когда вздумается.


Лишь под вечер пришел еще один раб, из ламаров, который принес приказ, который он выговорил с ужасающим, рыкающим акцентом:


— Ярк-господин приказал тебе вернуть сегодня же все книги, которые ты принес из библиотеки.


— Почему? — не понял Ростик, но ламар не был способен ответить на этот вопрос.


Поразмыслив, Рост и сам понял, что Падихат, как ответственный за обучение, просто не хотел, чтобы человек растрачивал внимание и способность сосредотачиваться на такие вещи, как посторонние трактаты. Учить его Лодик был склонен всерьез, может быть, даже жестче, чем это выходило у аймихо. И Ростику оставалось только подчиниться.


Он сдал книги, принес извинение библиотекарю, что не сумел понять последние тексты, и высказал предположение, что впоследствии их можно будет снова как-нибудь почитать, на что получил ответ, что этого, скорее всего, не будет. Значит, о новом положении Роста тут уже знали.


На следующее утро Лодик снова появился в каморке Роста, на этот раз только с Карб, потому что Падихату это почти бессмысленное просиживание на кровати раба казалось делом в высшей степени скучным и потому что человек вызывал у него только презрение и брезгливость. На этот раз Ростику пришлось работать более сосредоточенно... А спустя неделю ему показалось, что перспектива вернуться пусть не на гидропонную ферму, а хотя бы в дрожжевой цех выглядит чрезвычайно заманчивой. Очень уж трудно было делать то, что от него требовал Лодик. Ростик просто валился с ног после каждого из этих уроков, полностью истощенный, вымотанный так, словно несколько суток перед этим таскал тяжеленные тачки, а может быть, и что-нибудь похуже. Только усталость накапливалась теперь не в его мускулах, а в нервной системе, в его способности думать, как иногда начинало казаться, в самом центре его естества, что в русской традиции называется душой.


И лишь спустя несколько недель этого каторжного — во всех смыслах — труда Ростик вдруг осознал, чем это вызвано. Он придумал такую схему, причем догадывался, что не слишком дал волю воображению, то есть не слишком ошибается. Дело было в том, что, несмотря на систему публичных библиотек, на Вагосе существовала как бы слоистая система знания. Первый слой, наиболее легкий для прочтения и вполне демократичный, был зафиксирован на основных языках цивилизации — едином, пурпурном и еще на двух других — в виде текстов. Но теперь Савафу для того, чтобы грамотно использовать Роста, требовалось передать ему второй, скрытый от профанов слой знаний. И местная география, которой, по сути, учил Ростика Лодик, послужила лишь образцом их мышления, которое передавалось ему, как когда-то говорил отец, «с корочки на корочку», подразумевая мозги, осваивалась скорее суггестией, чем собственно словами и понятиями.


Так Лодик и перегружал его память, ассоциативные способности, вообще возможность мыслить. Если бы под руководством аймихо Ростик не выучил методику восстановления мышления посредством медитаций, он бы безусловно не выдержал. А так... Спустя какое-то время он даже вернул себе способность соображать, разумеется, в рамках уже выученных, вытверженных, добытых таким трудом знаний.


Вот только знания, которые он получал этим таинственным образом, довольно далеко уже отошли от собственно географии, а касались... Рост и сам не мог бы определить, что это были за знания. При всем при том, Лодик внимательно следил за Ростиком и читал его мышление иной раз крайне бесцеремонно. Вероятно потому, что, как быстро понял Ростик, перестал опасаться этого слишком большого, сильного и непонятного человека. Ведь именно тайные опасения были причиной того, что ярк выставил стражу перед его комнатой даже во время сеансов обучения, а при первом контакте привел с собой Падихата и Карб.


Карб по-прежнему являлась с Лодиком, но, как быстро понял Ростик, несмотря на великолепные способности ориентироваться, свойственные губискам, скоро перестала понимать смысл того, чему ярк учил человека.


Наконец наступил день, когда Лодик, прервав себя на полуслове, вдруг серьезно посмотрел на Ростика и спросил, чуть более шипяще, чем обычно:


— О чем ты думаешь, человек? — Он вообще до вольно редко обращался к Ростику по имени, но теперь не составляло труда понять, что свое обращение он ассоциирует именно с Ростиком, превратив знак его расы в имя собственное. Этим ярк как бы вызывал Ростика на откровенность.


— Думаю о многом.


— Поясни.


И тогда Рост, понимая, что плохо взвесил последствия того шага, который вынужден совершить, рассказал, что уже несколько дней размышляет о странном явлении под названием Дс-Хгрм. Только он не знает, то ли это некоторые существа, то ли явление природы. Лодик кивнул:


— Правильно, Рост. Саваф предсказывал, что ты должен подняться до этих высот, только он не предупредил меня, когда это произойдет. — Ярк помолчал. — Дес-Хигрем, как это звучит в произношении более близком к единому, это — «высочайшее». При желании ты можешь считать это следующим названием — «То-что-Существует».


Рост подумал, мобилизовав все свои лингвистические способности.


— Возможны другие переводы. Например, «душа и гармония».


— Или «смысл Высокого», — поддержал его Лодик. Он прочитал следующий вопрос в сознании Ростика и добавил: — Это существа, которые на ступень выше чегетазуров и которые составляют главную расу Брубена. Цивилизации, вернее, мира, который существует перед горами, окружающими ближайшую к нам ось Сферы. Они умеют через отверстие в Сфере выходить в космос, хотя это их не очень интересует. Знаешь ли, космос мертв... Куда более важные и интересные дела происходят здесь, внутри Сферы, на пример, у нас, в нашем жигенам.


Рост, почти не напрягаясь, понял, что «жигенам» означает некое подобие слова «царство», или, еще вернее, «княжество». Ту территорию, которую контролируют пурпурные, с ближними океанами, огромными континентами и частично даже с пространством, составляющим космос внутри Полдневной сферы. В отличие от Лодика, Рост не был склонен величать сферу с большой буквы.


— Следовательно, жигенам много... Как они покрывают освоенные пространства? — просил он.


— Есть раса летателей на ракетах, — пояснил Лодик, будучи не вполне уверен, что такие знания уже требуются его ученику. — Но они не слишком дружественны нам, поэтому... иногда мы пробуем летать сами.


Рост не сумел вспомнить, как выглядят эти существа, хотя был уверен, что не раз натыкался на их описание в трактатах, а Лодик тем временем продолжил:


— Они невелики ростом, могут долго обходиться без воздуха и обладают правильным мышлением, позволяющим не заблудиться в любых пространствах.


Рост хотел было добавить, что на краю его сознания существует странная идея о том, что помимо летателей, скорее всего, уже из Брубен-мира, существуют, вероятно, какие-то контрабандисты, способные летать где им вздумается, не вписывающиеся в имеющуюся систему. И что цивилизации Брубен-мира приходится сражаться с этими контрабандистами, возможно, физически устраняя их... Но не стал. Он почувствовал, что и так зашел слишком далеко.


Урок продолжился, но без свойственной Лодику безапелляционности. А на следующее утро ярк принес с собой новый набор книг и свитков, которые Ростик снова должен был выучивать чуть ли не наизусть. Но теперь он занимался этим почти с охотой. Он понял, что справляется и скоро знания, которые он накапливает, станут его собственностью, а не инструментом, посредством которого Саваф вкладывал в него что-то свое, подготавливая к какой-то необычной и сложной игре. Эти знания, как теперь казалось Росту, могли дать ему, человеку, какое-то преимущество, и не только перед чегетазуром, но и вообще... Ради этого стоило постараться.


Еще ему стало ясно, что помимо обозначенных, пусть сложным и весьма запутанным образом, областей существуют какие-то куски территории, вовсе не показанные на картах, даже самых подробных и аккуратных. Странная система картографии, избранная пурпурными, а скорее всего — чегетазурами, вполне позволяла это.


Но теперь способностей Ростика читать эти карты, находить в них смысл и просматривать почти любые детали, вплоть до причудливых изгибов рельефа или отдельно стоящих деревьев, хватало на то, чтобы за внешними нестыковками этого самого рельефа, территорий либо расстояний уловить такие вот «закрытые», спрятанные области.


Раздумывая над этой загадкой, Рост вдруг с удивившей его самого ясностью понял, что он не может расшифровать эти куски пространства, не способен увидеть, что же в них находится. Он, который, врабатываясь в карту, был иногда способен разглядеть пасущиеся стада антилоп или горбатых жирафов... вдруг не смог проникнуть через завесу, которая закрывала эти районы, словно через пелену, туман, окутывающий не только поверхность сферы, но и сознание Роста.


И тогда он стал в своих медитациях не только разгружать мозги, но и попытался раскрыть эту тайну, попробовал избавиться от этого тумана. Хотя почему-то все время думал, что в той ситуации, в какой он оказался, это было чрезвычайно опасно, буквально смертельно. Но остановиться уже не мог. Стоило ли учиться всему, что он постиг, стоило ли вообще избавляться от рабства, если не идти до конца в этой борьбе с пурпурными, чегетазурами и всякими прочими, которые еще могли оказаться у него на пути?


Однажды Лодик пришел к Ростику без сопровождающих. Это случилось уже ближе к тому времени, когда заканчивалось лето, третье по счету, которое Рост провел в плену у пурпурных. Конечно, в местной смене времен года Ростик пока не разбирался, слишком мало времени провел на Вагосе и вообще слишком мало обращал внимания на погоду, но и он чувствовал, что наступает другой сезон.


А возможно, причиной его понимания стал тот простой факт, что в изобилии появились фрукты. Например, подобие местного винограда, почти такого же вкусного, как на Земле. Здешние грозди были невелики, но зато имели самые замысловатые цвета — и оранжевый, и сероватый, словно облитый патиной, и малахитовый, попадались даже бесцветные, едва видимые в тени. Также появились дыни, но с привкусом персика и волокнистые, как абрикос. Они тоже были всех размеров и самых удивительных расцветок. Еще вволю появилось очень маленьких, но изумительно вкусных арбузов и огромных по человеческим меркам вишен. Но больше всего Ростику понравился странный фрукт с невыговариваемым названием, что-то среднее между ананасом, клубникой и поджаренным картофелем, очень сытный и брызжущий соком, растекающийся по телу тонизирующим хмелем.


Еще на рынке, куда Ростика иногда посылали в качестве переводчика при кухонной челяди, состоящей разумеется из ламаров, появилось огромное количество орехов, всяческой зелени, специй и зерновых. Тут были не только четыре основных человеческих культуры — пшеница, ячмень, рис и кукуруза. Тут имелись еще и другие, да в таком ассортименте и качестве, что Рост даже пожалел, что никогда не проявлял особого интереса к ботанике. Но определенно Пестель тут погряз бы в фундаментальных описаниях и исследованиях. А Ростику особенно изучать открывшееся имущество сельского хозяйства цивилизации пурпурных не удалось, потому что однажды Лодик, как было сказано, переступил порог его комнаты с таким выражением на мордочке, что стало ясно — назрели перемены, и очень значимые. Ярк, ничего не говоря, собрал все имеющиеся книги, и, когда это было сделано, комната Ростика вдруг предстала на удивление голой и неуютной. Тогда Лодик уселся в свое кресло.


— Тебя вызывают к Фискату-т'Загернаут, — выдал он, вероятно, полагая, что своей фразой все сумел разом разъяснить.


— Кто это такой? — спросил Ростик.


— Тот, кто решает судьбу Савафа, — пояснил Лодик.


По интонации, по несколько замедленной речи можно было судить, что ярк высказывает это определение в высшей степени осторожно.


— Зачем? — спросил Ростик.


— Кажется, они хотят, наконец, пристроить тебя к настоящему делу. — И тут же Лодик поднял руку. — Только не спрашивай меня, к какому. Я в такие сложности не вмешиваюсь, у меня более скромные задачи.


— Еще один тест? — все-таки не удержался от во проса Ростик, начиная переодеваться в свой самый чистый и красивый комбинезон. Благо, Карб сегодня не было, а то Ростик не знал бы, как и поступить.


— Это нечто, чего тебе следовало бы опасаться более всего, если бы ты понимал, что тебе предстоит, — туманно отозвался Ярк.


Сразу после завтрака в саду имения Савафа приземлился небольшой антиграв, за рычагами которого находились... Джар с Синтрой. Рост неожиданно обрадовался старым знакомым, но те были холодны. А спустя еще с полчаса появилась Пинса, которая, как быстро выяснилось, вместе с Лодиком должна была представить человека неведомому пока начальству, и они поднялись в воздух.


На этот раз Рост вполне толково, едва ли не как настоящий разведчик, оценил расположение и протяженность Вагоса. Оказалось, город не просто вытянулся вдоль моря, но состоял, как цепь из разных звеньев, из разнообразных районов. По сути, это были разные города, среди которых Рост, к своему удивлению, увидел место, явно выстроенное Шир Гошодами, а потом почти с ужасом понял, что значительную часть Вагоса, и не в одном месте, занимают комши, по крайней мере, их башни возносились так горделиво, словно стояли тут веками. А может быть, так и было, решил Ростик.


Пролетели они немного, километров сто, и оказались у подножия очень зеленого и пологого холма, до самой верхушки заставленного виллами чегетазуров. И тогда стало видно, что нынешний дворец Савафа по сравнению с ними действительно выглядел деревенской лачугой. Здания были не только изумительно красивы, но при них имелись бассейны, в которых гуляли искусственные волны самых необычных форм, и деревья тут не просто росли, а составляли сложные, почти архитектурные комплексы, так что и непонятно было, как же выглядели эти растения в своем природном виде, а уж о сети разноуровневых дорог и тропинок, декоративных строений и обилия разнообразного зверья, явно одомашненного, и говорить не приходилось. Попав сюда, Рост подумал, что впечатлительному человеку тут трудно было бы жить, первое время даже он, не слишком склонный к сентиментальности, несомненно провел бы, разгуливая тут, как в Эдеме.


Но очень многого Рост рассмотреть не успел, Джар с Синтрой посадили их гравилет на выложенную розовым и коричневым мрамором посадочную площадку, Пинса тут же выбралась наружу и в сопровождении Лодика двинулась к дому, виднеющемуся за высокими кустами с очень крупными, похожими на сирень кистями цветов. Рост последовал за ними почти строевым шагом, хотя никакой стражи поблизости видно не было.


Наоборот, парк, как и сам дворец, поражал безлюдностью и огромными пространствами, свойственными, скорее, уже какой-то храмовой, а не дворцовой, традиции. А возможно, это и был своего рода храм, вот только главное его божество было не абстрактным, а вполне реальным, и Ростику предстояло его увидеть.


Еще не войдя в сам дворец, Рост почувствовал ауру очень мощного сознания, тренированного, холодного, пожалуй что даже слегка бездушного, словно бы и не участвующего в этой жизни. Но тогда возникал вопрос — для кого же были созданы эти красоты паркового искусства, если самому хозяину они были малоинтересны? Впрочем, на этот вопрос, как и на многие другие, Ростик вряд ли мог получить ответ, он уже привык к этому и не слишком демонстрировал свое любопытство.


Они двинулись по бесконечной анфиладе комнат, и хотя Ростик не очень осматривался, вдруг он понял, что глядит на некий предмет... И не может от него отвести глаз. Предмет стоял на специальном столике. Собственно, по виду он представлял собой неясного назначения шкафчик с кнопками, от которого на проводах отходил некий шлем с клеммами, выведенными ровными рядами так, чтобы охватывать голову примерно человеческого размера. В передней части шлема, как раз напротив глаз, неярко светились небольшие оконца, в которых, если бы удалось этот шлем надеть, можно было бы увидеть... какие-то картинки в стереоскопическом исполнении, с очень правильными цветами и перспективой.


К счастью, у следующей же двери Ростика остановил стражник, вооруженный мечом, здорово смахивающим на римский гладиус, только со всякими завитушками и полудрагоценными камнями. Лодик чуть оглянулся и подмигнул Росту, словно предлагал ему подождать там, где его остановили. Сам он следом за Пинсой ушел куда-то дальше.


Рост тут же вернулся к странной машине и, оглянувшись на индифферентного стражника, быстро натянул шлем.


И тотчас его сознание раздвоилось. То есть умом-то он понимал, что находится во дворце неизвестного пока Фиската, но не мог, да и не хотел отвлечься от того мира, который видел и слышал перед собой посредством магического шлема. А видел он горы, озеро и совершенно невиданных, неизвестных животных, которые стадами бродили по этой... саванне. Подумав, Рост попробовал сделать шаг... И тут же понял, что упирается в край столика, на котором находилась чудесная машина, но в шлеме он этот шаг закончил, и никакого столика не было.


Тогда Рост только представил себе, что он... взлетает, взмахнув руками, как крыльями. И он действительно полетел, разом сделавшись не больше обычного сокола. Это было здорово! Ни о чем подобном Ростик прежде не знал, даже не подозревал, что такие штуки возможны. Но на сознание давило что-то, находящееся вне его способности оценивать ситуацию, что-то странное. То ли музыка, то ли просто волна, подобная несущей частоте в радио. Он попробовал представить, что она исчезает... И не смог, она была свойственна машине. Тогда Рост попытался сделать так, чтобы его сознание приспособилось к этому давлению, поддалось ему, приняло, фигурально говоря, требуемую этой машиной форму. И это ему удалось, хотя как человеку, а не губиску, это было не слишком удобно. Но чтобы ощущать этот полет, видеть этот выдуманный мир, слышать шум реки под собой, различать, словно в подзорную трубу, дали, лежащие вокруг него, стоило постараться...


Внезапно все исчезло. Шлем с его головы сдернула Пинса, поблескивая провалами своих глаз, она стояла перед ним и была очень сердита.


— Ты здесь не для того, чтобы обучаться... — она добавила еще одно слово, которое, как Ростик понял, означало чудесную машину. — Пошли, иначе хозяин рассердится.


На этот раз они прошли мимо стражи в тот зал, в котором Пинса с Лодиком уже побывали, и Ростик приготовился предстать перед чегетазуром Фискатом. Но... никого в зале не оказалось.


Пинса, впрочем, этим не смутилась, а вытянулась и стала, четко выговаривая слова, докладывать кому-то, кто, вероятно, незаметно наблюдал за прибывшей троицей.


А Ростик тем временем не мог прийти в себя от недавнего приключения. Он размышлял о том, каких бы высот достигло человечество, если бы у него были такие машины. Как просто и совершенно можно было бы обучаться самым удивительным вещам, как можно было бы поднять разум людей, и насколько разнообразнее стала бы их жизнь!


Внезапно он понял, что в его сознание вторгается тот, кого, кажется, следовало называть Фискатом. Вернее, Фискатом-т'Загернаут, потому что иные из чегетазуров очень ревниво относились к своим титулам, а концовка этого названия, без сомнения, представляла собой титул.


— У него явственная нам калибровка...


Но дальше Рост не понял ничего. Он очнулся только потому, что какая-то из пурпурных служанок, одетых в полупрозрачный комбинезончик, поливала его из кувшина холодной водой. Пинса стояла рядом, шагов с десяти на Ростика с заметным волнением смотрел Лодик. Они ждали, сумеет ли человек ожить, выйти из беспамятства после ментального удара, который обрушил на него Фискат.


А сам Ростик вовсе не думал о том, что его чуть не убил тот, кто хотел с ним «познакомиться». Он размышлял о... своем новом состоянии, пока не догадался, что с ним что-то сделали, причем без его ведома, словно его мозги были всего лишь инструментом. И в этот инструмент внесли... какое-то улучшение? Он не был уверен, что дело обстоит именно так, но каким-то образом стал гораздо лучше понимать состояние Пинсы.


Несупена уже не казалась ему непостижимым, едва ли не таинственным существом. Она была рядом и представляла собой вполне обычную смесь желаний и поступков, как прошлых, которые сформировали ее, так и настоящих, о которых она думала еще более явственно. Что же касается Лодика, тот вообще предстал едва ли не другом, хотя, конечно, с очень странной внешностью.


Они привязали меня к тем, кто будет теперь окружать меня до конца моей жизни, подумал Ростик. И очень старательно попытался не испытывать никаких эмоций по этому поводу.


Дальше все пошло быстро и не очень реально, словно во сне. Его под руки отвели к антиграву, на котором они прилетели к Фискату, усадили в самом спокойном месте, около тюков с топливом для котла, и больше не трогали. Перелет до виллы Савафа Рост проспал, а когда они прилетели, он уже был способен ходить без помощи рабов, хотя его и покачивало, словно он был под завязку напичкан какими-то наркотиками.


Саваф на краткий миг вторгся в его сознание, как это иногда случалось и раньше, а когда исчез, Ростик еще раз подумал, что стал более уязвим для подобных проникновений. Но зато теперь, после операции, которую с ним провернул Фискат, даже такие резкие вторжения не вызывали у него физической боли, а казались чем-то обыкновенным. Хотя по-прежнему вызывали весьма странное состояние, похожее на то, когда он вдруг употреблял на языке пурпурных слова, значение которых не всегда ясно представлял.


Через пару дней после возвращения от Фиската Роста отселили в город, в район, пролегающий между поселениями пурпурных и вас-смеров. Разумеется, на эти улицы часто заглядывали и ярки, а вот стики, к которым Ростик в предыдущие свои посещения города почти привык, тут не появлялись. Это наводило на догадку, что он оказался довольно далеко от места, где находился дворец Савафа, но насколько далеко и почему так случилось, он не понимал.


Его опять на некоторое время оставили в покое, никто к нему не приходил, он не получал никаких приказов, лишь раз в день неразговорчивая г'мета, которая даже не сочла нужным сообщить свое имя, приносила еду, такую же однообразную, как кормежка в казарме рабов.


Отлично понимая, что долго такое безделье не продлится, Ростик принялся изучать окружение его нового дома и с удивлением обнаружил, что обитает, по сути... в районе, окружающем некий аэродром. На него садились не только антигравы привычных конструкций, но и похожие на широкие, с небольшими крыльями ракеты на шасси, чтобы можно было при посадке использовать почти самолетную схему.


Эти корабли очень заинтересовали Ростика, но близко подобраться к ним он не сумел, потому что они охранялись куда лучше, чем иные из поместий чегетазуров. Зато пилоты этих полуракет-полусамолетов много времени проводили в окрестных барах, и Ростик, выпросив у приходящей г'меты немного денег, научился завязывать с ними общий разговор.


Пилоты имели странновато-зеленый цвет кожи, были росточком всего-то сантиметров восемьдесят, не больше, но оказались весьма разговорчивы и временами, если удавалось заплатить за их пиво, сваренное, кажется, из проса, становились дружелюбными.


Вот тогда-то у Роста с одной из пожилых женщин этой странной расы и состоялся весьма примечательный разговор. Ростик просто подошел к ней и на едином поинтересовался, верна ли его догадка, что все эти зеленокожие коротышки относятся к племени кваликов?


— Разумеется, нет, — отозвалась тетка, смерив Ростика с головы до ног очень долгим взглядом. — Мы — табир-с'ками-то-Нуагета. И как-либо иначе называть нас могут только невежды.


— Прошу извинить меня за невежество, уважаемая госпожа. — Ростик чуть поклонился, этот жест показался ему подходящим в разговоре с гуманоидом. — Но мне очень нравятся те машины, которые я видел на летном поле.


— Интересно, откуда тебя такого выкопали?


Тетка была не прочь как следует выпить, поэтому Ростику пришлось истратить почти все свои деньги на угощение для нее, но он полагал, что этих денег не жалко, если он узнает о ракетах побольше.


Пока очень худенькая девушка-ламар несла заказанные кружки с пойлом, Рост объяснил, кто он и откуда, ничего не утаив. Он рассказал и о расе людей, и о том, что они живут на небольшом континенте, расположенном в двух годах пути по океану плавающего города Валламахиси, и о том, что находится тут в положении полураба, потому что оказался настолько неудачлив, что угодил в плен.


— Не неудачлив, — поправила его тетка-табир. — Неумехой ты оказался, вот и весь сказ.


— Пожалуй, — согласился Ростик. — Хотя в сложном сражении трудно отличить одно от другого.


Тетка хмыкнула, занялась пивом, купленным Ростом, а потом в упор спросила:


— Рост-люд, чего тебе от меня нужно?


— Я хотел бы знать ответ на один вопрос... — Ростик еще раз взвесил, стоит ли быть откровенным, и решил рискнуть. — Нельзя ли перелететь к тому континенту, где обитает моя раса?


Тетка ответила не сразу, и это добавило ее словам достоверности.


— Если я правильно поняла, откуда ты, то... — Она помолчала, посмаковала напиток. — Кажется, я слышала о вашей цивилизации. Это ведь вы насбивали кучу черных треугольников с экипажами из губисков?


Рост кивнул. Он ждал ответа, который был ему нужен как воздух, а может, еще нужнее.


— В общем, долететь туда несложно, — наконец решила пилот, почему-то с сожалением посмотрев на Ростика. — Кстати, на наших картах ваш островок называется Росса, уж не знаю почему.


Рост решил не объяснять этимологию этого названия от национальной принадлежности преимущественно русских жителей Боловска. Он по-прежнему ждал ответа, дающего требуемую определенность. А может быть, и надежду.


— Да, — продолжила табир-как-ее-там-дальше, — перелет туда технически не сложен. Только дорого тебе обойдется. Ведь ты подумываешь о том, чтобы удрать от своих хозяев?


Рост снова кивнул.


— А значит, тебе придется платить, и немало.


— В городе, откуда я родом, имеется металл, — сказал Ростик.


— Металл всегда полезен, но... — табирша поморщилась. — Что с ним делать нам, существам, которые всю жизнь проводят на очень небольших ракетных машинах? Нет, — она решительно допила свое пиво, Рост с тоской подумал, что у него нет денег, чтобы за казать еще одну кружку для собеседницы. — Тебе нужно подумать о том, чтобы достать где-нибудь несколько талантов.


— Что такое «талант»?


— Это такой прозрачный полукамень-полунарост, размером с яйцо небольшой птицы, — пояснила пилот. — И никто не знает, где их можно найти в изобилии. В этом городе они появляются уже в том виде, в каком служат главным и самым ценным средством финансового обращения.


— Сколько стоит талант? — спросил Рост, упав духом.


Тетка заказала еще пива, за свой счет, и назвала какое-то невероятное количество металлических градин. Рост макнул палец в свою кружку и принялся на деревянной поверхности стола в столбик, по-русски перемножать названную цифру, чтобы получить общий вес. У него получилось, что талант может быть эквивалентом от семи до девяти тысяч тонн самого отборного металла, выращиваемого в океане моллюсками. За такое количество металла даже в Вагосе Ростик, пожалуй, мог бы прожить до конца своей жизни с комфортом наследного принца, если предположить, что ему дали бы на это разрешение.


— И сколько талантов мне нужно... запасти? — Он знал, что никогда не сумеет раздобыть таких денег, но отступать тоже следовало с достоинством.


— Давай считать, — решила пилотша, поблескивая глазами. — Один мне, как табир-с'ками-то-Нуагета, которая обеспечит тебя правильным курсом и надежной машиной. Еще один — инспектору, который выпустит машину в полет и закроет глаза на твой побег... Три или четыре придется заплатить тому пилоту, который поведет эту машину и не выбросит тебя по дороге, чтобы не ссориться с чегетазурами, управляющими Вагосом... Да, за пять штук ты вполне сможешь вернуться домой. Или за шесть, как считать и как договариваться.


— Значит, все полеты контролируются? — отчаяние Ростика было настолько глубоким, что он выглядел, пожалуй, даже невозмутимым.


— Конечно. Но что самое главное... Насколько я понимаю, ты — довольно ценная добыча. Иначе с тобой не возились бы так, вообще не взяли бы в Вагос, просто заставили бы работать в какой-нибудь каменоломне... Хотя ты, со своими мускулами, вряд ли выдержишь три-четыре года тамошней работы. В общем, пилоту, который отвезет тебя на Россу, придется искать новых заказчиков, возможно, придется перелететь в другой жигенам. Сменить все, что можно... Это стоит недешево, сам понимаешь.


Рост глотнул пива, не чувствуя вкуса, поднял голову:


— Как тебя найти, если я все-таки сумею раздобыть эти пять талантов?.. Я исхожу из условия, что пилот согласится на три штуки, а не четыре.


Табирша откровенно рассмеялась.


— Чтобы так разбогатеть, тебе придется сделать что-то невероятное, и, следовательно, я услышу об этом. А раз услышу, то вспомню о нашем разговоре... В общем, — тетка еще раз ухмыльнулась, — я сама тебя найду.


Рост осмотрелся, словно только что проснулся, вернее, очнулся от своих мечтаний.


— Только, знаешь... Они за мной следят, и если ты вздумаешь мне помочь, придется действовать осторожно.


— Потому-то я и нужна, — пояснила тетка. — Потому и заберу этот лишний талант, ведь мне придется организовать этот перелет вопреки охране... И выйти из этого положения без потерь.


Рост попробовал допить свое пиво, хотя оно встало у него поперек горла.


— Да, — задумчиво проговорила тетка, уже заметно теряя к разговору интерес, — замаскировать твой побег будет непросто... Но за пару-тройку дней тебя не хватятся, а потом я сама на тебя донесу... В общем, выкрутиться можно, хотя... Стоит ли об этом говорить, ведь ты нищий?


Еще раз перебрав какие-то свои мысли в голове, зеленокожая отвернулась от Роста и даже не попрощалась, когда он ушел.


А потом как-то раз, в тонком сне, у Роста случилось очень яркое видение. Хотя, пожалуй, и видением это трудно было назвать. Получилось так, что его сознание как бы раздвоилось, причем одной его частью он отчетливо видел, ощущал вплоть до ветерка на щеке, тот мир, который рассматривал в магическом шлеме при посещении дворца Фиската. Но при этом почему-то сохранил способность думать по-своему, вернее, как человек, обученный аймихо.


Это было странное и пугающее состояние. Но Рост сумел побороть страх, хотя ему хотелось, как во время какого-нибудь детского кошмара, забиться в сочиненную во сне же щель, затаиться там и попытаться сделать все, чтобы ощущение собственной уязвимости развеялось, чтобы этот страх, как какие-нибудь слишком сильные, чудовищные стаи комши, с которыми справиться невозможно, прошли стороной. Ему хотелось сделать так, чтобы эта неведомая и пугающая сила не обратила на него внимания, потому что он представлял слишком мелкую, незначительную для нее добычу.


А переборов этот ужас, из-за которого он, кажется, даже закричал, хотя как всегда во сне крик вырвался невнятным мычанием, успокоив, насколько возможно, сердце и дыхание, он вдруг понял, что эта двойственность дает ему странную власть над виденным в шлеме и приснившимся теперь ландшафтом, словно бы он мог путешествовать по этому пространству, летать над ним, и был способен даже увидеть то, что лежало за холмами, в несусветной дали, которая, как всегда в Полдневье, окружала его со всех сторон.


Тогда он догадался, что одна часть его мозгов работает в том режиме, который каким-то образом сформировал Фискат, а в другой своей части он остался собой, Ростиком Гриневым, и оба режима можно совмещать. Причем, используя метод триангуляции, он умел теперь вычислять — именно вычислять наподобие арифмометра — те куски пространства, куда никакой бы шлем Фиската его не пустил.


Эти части ландшафта обещали ему знание таких глубинных тайн цивилизации пурпурных, существенного элемента в устройстве этого мира, что это уже грозило бедой, потому что если бы кому-то из чегетазуров стало известно, что Ростик способен на такие трюки, его бы, скорее всего, уничтожили как слишком опасного и не в меру ловкого шпиона.


Все эти мысли были довольно сложными, но Рост, проанализировав тот страх, который испытал, пришел к выводу, что Фискат, помимо прочего, вложил в его сознание способность выдавать пурпурным самые тайные свои мысли, и без всякого труда для них. Поэтому следовало учиться думать той частью сознания, которая была человеком, то есть следовало учиться, чтобы... Ну да, чтобы уцелеть не только после проведенных над ним экспериментов, но и впоследствии, когда он все-таки попробует сбежать от пурпурных. Спустя пару дней, когда Ростик уже вполне оправился после операции, проведенной с его мозгами Фискатом, его вызвал к себе Саваф. На этот раз он даже разрешил Ростику прийти в сопровождении одного Лодика, а может быть, таким образом сам ярк решил похвастаться перед своим господином отлично проделанной работой, решил продемонстрировать, насколько Ростик теперь подготовлен и безопасен для использования.


Чегетазур на этот раз обедал. Во вставленную в его пасть полупрозрачную воронку две девушки из г'метов наливали какие-то жидкости, в которых плавали то ли полупереваренные, то ли особым образом приготовленные куски мяса, рыбы и фруктов, время от времени добавляя какие-то порошки. Причем способность к предвиденью сыграла с Ростиком злую шутку, потому что он в этих порошках даже на расстоянии почти десяти шагов, которые их разделяли, узнал толченый мел, какую-то смолу и грубо размолотую паутину комши, ту самую, из которых делались прессованные плиты для гидропонных ферм.


Ростику стоило труда подавить отвращение при виде этой трапезы, но он сумел отвлечься от увиденного и сосредоточиться, чтобы ненароком не совершить какую-либо ошибку.


— Ты не слишком преуспел, — оповестил его Саваф чрезвычайно сильным и грубым внушением, колокольным звоном прозвучавшим в мозгах человека.


— Я не знаю, к чему мне следует быть готовым, — отозвался Ростик вслух. — Если бы знал больше...


— В свое время узнаешь, — оборвал его чегетазур. — А пока, как вижу, ты поигрываешь с чужими пространствами?


Ростику оставалось только ждать, что же будет дальше. Но ничего не последовало, Саваф тоже ждал.


Тогда, должно быть от безделья, Ростик стал думать, что бы значили эти слова, и пришел к выводу, что Саваф упрекает его в слишком хорошей памяти о том мире, который он увидел в шлеме магической машины Фиската. Но что-то его смущало, он стал думать дальше... И вдруг понял.


Оказывается, Саваф каким-то образом понял, что Рост не просто видел тот мир, но и представляет, как можно по нему путешествовать. А это было возможно только с помощью какой-то непонятной даже для чегетазура способности входить в те измерения, которые для всех привычных существ Полдневья были недоступны, разумеется, кроме прозрачных летающих червей. Тех самых, от которых иногда приходилось даже отстреливаться.


Рост не подозревал, что по своей воле, а не во сне, способен хотя бы краешком своего сознания оказываться в «том» мире, но кто знает?.. Ростик теперь уже и сам не очень-то представлял, на что способен. Кстати, об этом тоже следовало как следует подумать, чтобы суметь при необходимости использовать.


— Подумай, — согласился Саваф, оказывается, он продолжал сканировать Ростика, только не очень заметно. — Потом расскажешь... Или мы сами это прочтем в твоих слабеньких, безвольных мозгах.


Да, трудно существовать в цивилизации телепатов, решил Ростик и вытянулся, словно бы соглашаясь с чегетазуром, хотя подлинного согласия с его мнением у него не было ни на йоту.


Все-таки что-то из этого разговора для себя Саваф вынес, потому что вечером того же дня в Ростикову каморку постучали, робко и так неуверенно, что он даже не заорал по привычке, мол, открыто, а сам подошел и открыл каменного литья дверь, с прожилками деревянного плетения, как в мире Шир Гошодов. На пороге стояла девушка, габата, очень тихая, как сразу можно было заметить, и покорная, очень похожая на негритянку, если бы ее льняные волосы не были расчесаны на три косы, две из которых спадали ей на грудь, а третья, почти в руку толщиной, спускалась по спине. И если бы не изумрудные глаза, да еще и в веселых карих крапинках.


Впрочем, в остальном девушка никакого веселья не проявляла. Рост посторонился, пропуская гостью внутрь, потому что она, ни слова не говоря, просто шагнула вперед.


— Слушаю вас, милая, — обратился он к ней, стараясь своим видом показать, что здесь габате бояться нечего.


— Меня прислали вести твое хозяйство, — пояснила гостья и несмело посмотрела Ростику в глаза.


Да, как же, с непонятным ожесточением подумал Ростик, шпионить тебя прислали, и никуда от этого ни мне, ни тебе не деться.


— Раз приказали, так тому и быть. Как тебя зовут?


— Васл, — прошептала девушка, и только теперь Рост заметил, что на небольшом изогнутом шесте, висящем на ее плече, словно незаметное коромысло, были привязаны плетеные из какой-то очень прочной травы коробки, в которых, вероятно, лежали все ее пожитки.


Но в противоположность горестно-опасливым мыслям Ростика девица, которую почти сразу пришлось переименовать в Василису, что она восприняла вполне стоически, действительно взялась за обустройство хозяйства. Она вычистила-выскоблила жилье, потом завела более надежный замок, выстирала все, что было можно, а после этого деловито, словно сорока в гнезде, принялась обзаводиться утварью, в первую очередь кухонной.


Спустя пару дней Ростик уже и представить себе не мог, как он обходился без деятельной Василисы, а к концу недели случилось, так сказать, неизбежное, и Ростик вынужден был констатировать, что если бы он распоряжался собой, то теперь должен был бы на этой девице жениться, чтобы остаться честным человеком.


Но он не распоряжался собой, да и о честности думать было нечего, потому что такой оборот событий, скорее всего, был предусмотрен его и ее хозяевами. Короче говоря, Рост решил даже не вести никаких разговоров на эту тему, оставить все как есть. Да и Василиса, похоже, ожидала, что именно так все и случится, заранее приготовившись, а потому на следующее утро заплела не три, а пять косичек, и это что-то в ее странном мире значило.


По крайней мере, когда в Ростиково жилье без стука и по-прежнему неожиданно ввалился Джар, он сразу все понял, едва взглянул на Василису и, усевшись на единственный стул, с дружелюбной усмешкой сказал:


— Так и знал. — Потом, поразмыслив над чем-то, спросил Ростика: — Ты хоть выяснил, из какого она клана?


— И не думал. А это имеет значение?


— Придется тебя просветить... — Джар нахмурился и повернулся к Василисе, которая сжалась под его взглядом. — Эй, пойди-ка сюда. — Девушка послушно подошла, вытянулась, и Ростику впервые с момента знакомства Джар стал неприятен, потому что оказался способен демонстрировать превосходство, причем не очень желательного свойства, перед Василисой, которую, судя по всему, Ростику полагалось бы защищать. — Почему тебя направили сюда?


Девушка очень женственно поджала губки, потом взглянула Ростику в глаза, опустила голову и негромко ответила:


— Не прошла проверку на подчиненность нашему господину.


— Она из джумров, — решительно оповестил Джар. — Есть такие, Рост. Если слишком тесно с ней сойдешься, часть их безумия перейдет на тебя... По крайней мере, на других габатов обязательно перекинулось бы.


— Ну и что? — отозвался Ростик, давая выход своему раздражению. — Я бы тоже, скорее всего, не прошел какой-нибудь их тест, если бы проблема заключалась в верности любому чегетазуру.


— А зря. Саваф, например, немало для тебя сделал, — Джар красноречиво оглядел каморку, словно это был дворец. — И кажется, склонен сделать еще больше.


— В чем конкретно заключается... безумие этих самых... габатов из клана, к которому принадлежит Васл? — спросил Рост, голосом показывая, что хотел бы поскорее закончить разговор.


— Они живут, подчиняются, а потом... Однажды это случается почти со всеми из джумров, — Джар кивнул на Василису, — они хватают нож, как правило нож, и бегут... Куда, зачем, почему — это остается загадкой и для них, и даже для чегетазуров. Итак, они бегут, но самое скверное, что по дороге убивают всех подряд. Не щадят собственных родных, бросаются даже на вас-смеров... Хотя, разумеется, в бою со стражником у них нет ни малейшей возможности по бедить. Но я слышал, что иногда в этом своем безумии джумрам удавалось их поранить... — Джар вздохнул. — Я бы скорее залез в гнездо виверн, чем остался бы с джумрой, особенно если у нее еще ни разу не было такого приступа.


— Это настолько опасно? — Ростик улыбнулся, но его иронии Джар не понял.


— Понимаешь, существует теоретическая вероятность, хотя только теоретическая, что джумр, который один раз сходил с ума, больше к такому не способен. А вот те, у кого приступа еще не было, почти наверняка... — Он вгляделся в Ростика. — Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?


— Понимаю, — вздохнул Рост. — У нас есть люди на острове Ява, которые подвержены амоку, это очень похоже на то, что рассказывал ты. И тоже никто не понимает, что на них при этом находит.


— Хорошо, что вы держите их на отдельном острове, — серьезно согласился Джар, не разобравшись, что Ростик говорил о Земле. Потом вдруг понял. — Слушай, а ты не из... этих?


— Я родился далеко от того острова, у нас подобное неизвестно. — Рост помолчал, Джар был не слишком спокоен. — Нет, правда, у нас такого никогда не бывает.


— Значит, ты из правильного клана, — согласился Джар с облегчением. Потом он еще раз посмотрел на Василису, которая тихонько ускользнула в уголок, и вдруг сменил тему:


— Я к тебе вот по какому поводу.


— Слушаю, — сдержанно отозвался Ростик.


— Завтра вылетаем на первую разведку. В сущности, это будет почти так же, как мы летали, выискивая рыбные косяки, только сейчас... Мы полетим вы сматривать бродячие племена диких ламаров.


— Зачем?


— Чтобы... Ну, не знаю, скорее всего, чтобы их уничтожили. Они завели манеру кочевать слишком близко от Вагоса. Кроме того, это приказ Савафа, и не нашего ума, что с ними потом будут делать.


Ростик попытался представить, что его ждет завтра. И пришел к выводу, что, будь его воля, он ни за что не отправился бы на такой поиск. Он бы вообще попробовал остаться в стороне, вот только... Да, остаться в стороне ему не позволят. От этой мысли у него во рту сделалось кисло, словно он жевал на редкость незрелый лимон.


Весь вечер, словно Ростик мог куда-то убежать, Джар не отходил от человека. Даже ужинал в Ростиковой каморке, а потом уснул, быстренько спихнув Василису с ее лежанки, устроенной из каких-то старых одеял в углу. Поутру он объяснил свое поведение так:


— Разное бывает, — он выглядел дружелюбным, но ни в малейшей степени не расслаблялся. — Вот натворишь глупостей... Тебя-то все равно отыщут, но надежды, что потом позволят вернуться к нормальной службе, уже не будет.


Оказывается, он пришел в гости к Ростику именно для того, чтобы уберечь его от «глупостей». И хотя Рост не собирался пока активничать, эта почти дружеская забота заставила его относиться к Джару чуть лучше, чем прежде, хотя иногда габат бывал довольно бесцеремонным.


Позавтракав пышным хлебом и простоквашей из неизвестного молока, Рост быстро переоделся к полету и собрался уходить, когда Джар снова его удивил.


— Ты не собираешься ее запирать? — будто Василисы и не было в комнате, поинтересовался он.


— Она пришла ко мне сама, а могла бы убежать по дороге... Зачем теперь-то ее запирать?


— М-да, странные у тебя обычаи, — откомментировал Джар. — Или ты жалостливый?


— Принимаемся за дело, — отрезал Рост.


Они вышли из дома, где Рост, как ему неожиданно именно этим утром стало понятно, не знал никого из соседей, и отправились прямиком на аэродром. Тут Джар показал охранникам небольшой брелок, висевший у него на шее, под туникой, и их пустили на летное поле. Они дошли до высоких, слегка причудливых на человеческий взгляд ангаров, и у одного из них обнаружился готовый к вылету... черный треугольник.


Рост думал, что они отправятся в разведку на каком-нибудь обычном антиграве, экономичном и почти таком же быстром, как и боевые машины, но кто-то решил иначе. Вокруг крейсера толокся экипаж, проверяя его перед вылетом, всеми командовала Синтра. Она окинула Джара с Ростиком невыразительным взглядом и буркнула:


— Наконец-то, а ведь вылететь можно было и раньше.


Но вылететь сразу, почти как в Боловске, почему-то не получалось. Оказалось, что ожидается какое-то начальство. Рост не стал гадать, кто это будет — Лодик или даже кто-то повыше, — и правильно сделал. Потому что к их машине в носилках, которые волокли четыре ламара, подвалила... не кто иная, как Карб.


На этот раз она была в темном комбинезоне, очень похожем на земной танкистский, только с серебрящимися вышивками, свидетельствующими, что эта девушка где-то весьма успешно делает карьеру и ходит уже не в малых чинах. По крайней мере, Синтра, ее давняя подруга, если у пурпурных вообще существовало понятие дружбы, выстроила экипаж в шеренгу и вытянулась сама.


Карб, ничего никому не объясняя, обошла приготовленную к полету машину, потом подошла к Ростику. Вгляделась в него, потопталась, хмыкнула, зачем-то провела пальцем по его щеке, на которой пробивалась светлая щетина.


— Почему ты не удалишь эти волосы? — спросила она с подчеркнутым пренебрежением в голосе.


— Инструменты для бритья тут очень скверные, — Рост даже не посмотрел на нее, как и в земном уставе, пялился вверх и вдаль. Вместо слова «бритье», правда, пришлось использовать слово, означающее процесс «выскабливания».


— Синтра, — Карб даже не повысила голос, но вызванная командирша предстала сразу за ее плечом, словно из-под земли.


— Если бы за полет отвечала я, то скорее расстреляла бы его, чем надеялась на его службу.


— Осмелюсь спросить...


— Потому что он предаст, — жестко прервала Синтру Карб.


Вот и люби после этого женщин, с заметным облегчением подумал Ростик. Оказывается, ничего серьезного Карб не привезла, просто хотела слегка позлить его, похамить и утвердиться в роли несомненного командира.


— Я буду приглядывать за ним, — сказала Синтра.


— Ладно, вылетайте, — разрешила Карб, повернулась и пошла к своим носилкам.


Синтра проводила ее очень сложным взглядом, но главенствующим выражением в нем было облегчение. Она отдала необходимые приказы, и экипаж полез в машину.


Ростику досталось сиденье заряжающего в главной орудийной башне, поэтому пришлось немного поспорить, объясняя, что ему необходимо видеть окружающее, а с того места, которое ему выделили, это было затруднительно. Синтра разозлилась, но, осознав, что это требование не блажь, а серьезное условие выполнения миссии, посадила его за стрелка, предупредив, мол, если Рост сделает хоть одно движение, чтобы зарядить орудия, его тут же прикончат.


В креслице, рассчитанном на г'мета, было неудобно, но Ростик как-то устроился. Худшее было впереди, ему предстояло действовать против своих естественных, очень близких по внешности союзников, может быть, единственного племени в окружающем мире, которое могло ему как-то помочь. И это делало жизнь тошнотворной, с непременными угрызениями совести, которые со временем должны были проявиться. Уж кого-кого, а себя Ростик знал — переживать ему придется. И по сравнению с этим неудобное креслице было полной ерундой.


Хотя Джар сказал, что ламары бродят поблизости от Вагоса, оказалось, что это не совсем так, вернее, совсем не так. Как бы плохо Ростик не высчитывал время, но даже ему стало ясно, что они на черной треугольной машине пролетели не менее тысячи километров, прежде чем, уже ближе к вечеру, Джар его предупредил:


— Теперь можешь настраиваться.


У Роста затекло все тело от неудобного сидения в креслице, больше похожем на птичий насест, чем на благородное вместилище тела разумного существа по боевому расписанию, но все-таки он сумел немного собраться. И даже попробовал действительно думать о том, чем ему предстояло заняться.


Это оказалось нелегко, потому что они находились в гористой местности с такими высокими холмами, перелетать через которые Синтра не решалась, опасаясь измотать гребцов на котлах. Она вынуждена была петлять между ними, выдерживая, впрочем, направление, которое, без сомнения, отлично себе представляла, то ли потому что за срок, который Ростик провел в городе, облетала тут основные пути, то ли хорошо выучила карту.


Самонастройка помогла Росту определить, что, хотя они летели над почти безводными районами континента, они миновали как минимум десяток городов или даже городских объединений, потому что о едином городе в цивилизации пурпурных говорить не приходилось. Как и Вагос, единственный их крупный город, который Ростик видел, эти группы строений были разъединены по проживающим в них расам, которые предпочитали не смешиваться.


В каждом из городов, которые они миновали, обитало от считанных тысяч до миллиона жителей. То есть каждый из них был существенно меньше Вагоса, но... И в этом «но» заключался особый смысл. Потому что каждый из них был составлен таким образом, что был способен выдерживать долговременную осаду, представляя собой, разумеется, не крепость, а укрепрайон, подобный тем, что для современной войны строили и на Земле. Каждый из этих городов был способен встретить противника далеко от своих границ, потому что раскинул разнообразные форты, подземные переходы и коммуникации на десятки километров. Каждый из отдельных городов, как единое целое, был способен поддержать огнем и ресурсами любой из своих районов, и каждый имел возможность превратиться в совершенно автономную единицу, обеспечивающую своим жителям защиту, даже если все соседние с ним укрепления были бы захвачены неведомым противником.


А вот деревень, ферм либо просто сельских выселок для производства продуктов питания на всем промелькнувшем под антигравом пространстве оказалось мало. И оставалось только гадать, то ли цивилизация пурпурных, способная годами существовать на тесных кораблях, не нуждалась в этих деревнях, то ли справедлива была старая догадка какого-то историка, высказавшегося еще на Земле в том смысле, что не деревня была зерном, прообразом любой цивилизации, а именно город.


Как Рост ни напрягался, как ни настраивался, в этот день его усилия оказались нерезультативными, и на ночь Синтра отвела свою машину в один из ближайших городков. В нем было с полсотни тысяч жителей, и обитало три расы — пурпурные, стики и вас-смеры. Передохнув до полудня следующего дня в летных казармах при районе, отведенном, разумеется, пурпурным, снова поднялись в воздух. На этот раз Рост и сам решил, что теперь ему нужно как-то проявить свои способности.


Но, облетев по плавной дуге окрестности еще десятка мелких городков, с населением не больше Боловска, Ростик опять же не сумел сообщить ни о какой подозрительной концентрации живых существ, пусть даже это были бы не ламары, а просто стада животных.


Вечером после ужина Синтра с Джаром, которым, как командирам, была отведена отдельная комната, устроенная в такой же летной казарме, как и в предыдущем городе, вероятно, вообще выстроенная по типовому проекту во всех городках этого континента, вызвали Ростика к себе. Синтра сидела в креслице, похожем на пилотское в антиграве, позволяющем расслабить спину, а Джар примостился на стульчике, как две капли воды напоминающем тот, который стоял у Ростика в каморке, где теперь в одиночестве осталась Василиса.


Странно, расстояние, пролегающее теперь между ним и этой девушкой, почему-то заставляло вспоминать о ней с уважением, почти с любовью. Вероятно, мир, в котором Ростик оказался, и та относительная свобода, которую ему обеспечили последние решения Савафа, почти вернули ему необходимость думать о ком-то другом, а не только о себе, почти возвратили ему человеческую необходимость в привязанностях.


Кисну я, решил Рост, рабом-то было проще, не возникало ни одной посторонней мысли, кроме как о работе, а теперь... Но это доказывало, что люди вообще были чрезвычайно привязчивыми, влюбчивыми, сострадательными и даже слегка всепрощающими существами, если судить по меркам губисков. Именно на фоне их общественной жизни это бросалось в глаза и даже заметнее, чем татуировки, которые у некоторых ламаров были сделаны на лбу.


— Ты действительно не видишь ламаров или притворяешься? — взяла быка за рога Синтра, когда Рост последовательно отказался от воды, от куска чего-то, похожего на поджаренный хлеб, и от тарелки жиденькой, аппетитно пахнущей каши.


Собственно, уже то, что ему предложили подкрепиться, хотя Синтра отлично знала, что он только что поужинал с экипажем в общей столовой, настраивало на серьезный лад.


— В тех краях, где мы летали, ламаров почти нет, — ответил Ростик.


— Почти?


— Возможно, есть одиночки, но вы говорили о значительных кочующих группах... Их я не обнаружил.


— Я знаю, что «не обнаружил», — Синтра передразнила его выговор. У любого другого в этом был бы привкус подначки, почти ободрения, у нее же по лучилось зло и презрительно. — Вот я и спрашиваю, почему?


— Их там нет, — твердо отозвался Ростик. — Либо их средства маскировки превосходят мои способности их обнаружить.


— Лучше бы оказалось, что их нет, — вставил Джар. — Потому что, если через пару недель они откуда-нибудь выскочат и разгромят хоть один караван между городами, тогда... — Он не закончил, лишь сокрушенно покачал головой, как мог бы покачать, на пример, Каратаев.


— Мой результат вам известен, — холодно отозвался Ростик.


— А не можешь ли ты подсказать, как добиться иного результата? — спросила Синтра вкрадчиво.


— Могу, — почти неожиданно даже для себя со гласился Рост. — Нужно не крутиться над этими степями, а махнуть чуть западнее, где уже наблюдаются небольшие рощицы, по сути... — Он подумал. — Да, к внутреннему морю.


— Тут нет моря, — быстро сказал Джар. — Есть только... — Посмотрел на Синтру и уже твердо закончил: — Тут есть только соленое озеро, в которое впадают все местные реки.


— Тогда нужно лететь к этому озеру. — Рост посмотрел Синтре в глаза. — Все ламары, которых я чувствую, находятся именно там.


Хорошо, мысленно согласилась Синтра, и Ростик почти по-чегетазурски почувствовал это. Она же, не выдержав Ростикова взгляда, закрыла глаза и откинулась на спинку кресла, чтобы выглядеть еще более непреклонной и начальственной.


Позеры они тут все, решил Ростик, даже лучшие из них. Должно быть, результат чересчур военизированного общества. Вот у нас такого нет, у нас, если на то пошло, и к иным вышестоящим офицерам солдаты обращаются по имени-отчеству, и никого это не коробит. Хотя, если честно, тоже не везде и не всегда.


— Завтра полетим к озеру, — решила Синтра. — Но если и это не приведет к результату... Учти, срок, за который мы должны проверить твое желание с нами сотрудничать, истекает.


Теперь пошли в ход угрозы, не явные, не очень даже определенные, но несомненные. И все-таки Ростик отправился спать на койку, выделенную ему в казарме, почти довольным. В том, что он сумеет найти ламаров, если те окажутся неподалеку от курса их антиграва, он не сомневался. А вот то, что Синтра с Джаром при этом отдали ему возможность указывать основное направление, было хорошо.


Разумеется, не потому, что Ростик хотел таким вот дурацким способом самоутвердиться, а потому, что он сразу заподозрил — при таком положении вещей самые уязвимые, слабые, состоящие из детей и женщин стаи ламаров, уходящие в глубь континента, если такие, конечно, существовали, можно было бы и «не заметить», пощадить, дать им возможность выйти из-под удара пурпурных.


С этой мыслью он и уснул. А проснувшись под общую побудку, вдруг отчетливо понял, что эта хитрость вряд ли получится, потому что он еще не умел маскировать свои соображения от Савафа, а тот непременно прочтет его «халтуру», как только они вернутся в Вагос, и, следовательно, прежде чем щадить ламаров, этому следовало научиться.


Рост и принялся учиться, едва они взлетели. Так уж получалось, в таких условиях он оказался. Чтобы научиться «прятать» ламаров в своем представлении, следовало научиться их определять, и чем скорее это должно было у него выйти, тем вернее можно будет перейти ко второй, более естественной для него фазе — их сокрытию, фактически, незаметной помощи.


До соленого озера, которое действительно служило естественным водосбором окрестных рек, они летели больше половины дня. Рост осматривался, следил за неглубокими, но довольно быстрыми тут реками. Иные из них он даже как бы почувствовал на вкус, словно искупался в них. Воды некоторых были едва ли не ядовиты, то ли потому, что местность, где они протекали, не способствовала их очистке, то ли из-за растущих выше по течению густых и опять же не всегда безобидных кустов. Воды других были чисты и способны поддерживать в этих засушливых районах жизнь. А потом... Он увидел ламаров.


Это был лагерь каких-то охотников, кажется, даже без детей, то есть, по сути, экспедиция с целями высмотреть новые районы обитания. Почему-то они показались Ростику знакомыми. У него даже дыхание перехватило, так внутреннее мироустройство этих существ было похоже на то, что он ощущал в бакумурах у себя дома, гигантских волосатиках, в немалом количестве обитающих теперь и в Боловске.


Но делать было нечего, он указал на цель Синтре, и она приказала всем готовиться к бою. Ростика тут же сместили с его кресла за пушками главной башни, на это место уселся ярк, в отличие от франтоватых и всегда превосходно смотрящихся соплеменников, прислуживающих чегетазурам, какой-то ободранный, линялый, с редкими перьями совсем не радужной окраски, и... началась штурмовка.


Черный треугольник прошелся над лагерем обнаруженных Ростиком ламаров, поливая его огнем всех орудий, потом подкрался сбоку, почти завис, чтобы огонь можно было вести прицельно.


А ламары, которых они убивали, были совсем к этому не готовы. Они вообще не ожидали атаки, к тому же у них почти не было стрелкового оружия, которое хоть и не могло серьезно повредить черный треугольник, но было способно хотя бы психологически поддерживать сопротивление. Эти полулюди, вооруженные копьями, ножами и пращами, разбегались, пробуя спастись, спасая кого-то из своих, внутренне уже смирившись с тем, что теперь-то, раз они обнаружены, их не выпустят, и не сегодня, так завтра на них налетят орды антигравов и в стиле свободной охоты прикончат, даже если они будут маскироваться или попробуют рассеяться... Для пурпурных это будет лишь развлечением — выследить и уничтожить беглецов. Чтобы не слышать слитных и мощных выстрелов, можно было зажать уши и даже закрыть глаза, но избавиться от внутренней боли, нахлынувшей на Ростика, было невозможно. Он стал приходить в себя, когда штурмовка по приказу Синтры была окончена. Он дрожал, у него текли струи пота по лицу и по спине... Он был так слаб, словно только что перенес тяжелую и опасную болезнь. Но он все-таки оклемался, потому что Джар, на время бросив рычаги второго ведущего пилота, принес ему воды в глиняной плошке, тут же потребовав:


— Теперь ищи следующих.


Рост огляделся, словно вынырнул из большой глубины на поверхность бескрайнего моря. Ярк, который палил из орудий главной башни, пристроился около Синтры и о чем-то ей негромко докладывал на самое ухо. Ростик и не хотел, но своими обостренными близкими смертями нервами прочитал в сознании ярка:


— Она приказывает, чтобы он сам палил в ламаров... Говорит, что иначе проверка окажется неправильной.


Телепат, подумал Ростик. Вместо радио на значительных расстояниях они передают приказы или делают доклады посредством вот таких ярков. Это его мало заинтересовало, хотя, как он сразу же понял, со временем обдумает эту особенность цивилизации пурпурных, и тогда... Что тогда можно будет сделать, он не знал, но это знание стоило того, чтобы о нем порассуждать как следует.


Ростика снова усадили за пушки, которые еще пахли озоном и металлической гарью после пальбы, и он почти сразу нашел еще две стоянки ламаров. Что было хуже всего, одна из них была нормальным племенем, с детьми, женщинами и нехитрым имуществом кочевников.


Понурившись, почти совсем пав духом, он указал их местонахождение, и до вечера Синтра силами своей машины, как могла, «обработала» обе эти цели. Ростика, чтобы он не занимал грозную главную башню антиграва, отправили на площадку между котлами и кормовыми пушечками, где он и сидел, сжавшись и пытаясь отгородиться от всего этого мира. Когда они легли на обратный курс, к ближайшему из городов пурпурных, где можно было заправиться и отдохнуть, Синтра подошла к нему.


— Переживаешь, раб? — впервые она была категорична до грубости.


— Я не раб, — буркнул Ростик, отлично понимая, что она хотела сказать.


— Ведешь себя как раб, сочувствуешь им, значит, рабом и являешься.


— У меня... — Ростика бил озноб, ему было трудно даже говорить, не то что стоять навытяжку перед этой бесчувственной, почти неживой женщиной с пурпурной кожей, белыми волосами, выбивающимися из-под конусообразного полетного шлема, с яркими, горящими после недавнего убийства изумрудными глазами. — У меня другой статус.


— Знаю я, какой у тебя сейчас статус, — резко ответила габата. — Но теперь тебя должно волновать, каким он будет, когда мы вернемся. — Она по-ленински прищурила глаза. — Ты что же, думаешь, никто не заметил, какую волну ты гонишь по кораблю? Да иные из моих стрелков даже целиться не могли как следует.


— Может, стрелять не умеют? — в свою очередь спросил Ростик, но это было бессмысленно.


— Стрелять они умеют, вот только... В общем, не знаю, как ты теперь будешь оправдываться.


— А если я и не подумаю оправдываться?


— Ты готов умереть ради грязных, гнусных ламаров, которых даже не знаешь? И которые никогда не узнают о тебе? — Синтра расхохоталась так, что на нее оглянулись гребцы на котлах. И ушла за рычаги.


А у Ростика началась самая настоящая лихорадка, с дрожью, дичайшей температурой и, кажется, даже с какими-то виденьями, которые он, впрочем, не запомнил. Ему даже немного стыдно стало, что он не может справиться с этой напастью, стыдно было так расклеиться, так зависеть от психических установок, впитанных по-человечески, с детства... Тем более что он же решил играть пока по правилам, предложенным губисками, и лишь впоследствии, потом как-нибудь, начать собственную партию... Но будет ли это «потом», не закрыл ли он себе путь к отступлению, к бегству, к возвращению в Боловск этими убийствами?


Поделать он ничего не мог, его психика оказалась какой-то слишком уж мощной штукой, и если она приказала ему заболеть, чтобы не продолжать предательствовать, он и заболел, причем так, что в какой-то момент ему и умереть было не страшно.


Зато оказалось, что для губисков теперь крайне нежелательно было его потерять. Как только они прибыли в городок, где хотели остановиться для отдыха, Синтра организовала, несмотря на свое презрение, вполне квалифицированную медицинскую помощь. А потом Ростик какой-то частью своего сознания понял, что из Вагоса пришел приказ больше на разведку не вылетать, а возвращаться, и как можно скорее. Как, почему, зачем он это осознал, осталось для Ростика загадкой, да к тому же не очень это его интересовало. К счастью для себя, он ослабел от этой внезапной болезни и не хотел думать ни о чем другом, кроме как о воде, о горячем душе и еще почему-то о зеленых лягушках, которые так славно поют свои любовные арии в пруду за водолечебницей Боловска. Да, больше всего он опасался, что здесь, в Полдневье, эти лягушки вымерли по каким-нибудь таинственным причинам. А ему так хотелось, чтобы они выжили и чтобы они по-прежнему голосили, навевая воспоминания о Земле. Или хотя бы о мамином вишневом компоте.


В Вагос они летели три дня, сделав две остановки в каких-то городках, где около Ростика все время толклись какие-то вооруженные ребята, даже не всегда габаты, но и не стики. То есть, несмотря на его болезнь и слабость, его сторожили, причем так плотно, что он не мог даже в туалет сходить, чтобы за ним не увязался кто-нибудь из охранников. Впрочем, он не слишком переживал, привык, должно быть, в бытность свою рабом, что около него всегда кто-то посверкивает настороженным или вовсе враждебным глазом.


Конечно, проще всего было спросить у Джара, что случилось и почему его решили так вот стеречь, но Ростик решил проявить внешнюю покорность и даже равнодушие к тому, что с ним за последние дни произошло.


Это было нетрудно. Он действительно после вспышки сострадания к ламарам, которых так безжалостно расстреливали с воздуха пурпурные, после своего обостренного понимания, что только они — его друзья на всем этом континенте, испытывал какой-то отлив эмоций и мыслей, вплоть до явственного притупления чувства самосохранения.


Поэтому, когда их машина приблизилась к Вагосу, когда Ростик понял, что скоро состоится «разбор полетов» с участием главного из его начальников, он только решил про себя, что, мол, так ему и надо, и впал в еще более выраженное состояние равнодушия к своей судьбе, почти в ступор, подобный тому, что был некогда создан таинственной и чрезвычайно эффективной ментально-психической обработкой губисков.


По каким-то причинам его решили не высаживать поближе к так называемому дому, на аэродроме. Машина, которую вела Синтра с Джаром, прямиком отправилась к имению Савафа, и Рост догадался об этом немного раньше, чем увидел знакомый район Вагоса, с имениями чегетазуров, раскиданными по холмам, с их невероятными садами и декоративными строениями.


Машина, на которой они прилетели, была уже не та, на которой они летали на разведку, это был обычный антиграв, лишь более «зализанный» по формам и способный поддерживать чуть более высокую скорость, чем обычная летающая лодка. Она не сразу плюхнулась на посадочную площадку, а повисела в воздухе. То ли ей не давали посадки, то ли ободранный ярк, который был живым радиоприемником распоряжений чегетазура и который остался в команде Синтры, не озвучивал каких-либо определенных команд. Поэтому машина болталась над городом с пару часов. Около нее даже несколько раз возникали черные треугольники, и вели они себя вполне воинственно, по крайней мере пушки на их леталку наводили и двигались параллельным курсом. Не составляло труда понять, что это была своеобразная воздушная защита города, его прикрытие, которое пыталось разобраться в том, почему прибывший невесть откуда антиграв ходит в запрещенном для чужих пространстве.


Оказывается, вяло подумал Ростик, у них и такая мера против неожиданного нападения имеется. Интересно, от кого они так защищаются? Ведь у ламаров своих леталок нет, а больше ни о каких врагах пурпурных в этой части Полдневья Рост не слышал... Но уже то, что приходилось отвлекать для этой функции силы и технику, говорило, что не все у чегетазуров так гладко, как могло показаться не слишком разбиравшемуся в местной политике Ростику.


Им дали посадку уже незадолго до того момента, когда должно было выключиться солнце, и тут же, как это иногда бывает в армиях, вероятно, всех рас, всех стран, и даже на Земле — после безделья и ожидания возникла необыкновенная спешка. Сразу же после посадки Синтру, Джара, ярка и, разумеется, Ростика поволокли в один из приемных залов Савафа, где уже находилась Карб и где Росту уже приходилось бывать. Это был не самый красивый зал, даже не самый обжитой, зато, по мнению Ростика, самый толковый, потому что тут было больше всего книг, подставок для них, и росписи стен изображали не официозные каменистые ландшафты, что соответствовало, должно быть, портретам всяких вождей и руководителей на Земле, а просто... какие-то речки, деревья и что-то похожее на поля экзотических злаков, хотя вполне могло таковыми не являться. В приемной, где Савафа еще не было, Ростика недвусмысленно окружили аж четыре вас-смера, с воинственно выставленными стреляющими щупальцами и даже в полных панцирях и шлемах с совершенно зеркальными забралами. От этого их лица казались отсутствующими, пустыми и очень грозными, обещающими немедленную смерть, от которой и спастись невозможно. Рост осмотрел их, подивился тому, как изрядно о нем стали в последнее время «заботиться» пурпурные, как серьезно его стали воспринимать, и попытался мобилизоваться. Ведь не исключен был вариант, что он попал на какое-то судилище, и ему вот сейчас придется защищаться, выдвигать какие-то доводы, находить аргументы... Но из этого мало что вышло. Рост так и не почувствовал, что способен с кем бы то ни было спорить в полную силу своих мозгов и изворотливости, даже с кем-нибудь послабее несупенов или чегетазуров.


Потом в комнату своей плавной, волнистой и беззвучной походкой вошел Лодик. Он подошел к Ростику, привычно задрал голову, чтобы видеть его целиком, и чуть слышно проговорил:


— Ты догадался, что тобой недовольны?


Рост помотал головой, потом сообразил, что этот жест ярку не понятен, и уверенно ответил:


— Важно не недовольство, а то, что за ним последует.


Лодик странно хмыкнул, что могло соответствовать человеческой улыбке или другому проявлению поддержки, и отошел к тому месту, где обычно располагался Саваф. Его и вкатили на особенном кресле на колесиках, удобном для его в общем-то почти нечувствительной туши. Кресло толкали две девушки из габатов, и Рост неожиданно для себя понял, что стоит вытянувшись в струнку. Оказывается, собственная судьба его все-таки волновала.


Снова на миг повисла непонятная тишина, Рост попробовал было сосредоточиться, чтобы прочитать то, что, возможно, в своей обычной манере безмолвно глаголил Саваф, но у него ничего не вышло. Каким-то образом он оказался изолированным от любой попытки понимать мышление чегетазура. Оставалось только оценить поведение стражников, и выяснилось, что Рост не ошибся в своей догадке. Те стояли по виду расслабленно, но своими щупальцами определенно выцеливали его, готовые в любой миг пустить их в ход.


Внезапно, после высокого и довольно неприятного крика, который заставил Ростика вздрогнуть, заговорила Карб. Очень быстро, резко, с низкими гортанными звуками, явно на языке пурпурных, но с таким выговором, что даже если бы Ростик и знал этот язык, все равно ничего бы не понял. Он повслушивался в ее речь, потом бросил, все равно это было бессмысленно.


Карб докладывала долго, можно было даже слегка заскучать, слушая ее рыки и всхлипы. Потом она, по-прежнему находясь в весьма напряженном состоянии, подошла к какому-то столику, налила себе воды в небольшой медный стаканчик, выпила и стала говорить уже что-то другое, кажется, излагала свои выводы. Они звучали последовательно, чуть более плавно, чем прежняя речь, и весомо.


Останусь жив, решил Ростик, обязательно потребую денежного довольствия, чтобы поднанять тренера по языку пурпурных. Он так и подумал — тренера, а не учителя, хотя, конечно, хорошо бы еще знать, где такого толкового губиска можно найти... И получится ли вообще остаться в живых?


Внезапно Карб смолкла. И немного не в тон с ней, а со сладкими, убаюкивающими пришепетываниями заговорил Лодик. Он определенно проигрывал Карб по эмоциональному накалу речи. К тому же он явно подпускал просительные нотки, хотя неясно было, почему и насколько успешно это у него получалось.


А потом вдруг повисла полная тишина. В помещение вошла Пинса, за ней в некотором отдалении вышагивал Падихат. Тот даже что-то бормотал про себя, и эхо от его голоса отчетливо прокатывалось по гулкому помещению.


Пинса вышла вперед, где незадолго до этого стояла Карб, и тоже что-то проговорила, весьма кратко и решительно. Так, решил Ростик, теперь-то все и решится.


И вдруг напряжение охранников спало, они как-то даже отодвинулись от Ростика, и он понял, что заговорил Саваф, причем его слова зазвучали в сознании Ростика с непонятной насмешливой интонацией.


— Вы что же, думаете, я всего этого не предвидел? — обращение чегетазура, очевидно, было направлено к Пинсе, Лодику, Падихату, Карб и остальным.


Почему-то Рост отчетливо понимал, что теперь чегетазура «слышат» все присутствующие, хотя, вероятно, слегка по-разному, может быть, даже на разных ключевых языках, потому что Синтра говорила на едином с пятого на десятое, тем не менее она все понимала, это было ясно по ее глазам. А Саваф тем временем продолжал:


— Это было предусмотрено с самого начала. И важно не то, что он, — Рост понял, что говорят, разумеется, о нем, — болеет, подставляя ламаров под наши атаки. А то, что он обучаем и, несмотря на разные сложности, все-таки эффективен. — Если бы можно было понять, куда смотрит чегетазур, его взгляд определенно пришелся бы на Синтру с Джаром, ну, может быть, еще на Карб, откровенно прячущуюся за их спинами. — Поэтому мы сделаем иначе.


Внезапно в воздухе повисла какая-то странная фраза, произнесенная не Савафом, кажется, а Пинсой, только ей из всех присутствующих можно было прервать чегетазура. Но и в этом Рост был не уверен, его мозги сейчас почти раскалывались от перенапряжения, что-то с ним происходило, причем странное и страшное, словно он стал не собой, а каким-то зомби, которому чегетазур может приказать что угодно, даже убить себя, и он не сумеет этому приказу противостоять.


Когда он чуть-чуть очухался, речь Савафа звучала уже так:


— Попробуем повышенной нагрузкой повысить его выносливость к травматизму, который...


Все, дальше Рост не понимал ни слова. Но совершенно неожиданно его чудовищное ментальное напряжение вдруг подбросило немыслимую информацию. И вот что он понял.


Оказывается, Фискат, а может быть, и не он один, заложили в его мозги что-то, что ассоциировалось с книжной закладкой, чтобы легко и без затраты сил находить какую-то нужную «страницу» его представлений о мире и таким образом, помимо его воли, совершенно с ней не считаясь, вычитывать то, что Ростик хотел бы держать при себе. Даже если он не будет об этом думать, даже если сам забудет об этом, для любого грамотного чегетазура его мозги и его знания окажутся доступны, и с этим никто никогда уже не сумеет ничего поделать. Он был как бы болен этой шпионской вставкой в свое сознание, он не ощущал ее, но теперь являлся уже не человеком со свободной волей и собственным сознанием, а неким прибором, пусть даже и сложным прибором, с которым Саваф мог обращаться легко и без видимых усилий, используя доступные ему ментальные кнопочки и настроечные верньеры.


Это было ужасно, более униженным Ростик не чувствовал себя еще никогда. Он едва не упал, настолько сильным было это потрясение. Но все-таки выпрямился, взглянул на чегетазура и понял, что именно теперь, в этот момент, и начинает ненавидеть эту расу, всю цивилизацию, начинает понимать, почему ламары не хотели войти в это более продвинутое в культурном и техническом планах сообщество. Им не позволяла подчиниться этому порядку вещей та самая гордость, которая подсказывает, что умереть может быть лучше, чем потерять собственную природу, ту самую, которая позволяла независимо и ясно мыслить, воспитывать детей, любить, пытаться выжить, пытаться строить собственный мир, каким бы он ни был.


Саваф снова перешел на единый, по крайней мере Рост его понял. Он сказал:


— Человек выяснил, где находятся их базы, теперь у нас есть шанс, причем превосходный и весьма надежный, направить комши к пещерам у озера. И тогда...


Теперь с ламарами должно было произойти что-то очень плохое, может быть, более скверное, чем смерть. Потому что у Савафа в отношении прибрежных ламаров, которые так умело и толково сражались с пурпурными до сих пор, имелся какой-то план... Что-то связанное с тем, как чегетазуры использовали и Ростика.


А он-то думал, если не будет слишком глубоко вчитываться в ту местность, которую его послали исследовать, то сумеет спасти хотя бы самые многочисленные их племена, где большинство составляли женщины и дети... От отвращения к себе Ростик едва не задохнулся, даже почему-то посмотрел на вены на руках, словно перегрызть их, мигом покончить с собой было бы выходом хоть в минимальной степени...


Как закончилась аудиенция, он уже не заметил. Его попросту вывели, посадили в какую-то машину, которая, поднимая шлейфы пыли, доставила его по широким, предназначенным для повозок улицам в ту часть города, где находился аэродром. Почему о нем вдруг проявили такую заботу, зачем вообще возвратили в комнатуху, где его по-прежнему с неистощимым терпением ожидала Василиса, он не знал.


Но догадывался. Догадка, впрочем, не радовала его. Просто он заслуживал с этой своей «закладкой» того, чтобы его силы хоть иногда сберегали. Или поблажка обещала, что с ним-то лично теперь все будет совсем неплохо, опасаться ему нечего, только он должен делать свое дело, выполнять распоряжения, которые ему спустит Саваф, а остальное... забудется.


Никогда не забудется, решил Ростик, дрожа под одеялом, которым его сразу же после возвращения укутала Василиса, даже не обратив внимания на то, какой он грязный и потный. Еще она попыталась напоить его бульоном из молдвуна, действительно приготовленного так, что он отдавал мясным духом. Не составляло особого труда придумать, что это куриный бульон, которым мама всегда поила его во время болезни... Нет, жестко приказал себе Ростик, если так вот «размазывать» чуждость этого мира, то со временем к нему можно привыкнуть. А к нему не следовало привыкать, следовало, наоборот, всячески ощущать не своим миром, страной, где правят чегетазуры, а основу составляют пурпурные... И разумеется, с этим миром следовало сражаться, что есть силы...


Как это следует делать, Ростик по-прежнему не знал, особенно в своем болезненном состоянии. Уж очень нереальной стала его мечта вернуться в Боловск. Может быть, он один окажется для человечества Полдневья хуже, чем налет целой армады черных треугольных крейсеров, ведь с этой самой «закладкой» он станет откровенным шпионом, пособником пурпурных и их хозяев, станет предателем...


Теперь ему следовало о многом подумать, прежде чем предпринимать хоть какие-то шаги. Но только не сейчас, не сразу... Уже сквозь сон он почувствовал, что Василиса обтирает его тряпочкой, смоченной в какой-то влаге, остро пахнущей лавандой и почему-то уксусом, вероятно, уж очень от него неприятно пахло. А запах самой Василисы, которым пропитались простыни и одеяло его кровати, теперь казался ему не чужим, а, наоборот, убаюкивающим и обещающим безопасность.


Неужели она и в самом деле стала мне как жена, подумал Рост и провалился в сон, уже настоящий, без опасений и без способности размышлять. Хотя теперь, как он догадывался, и во сне был для чегетазуров открытой книгой, потому что в его черепе, в его сознании было устроено небольшое, но достаточное для них окошко или даже целая дверь, чтобы они могли входить, когда им вздумается... Было от чего помешаться, только Ростик решил этого не делать, по крайней мере, пока не выспится как следует.


Болезнь Ростика, если это состояние можно было так назвать, затягивалась. Он лежал почти все время в кровати, его то и дело знобило, ему снились ужасные сны, но наяву приходили мысли, которые были хуже снов. Ох, как только он не ругал себя! И сволочью, и предателем, и подлецом, у которого нет чести, нет ни грана совести и который не сумел спланировать ситуацию, чтобы вывернуться из нее, не навредив тем, кто объективно был на его стороне...


Ничего не помогало. Он чувствовал, что, скорее всего, эта саморугань только ослабляет его, делает беспомощным и неэффективным. Вот если бы кто-нибудь из друзей отругал, возможно, он сумел бы собраться, мобилизоваться, а вот так, как получалось... Это только добивало его.


Какие-то оправдания, например, такие, что ламары все-таки не его племя, не его друзья даже, а просто подвернувшаяся цель, почти несчастный случай, как бывает иногда на стрельбище — тоже не приносили облегчения. Даже наоборот, они-то и вносили в сознание Роста впечатление его необычности, почти уникальности для чегетазуров, и если бы он сумел сделать так, чтобы избежать этого прямого предательства, тогда... Хотя, что могло быть тогда, он, конечно, не знал.


В общем, все было плохо. Очень плохо, просто отвратительно.


А потом вдруг, в один прекрасный день, на него навалилась такая тяжесть, что Рост понял: еще немного, и он начнет подумывать о том, чтобы наложить на себя руки. С его решительностью и умением доводить дело до конца это было, в общем-то, нетрудно. Украсть хотя бы простенький пистолет в Вагосе, начиненном оружием, как какой-нибудь из западно-американских городков фронтира, было плевым делом. Или добыть силой, или арендовать на время... А то и просто спланировать какие-нибудь действия, которые в итоге приведут к выстрелу вас-смера в упор, чтобы для Роста все кончилось фатально... Это было даже лучше, чем простое самоубийство. Все-таки он из православных, раз уж родился в России, к отцу Петру за советом ходил, не раз подумывал о том, чтобы научиться молиться по-настоящему, тогда — самоубийство не для него, он не синтоист какой-то.


Напряжение, тоска и мука нарастали, иногда делались невыносимыми. Тогда Ростик утыкался в подушку, как в детстве, чуть не с головой, но осознавал, что это состояние у него не просто так. Скорее всего, его мысли в эти моменты сканировались кем-то, причем жестко, даже безжалостно.


К тому же, каким бы негодяем он себя ни ощущал, все-таки он был слишком хорошим офицером, а потому принялся как бы незаметно, тайком исследовать свое состояние. И едва он решился на это, его сознание разложилось на два этажа. Наверху почему-то вгромоздились самоубийственные настроения, а внизу, ближе к земле или даже в подобии какого-то подвала, не видимого для других, даже для тех, кто устроил в его сознании дверь для проникновения, возникла и окрепла мысль, что биться надо до конца, что поддаваться упадничеству нельзя.


Конечно, Рост понимал, что любая попытка противодействия, если он ее затеет, будет для него очень трудной, что, скорее всего, он не сумеет ее осуществить, а это значило, что придется погибнуть. Но это уж дело будущего, судьбы или, точнее, его мастерства, его живучести и самых что ни на есть человеческих качеств. А вот отказываться от боя, сдаваться раньше времени — не следовало.


И он принялся анализировать состояние, которое сопутствовало проникновению в его сознание чегетазурской «инспекции». Конечно, если Ростик не ошибся и его сканировали на самом деле... Но Рост был уже достаточно обучен всяким ментальным играм, а потому сумел запомнить симптомы, разложил их почти на атомы, если так можно сказать, чтобы эти мысли не оставляли даже тени в его мышлении, чтобы после этих попыток самый умелый чегетазур не обнаружил ни малейшего следа.


И в какой-то прекрасный день он понял, что это ему в общем-то удается. Что он теперь вполне умело способен заходить в своих мыслях в этот не доступный для проникновения «подвал», при том, что почти все время остается, так сказать, на видимом для врага, заметном для него «этаже». Теперь ему следовало научиться думать в двух режимах одновременно.


Его соображения на эту тему нарушила Василиса. Как-то она пришла с каким-то шитьем на край кровати и принялась вздыхать — это значило, что ей нужно было поговорить. Ростик поднял голову.


— Ты чего? — Как бы хорошо он ни относился к габате, сейчас она мешала, и изрядно.


— Деньги кончились, господин, — отозвалась девушка.


— Я сколько раз просил не называть меня так?


— Не понимаю, — совсем не тоном подчиненной женщины отозвалась Василиса, — чем тебе такое обращение не нравится... Я другого не могу выговорить, меня так научили.


— А откуда у тебя вообще деньги?


— Ты же в котомке привез, — кажется, на этот раз она решила не злить его дурацким обращением, но про себя так отчетливо добавила это словечко — «господин», что Рост только фыркнул.


Из этого следовало, что за удачно выполненное задание ему незаметно заплатили его тридцать сребреников... Хотя, скорее всего, меньше, ведь Василиса очень экономна, тратится только на еду и редкие обновки.


— Я так обрадовалась, когда обнаружила столько денег... — Она виновато потупилась. — Вот и потратила на новое белье, а то старое до дыр истерлось. Еще купила кое-какие травы, чтобы ты, господин, не грустил, потом для себя кое-чего приобрела... Подумала, негоже рабе такого видного господина выглядеть хуже оборванки.


Рост оторвал голову от подушки, чтобы присмотреться уже внимательно. Так и есть, она сидела в расшитом халате, который многим рабыням в их квартале, имеющим доступ к деньгам, служил опознавательным знаком благополучия и даже богатства. Еще она соорудила новую прическу: уже не косицы, а замысловатую укладку с вплетенной серебристой сеточкой, стоившей, вероятно, кучу денег. Еще она сделала маникюр, от чего ее ручки стали выглядеть холеными и мягкими, словно она никогда не занималась таким делом, например, как стирка.


Если бы Рост умел думать только по-прежнему, он бы, возможно, даже восхитился стойкостью духа этой девушки, хотя, возможно, в этом была только незамысловатость идей и желаний, которые обуревают всякую женщину, к какой бы расе она ни принадлежала, пусть даже и к пурпурным. Но теперь он многое знал о методах и приемах чегетазуров, а потому понял, что и это желание пофорсить у Василисы, скорее всего, было вызвано вторжением чуждой воли. Поэтому он только пробурчал:


— Значит, так тому и быть.


А потом снова попытался сосредоточиться, хотя на этот раз почему-то менее удачно. А поутру следующего дня к нему совершенно внезапно ввалилась... Карб. На этот раз она была не в форме, постоянно хмурилась, поджимала губки и сжимала кулачки. Она осмотрела Ростикову конурку, неодобрительно покосилась на Василису и вдруг вполне жестко объявила:


— У меня есть приказ перетащить вас на новое место жительства.


— Куда? — забеспокоилась Василиса.


— Куда нужно, — с ней-то пререкаться Карб не собиралась. Обернулась к Ростику: — Не волнуйся, там просторнее, удобнее, и вообще... Это офицерские квартиры, чины не ниже капитанского обитают.


— Зачем это мне? — попробовал позлиться и Рост, хотя понимал, как мало это значит для кого бы то ни было и для него в первую голову.


— Там окажешься по соседству с твоим приятелем Джаром, а иногда и Лодик появляется... В общем, поднимайся, я уже помощников вызвала, чтобы пере несли тебя.


— Ты тоже там живешь? — мельком спросил Ростик.


— Да, вот... получила приказ не спускать с тебя глаз, — Карб еще сильнее сжала кулаки. — Даже жить нам придется теперь вместе.


Василиса дрогнула, а Карб зло зыркнула в ее сторону глазищами. И Василиса сникла. А Рост подумал, что, пожалуй, последняя инспекция, которую ему устроили неизвестные наблюдатели, привела их, скорее всего, к крайне нежелательным выводам. Почему-то это его обрадовало, это давало какие-то преимущества, хотя какие именно, оставалось пока непонятно. Может, пореже будут вламываться в его мозги?


За этот день они действительно быстро и толково, как умела устроить Карб, перебрались на новое место жительства. Впрочем, и пожитки их несли только пять носильщиков, помимо паланкина, в котором разместились Карб с Ростиком. И то Рост, когда все их вещи Василиса укладывала в специальные плетеные короба, которые ламары носили на широких ремнях на спине, поразился, насколько же незаметно он оброс разным барахлом. Он-то помнил, что пришел сюда с крохотным узелком, в котором половину места занимала чернильница и чистые свитки бумаги.


Новый дом оказался совсем близко от аэродрома, практически на его территории, в подобии военного городка, где обитали пилоты и экипажи антигравов. То есть соседи определенно стали «почище», чем на старом месте. А к вечеру появились Джар с Синтрой, которые объявили, что живут в соседнем строении. Пожалуй, Карб не соврала, это было место для офицеров, причем заслуженных.


Василиса тут сделалась настороженной, слегка рассеянной, но при всем при том и более довольной, потому что помимо нового места Карб наделила ее весомым кошельком с деньгами, и джумре это подтвердило, что все складывается хорошо.


К тому же лечить Ростикову «болезнь» взялся некий пришлый г'мет, у которого на шее болтался довольно причудливый жетон, свидетельствующий, вероятно, что он может заниматься врачебной практикой. Лекарский чемоданчик у всех рас всей обитаемой Вселенной составлен по единому образцу, его за этим типом носила специальная габата, чем-то похожая на Василису, и потому Рост испытал почти противоестественное доверие к доктору. А может, просто семейная привычка хорошо относиться к врачам, какими бы они ни были и как бы ни выглядели, сыграла с ним очередную шутку с ностальгическим привкусом.


Вечером, когда Рост с Карб сидели за роскошным столом, на котором имелся горячий супчик с чем-то вроде клецок, сделанных из рыбного фарша, и мясо, и свежайшая зелень, пурпурная офицерша вдруг последовательно осмотрела стол, комнату, самого Роста и проговорила, чуть не давясь от злобы:


— Меня хотели всего этого лишить.


— Почему? — спросил Ростик, проявляя больше интереса к супу, чем к разговору.


— В общем, — она вздохнула, немного успокоилась, — я пыталась объяснить администрации, что Саваф некорректно ведет дело с тобой... А они отправили мою жалобу самому Савафу. Тот решил, что я не лояльна.


— Что дальше?


— Это место я занимаю, как выяснилось, по его ходатайству. Следовательно, он же может меня его и лишить.


Рост окинул девушку сложным взглядом. Оказывается, неудовольствие иными распоряжениями чегетазуров имело место и среди пурпурных. Но Карб вдруг вообразила, что он ее осуждает. Наверное, поэтому и рассказала эту историю, чтобы он не думал, что у него имеется что-либо, чем он может воспользоваться, оказать на нее давление.


Если, мрачно подумал Ростик, стараясь не выдать никаких своих мыслей, это все, от начала до конца, не спланировано Савафом, включая даже ее рапорт на него и возвращение этого рапорта ему же, тогда... Нет, даже если все получилось случайно, сам перевод Ростика на квартиру Карб обозначал, что Саваф что-то готовит. И только тогда Рост вдруг сообразил, что он работает в своем «низовом» режиме мышления и совершенно автоматически.


— Все-таки, он не выгнал тебя отсюда, — пробормотал он, обрадовавшись вновь открывшейся способности.


— Ты-то выиграл от этого, — от огорчения Карб даже перестала жевать. — А я... Жила себе тут, с прислугой, была свободна как ветер... И вот теперь меня практически подчинили тебе.


— Подглядывать тебя за мной послали, а не подчинили, — уточнил Ростик.


— Думаешь, это предел моих желаний?


— Не знаю, но, кажется, для тебя все могло сложиться и похуже.


Неожиданно Карб смягчилась:


— Могло. Например, послали бы на фронт, а там результат всегда очень ясен — жива, значит, плохо воюю. Сдохла от шальной стрелы или от выстрела в спину — значит, и вспоминать обо мне нечего.


— Слишком много вы интригуете, — вздохнул Ростик и принялся за блинчики с чем-то, напоминающим разваренную кукурузу со специями. Кажется, так вкусно он не ел еще никогда в жизни.


— Это — Нуркес-Дот, — сказала вдруг Карб.


— Что? — не понял Ростик.


— В каком-то смысле — смысл жизни. — Она по молчала. — Переводится как Великая Игра.


Ночью, когда Ростик уже засыпал, неожиданно кто-то довольно осторожно и тяжко улегся в его кровать. Он протянул руку, чтобы понять, чего это вдруг Василисе, которая весь день соблюдала дистанцию, вдруг загорелось? И понял, скорее по запаху, чем по размышлению, что это... не Васл, а Карб. Собственной персоной. Ростик даже сел, протирая глаза.


— Ты чего?


— Я думаю, — рассудительно, как всегда, ответила Карб, — что рядом с тобой карьеру сделать будет проще. Поэтому решила... привязать тебя крепче, на сколько возможно.


А ведь она действительно думает, что я могу в их обществе занять неплохое положение, понял Ростик.


— Знаешь, иди-ка ты отсюда.


— Почему? — Карб по-прежнему была настроена весьма решительно. — Васл говорит, что ты можешь неплохо...


— Я не желаю слышать, что говорит обо мне Васл! — Его чуть столбняк не хватил. — Так вы что же, обсуждали меня?


— Какой ты любовник? А чего же ради соваться к тебе, не зная ситуации, когда можно все легко и просто выяснить?


Видимо, рекомендации были даны преимущественно хорошие, мрачно подумал Ростик. Черт бы побрал этих пурпурных, мало ему оказаться рабом, он еще должен быть забавой для их офицерш.


— Тоже приказ? — спросил он, стараясь не показывать, насколько зол.


— Не очень-то приятно признаваться в этом какому-то... — все-таки Карб его по-прежнему презирала, это внушало надежду, хотя недолго. Она полежала, повернувшись спиной, потом вдруг добавила: — В общем, нет. Скажем так, положение меняет отношение.


— Твое-то отношение ничто, кроме приказа, изменить неспособно.


— Ты меня не знаешь, — отозвалась Карб уже привычным решительным тоном. — Впереди по иерархи ческой лестнице — одни ярки или, в крайнем случае, стики... Никогда габате не подняться выше раз и на всегда определенного уровня. Нуркес-Дот. Вот я и думаю, что ты, с твоими возможностями, откуда бы они ни взялись...


В общем, как Ростик недоумевал на следующий день, она с ним справилась. И даже без заметного труда, все получилось почти само собой... Как с Васл, когда он был еще очень пылким от слишком долгого воздержания.


И это навело его на печальную мысль о том, насколько же мужская природа зависима от женского начала, от женщин вообще, и самое скверное, что женщины, кажется, об этом всегда знают. Это заставляло его злиться, кажется, впервые после того, как он стал свидетелем налета на лагерь ламаров. Да, именно так — не мучиться, не сожалеть, а именно злиться.


К полудню следующего дня он все еще валялся в кровати, хотя особой надобности в этом не было, потому что лечение доктора или, скорее всего, Савафа, устроившего последние изменения, дало результат. Рост снова почувствовал вкус к жизни, по крайней мере, ему захотелось раздобыть новые книги, например, о межличностных отношениях разных видов пурпурных и иных господствующих рас их сообщества. Но он все-таки лежал и думал, причем вполне в духе социалистического реализма.


Он думал, что вот в романе какого-нибудь не шибко проникновенного литератора герой, попавший, хотя бы примерно, в его ситуацию, непременно поднял бы восстание, устроил революцию, и даже эта самая революция обязательно победила бы, привела к власти люмпенов или, в крайнем случае, ремесленников. В коммунистических книгах так положено. А на деле...


Эти бестолковые литераторы просто не знают жизни, не видели этого мира, даже не догадываются, что нигде «просто так» не восстают. Хотя бы потому, что широкое оповещение людей о революционных планах тут же вызвало бы физическое истребление пропагандирующих подобные идеи элементов. Просто кто-то донесет и кто-нибудь примет меры... А без этого самого оповещения ничего не выйдет, ведь солдат с оружием тоже где-то нужно найти, завербовать, склонить к пониманию несправедливости существующего положения вещей... Нет, никакой революции у Ростика не получится.


И все-таки он стал искать какой-нибудь выход из ситуации. Как ни смехотворна была мысль о революциях, уже то, что он искал этот выход, пусть и в гротескной форме, свидетельствовало, что его так называемая «болезнь» отступала. Он выздоравливал. И это было хорошо, потому что доказывало еще кое-что, а именно — он не сдался. А еще точнее — все-таки его не купили, вернее, он отказался продаваться.


Все было как обычно, с десяток черных треугольников со всех направлений разом — чтобы ламарам некуда было бежать — сошлись, используя всю свою огневую мощь. Но даже этого удара оказалось недостаточно, потому что большая часть деревни была вкопана в крутой для этой местности берег озерца. Основная часть ламаров и сидела в этих норах, ожидая своей участи. Эти же норы и не давали пурпурным обнаружить эту деревню... Если бы не Ростик.


Тем не менее довольно скоро на поверхности было уничтожено все, что можно, потом на транспортных машинах подтащили с полсотни вас-смеров. Они высадились и закрепились на территории, окружив довольно жидким, но непреодолимым кольцом ту самую часть берега, где находились ламары. К тому же из воздушной орды антигравов высадились боевики пурпурных, подавили остатки сопротивления и принялись почти деловито забрасывать в эти норы, где прятались деревенские, дымовые шашки. Вот тогда-то ламары и полезли, некоторые еще стреляли из луков, кто-то пальнул даже из ружья, но в основном они сдавались. Их тут же собирали в толпы, вязали и грузили на корабли, чтобы отправить в тыл, в рабство.


К тому времени загорелся окружающий лес, расстилая над землей дымное полотнище, под которым даже Ростику с его тренированными способностями понимать то, чего никто видеть не мог, стало трудно ориентироваться. И тогда, как много раз уже бывало, на него накатила волна безразличия, отупения и отвращения к себе, к слишком успешным пурпурным, к жизни вообще.


Вот и еще одна деревня прекратила свое существование, вот и еще один обоз с рабами будет отправлен куда-то на северо-восток, к Вагосу. Вот и еще один кусок прекрасного леса с деревьями, похожими на колонны, подпирающие небо, будет сожжен, уничтожен, и на этом месте через пару недель обоснуются комши.


Первым делом они что-то сделают с местной травой, которая была больше всего похожа на плотный, почти без просветов, ковер из узорчатого кружева, где ни один листочек не повторял соседний. Особенно старательно комши уничтожат голубоватые цветы, пахнущие как сирень из Боловска и одновременно как раздавленная полынь — горьковато, вкусно и совершенно по-родному. Почему этот запах вызывал воспоминания о детстве, маме, друзьях и родном городе, Ростик не умел объяснить даже себе


А еще через месяц на этом месте не останется почти ничего, кроме голой земли, смешанной с золой, и комши начнут высаживать здесь свои клубни, а если плантация получится хорошей, то и переселят сюда несколько тысяч пауков. Те организуют подобие фермы и начнут размножаться с той страшной стремительностью, которая свойственна насекомым и которая у крупных и агрессивных пауков зависит только от количества потребляемой пищи.


Джар, как обычно в таких случаях, выглядел очень довольным, вслух подсчитывал наградные, которые они с Синтрой получат за удачную операцию, в особенном приступе самодовольства похлопывал Ростика по плечу, не высказываясь, но определенно радуясь тому, что именно ему выпала такая выгодная работенка по обслуживанию этого уродливого и непонятного парня малораспространенной, но такой эффективной расы.


Когда с деревней было почти покончено, что-то вдруг изменилось, пошло не так, как предполагалось. Потому что вдруг из тех же нор, из которых уже вышли женщины и дети, вдруг стали выползать какие-то прозрачные кляксы, медлительные, но и вполне расчетливые в своих движениях Сначала их даже никто не заметил. И появились они абсолютно бесшумно, только Рост понял, что они появляются, но даже ему было невозможно понять, что же эти новые враги пурпурных собираются делать...


А сделали они удивительную вещь. Приподнимаясь на каких-то щупальцах вырастающих из передней части все время меняющегося туловища, они вдруг... стали стрелять едва видимыми струями, тонкими и летящими по очень пологой дуге, в кружащие над деревней антигравы. И почти каждый из этих.. плевков попадал в цель. Тогда участь летающей лодки губисков была решена, потому что ее почти сразу начинало болтать из стороны в сторону, словно экипаж такого антиграва погибал... В конце концов почти все машины губисков, которые были поражены таинственными прозрачными кляксами, рухнули на землю и обратились в груды обломков. Некоторые, разумеется, взорвались. Тогда на происходящее обратили внимание офицеры.


Сначала в сознании Роста прозвучал негодующий вопль не в меру развитого в ментальном плане г'мета, потом поднялся вой, стон, и тогда даже обычным образом, со стороны солдат, расхаживающих по деревне с видом несомненных победителей, стали доноситься крики ужаса. Экипажи антигравов, которые наконец-то сообразили, что за опасность им угрожает, попробовали увести машины, но и это было непросто, потому что некоторые из прозрачных, чуть дольше, чем обычно прицеливаясь, добивали своими... выстрелами до целей, находящихся более чем за километр от деревни. Ростик едва верил своим глазам, он и не знал, что у ламаров существует такой эффективный способ защиты, что они умеют использовать таких удивительных... союзников.


— Боноки! — заорал вдруг и Джар. — Боноки!..


В этом вопле был такой ужас, что Рост даже привстал со своего сиденья за пушечками антиграва, чтобы получше рассмотреть этих зверей. Или не зверей, а существ, наделенных сознанием? Уж очень толково они подловили губисков... Даже некоторую, хотя и незначительную часть ламаров отдали, якобы в плен, чтобы противник собрался в кучу, чтобы можно было расстреливать его, как на стенде, чрезвычайно экономно и без промахов.


Антиграв, за рычагами которого сидели Джар с Синтрой, круто отвалил в сторону, Рост даже не помнил, чтобы эти пилоты закладывали такой вираж, а потом резко прибавили ходу... Вот только это мало помогло. Какой-то шипящий удар прозвучал резко и непривычно, словно в спальне кто-то вздумал резко ударить в гонг... Синтра сразу же, как автомат, вывела машину вниз и уже через пять-семь секунд они плюхнулись на высокую траву, зашелестевшую под обшивкой. Последовало несколько ударов, и Джар одним движением выскользнул в моментально открытый между пилотами люк... Рост сообразил, что покинуть машину обычным образом, через широкий и удобный выход в кормовой части антиграва по каким-то причинам невозможно. А потом понял, почему это невозможно — гребцы на котлах умирали, причем страшно, задыхаясь и издавая хрипы от невозможности вдохнуть воздух.


Нервно-паралитическая субстанция, подумал Рост, насколько возможно быстро проталкиваясь следом за Синтрой. Она слегка застряла в люке, но Джар уже выдергивал ее за ноги и так же попробовал выдернуть Роста, хотя тот еще только примеривался, чтобы протащиться через крохотное отверстие в днище антиграва. В итоге Джар ободрал ему спину даже под тканью комбинезона, чуть не вывихнул обе руки разом и к тому же изрядно приложил Ростика подбородком о край люка, вызвав звон в голове...


Но долго приходить в себя Ростику не позволили, Джар подхватил его и вместе с Синтрой, которая одной рукой держала человека под руку, а в другой сжимала небольшой полетный пистолетик и озиралась с видом дичи, загнанной в ловушку, поволок от машины прочь... Та взорвалась, едва они отбежали метров на тридцать. Волна раскаленного воздуха толкнула Роста, и он совершил кульбит метров на десять вперед, кажется, даже с сальто, что совсем не помогло его голове быстрее прийти в норму.


Потом они поднялись на ноги, Синтра едва ли не по-девчоночьи принялась отряхиваться, не выпуская оружие из рук. Джар впервые после этого приключения попробовал усмехнуться, демонстрируя великолепные зубы, между которыми, как у всех габатов, почти не было щелочек.


— Уф, кажется, вывернулись.


— Что... Что это такое? — спросил Рост.


— Боноки, — сквозь зубы буркнула Синтра, сунула пистолет за ремень на животе. — Подождем, пока нас найдут.


Сквозь дым пожара, который вдруг забился у корней травы, где, должно быть, имелись более сухие стебли, она попыталась рассмотреть, что творилось вокруг деревни. Там, судя по всему, кипел жестокий и упорный бой. Пурпурным изрядно доставалось. По крайней мере, даже вас-смеры, не умеющие отступать и всегда рвущиеся в сражение с пылом берсерков, на этот раз не спешили. Видимо, оборона деревни была выстроена более разумно, чем в тех поселках ламаров, которые этот отряд губисков накрывал прежде.


— Джар, — Рост отдал бы год жизни за глоток воды, но решил пока выяснить главное, — эта субстанция... которой плевались боноки, она же... как-то отравила наших гребцов, верно? Но почему загорелся сам антиграв?


Джар тоже смотрел на бой, грохотавший в полукилометре от них, но на вопрос Ростика среагировал. Он был все еще бледен, а с левой стороны у него по лицу расплывался огромный синяк, который было довольно необычно видеть на пурпурной коже губиска.


— Это какое-то составное вещество... С одной стороны оно, конечно, отрава, такая, что никто не способен вдохнуть воздух... Представляешь, нет силы в легких, чтобы дышать.


— Представляю, — кивнул Рост, в самом деле, парализующие дыхание яды — не такое уж открытие для человечества.


— А с другой, в ней есть какая-то гадость... — Джар начал, наконец, успокаиваться, стянул полетный шлем и вытер рукавом пот на коротко по меркам пурпурных стриженной голове. — Воспламеняется от колебаний, которые возникают в котле антиграва. Причем горит очень жарко, металл плавится, как медуза на солнце, и... В общем, как только меняется конфигурация направляющих ребер в котле, он взрывается. — Джар сел рядом с Ростиком, проверил свой пистолет, снова сунул его в кобуру. — Нам повезло, что бонок попал в корму, иначе... нас бы уже не было.


— Боноки разумны? — снова спросил Ростик.


— Нет, — буркнула как всегда крайне недовольным тоном Синтра, — их ловят еще молоденькими в лесах, потом... заставляют съесть одного из наших, лучше, чтобы это был маленький мальчик либо девочка. — Она по-прежнему озиралась. Чтобы расслышать ее слова, Рост должен был встать и подойти. — Тогда боноки становятся в какой-то мере разумными и могут... Да, становятся живым оружием ламаров.


— Слушай, Син, — заговорил Джар, — может, двинем к лесу? Там наших кораблей больше, кто-нибудь и нас подберет...


— Не хочу, — мотнула головой Синтра, — они тут все очень здорово продумали, могли в кустах и засаду организовать, вот для таких нетерпеливых, как ты. Пусть уж лучше пехота нас здесь отыщет, все равно они, наверное, с боноками справятся и тогда начнут обходить сбитые машины.


— Мы здесь как-то слишком уж...


— На ладони, — подсказал Рост. Джар, должно быть, от волнения заинтересовался, что эта фраза значит, пришлось ему объяснять. Джару это понравилась, он кивнул.


— Я так и знал, что ты из воинственного племени, не чета этим... — Он посмотрел на деревню, где бой, кажется, уже оборачивался в пользу нападающих.


— Как раз наше нынешнее положение доказывает, что они тоже неплохие бойцы, — отозвался Ростик.


— Мы их все равно сделаем, — отозвалась Синтра и вдруг навела пистолет на Ростика, а на ее лице появилось довольно сложное выражение. — Ты ведь не собираешься перебежать к ним, Рост-люд? — Она помолчала, Рост с интересом смотрел на нее. — Я не имею права потерять тебя.


Джар чуть отодвинулся в сторону, чтобы не оказаться под выстрелом Синтры, потом хмыкнул.


— Он еще оглушен посадкой, Син... Вспомни, он же был без ремней, когда я плюхнулся на землю. И надышался больше нашего.


А ведь и правда, подумал Рост, и только тогда понял, насколько он слаб и медлителен. Вероятно, часть отравленного воздуха, погубившего гребцов, все-таки попала ему в легкие, иначе он бы уже обдумывал новые сведения. Но... нет, скорее всего, дело было не в его замедленности. Предвиденье говорило: побег в этих условиях ничего не даст. Деревню все равно уничтожат, хотя под землей тут и имелись какие-то ходы, которые позволят немногим бонокам и солдатам-ламарам пробраться к лесу и скрыться.


Значит, все равно, если бы Ростик попробовал к ним перебежать, его бы, скорее всего, пристрелили, не размышляя, даже не по горячности, а потому, что у любого из ламаров не было бы возможности разобраться, что он, в общем-то, не губиск. В том-то и дело, что для них он — слишком похож на пурпурного... Нет, бежать сейчас было невозможно, тем более что и не справится он в нынешнем состоянии с Джаром и Синтрой. Оружия нет, а как рукопашник Рост не силен... Знакомая горечь от предательства и собственной слабости, неумелости и нерешительности затопила его, но Ростик не дал ей проявиться. Он остался спокойно-настороженным, даже слегка равнодушным.


— Дело не в той штуке, которой в нас плюнули боноки, просто я... — Он подумал и уже более уверенно завершил: — Когда вокруг слишком много смертей, я впадаю в апатию, мне трудно думать, трудно быть решительным.


— Он их чувствует, — слегка нараспев высказался Джар, поясняя Синтре, — и впадает в ступор.


— Ладно, — однако пистолет Синтра не убирала, и Джар к Ростику не приближался, — тогда потопали... К главному нашему отряду. Если уж ты чувствуешь ламаров на расстоянии десятков миль, то сможешь сообразить, где наших больше всего... Странно, что я не подумала об этом раньше.


Рост пошел перед ней, стараясь выглядеть таким же вялым, как прежде, размышляя об этих самых милях пурпурных. Строго говоря, они действительно были близки к человеческим милям, только не сухопутным или немецким, а морским. Основой послужил, как ни странно, кабельтов, который тоже был чуть больше земного.


Рост смотрел на траву, обмывающую, как зеленые волны, его полетные сапоги, иногда она поднималась до бедра. Откуда-то он знал, что эта трава была единственным, что могло противостоять клубням комши, единственным, что определяло — кто владеет этой территорией.


Нет, с раздражением на себя подумал Рост, нужно воспользоваться моментом и выяснить еще что-нибудь, что поможет в будущем убежать... Он вдруг понял, что его голова совершенно не слушается его, он был просто заморожен, но не ударом о землю, как думал Джар, а... неким присутствием в его сознании другого сознания, лояльного к пурпурным, или даже хуже — присутствием в себе чужой воли, которая не позволяла ему размышлять о побеге.


Вот это и было то самое, что нуждалось в выяснении. Росту следовало попробовать понять, что же с ним такое происходит? Следовало проанализировать и придумать, как избавиться от ментального пресса, который он теперь ощущал в себе.


Место сбора тех немногих пилотов, которые выжили после нападения боноков на антигравы, оказалось довольно далеко и, разумеется, не в стороне леса. Там-то как раз летающие лодки наткнулись еще на одну засаду, на группу пусть и менее подготовленных, но более многочисленных боноков. Они-то уж постарались... Там было сбито едва ли не больше машин, чем над деревней. Но и там бой уже иссякал. От десятка рухнувших машин лес загорелся, и теперь шлейф этого дыма едва ли не закрывал солнце.


— Джар, — Спросил Ростик, — почему ламары... так называются?


— Ламарами называют тех, кого обработали для того, чтобы они уже никогда не смогли быть свободными, — мерно проговорил Джар. Впрочем, Ростик заметил, его левая рука покоилась за ремнем, поблизости от рукояти пистолета. Синтра, кажется, вообще не сводила свой ствол с Ростиковой поясницы, обращаться к ней сейчас не хотелось, она нервничала. — А вообще-то, сами себя они называют восхунами... Неужели ты об этом не читал в книжках?


— А квалики?


— Из них иногда тоже делают ламаров, — ответил Джар. — Но они поддаются лишению собственной воли гораздо хуже, чем восхуны.


Последнее слово Джар даже не выговорил, а выплюнул, словно кусок какой-то гадости, случайно попавшей ему в рот.


— Значит, когда-то я тоже был ламаром? — спросил Ростик.


— Ты вернулся, — сказала Синтра, постепенно она сознавала, что Ростик ведет их правильно, боевиков-губисков и вас-смеров вокруг стало побольше, градус опасности явно падал. — Поэтому ты стал не ламаром, а людом... Как сам себя называешь.


— Я думал, что ламары — это раса. А оказывается, это обозначение...


— Обезволенного, — договорил Джар. — Чтобы они жили дольше и были более выносливы. — Он вдруг закричал какой-то группе пурпурных: — Э-гей, сюда!


Солдаты пурпурных обернулись на крик, потом бегом бросились к пилотам, конвоирующим Ростика.


— Обычно от тех, кто вернул себе сознание, — продолжила Синтра, вообразив, что отвлеченные вопросы обсуждать сейчас проще всего, — стараются избавиться.


— Уничтожают?


— А разве у вас нет системы законного устранения вредных членов общины? — Помолчав, Синтра добавила: — Вернувшийся — это тот, у кого не сработали оба элемента ламарского изменения, ты стал умнее, как мне говорила Карб, и более упорным.


К ним подбежал один из солдат, у которого, к Ростикову удивлению, даже росло что-то вроде бородки, козлиной, реденькой, но все-таки бородки. Усов правда уже не было, либо они были совершенно бесцветными даже на этом пурпурном лице.


— Господин... Вы отловили пленного?


— Это не пленный, — тут же резко, повелительно и визгливо заговорила Синтра, — это наш. Просто окружите его и не спускайте глаз, пока я не доложу командиру.


— Слушаю.


Вот и все, лениво, но и с облегчением решил Ростик. Искушение возможным побегом отпустило... Теперь-то бежать определенно невозможно. Ну и ладно, пусть пока так и будет. А то уж очень обидно было бы получить выстрел от Синтры или от восхуна... Вообще, любой выстрел. Если уж бежать, то чтобы все непременно удалось. Он вздохнул и подошел к одному из трупов пурпурных, солдаты вокруг него, душ восемь, едва ли не в один голос взревели, но Джар, который тоже был поблизости, успокаивающе поднял руку и пояснил:


— Пусть посмотрит... Теперь можно. Теперь он может делать, что хочет.


Да, про себя, на самом возможном из низовых уровней мышления, решил Ростик. Пора и вам привыкать, что я рассматриваю трупы убитых, может быть, по той простой причине, что рядом с убитыми солдатами, как правило, можно найти оружие. А может, для того, чтобы контролирующий мое сознание умник, где бы он ни находился, не удивился, если я однажды попрошу в библиотеке анатомический атлас... Пусть привыкают, все-таки побочные действия, которые не приводят к сложностям, самых осторожных делают беззаботными и чуть менее осмотрительными.


Ростик узнал стол, на котором раньше стояла волшебная машина с чудесным шлемом, только теперь на нем не было ни коробок с непонятными лампочками, ни проводов, ни шлема. Он стоял всеми покинутый в углу какой-то комнаты, совсем не той, где располагался раньше, когда Ростика первый раз принимал Фискат. Та комната, как помнил Рост, больше походила на бальный зал. И пол в этой комнате сверкал так же, как в какой-нибудь «Гусарской балладе». Рост даже вспомнил: «Мазурка, ангаже мадам»... Как это давно было! «Фантомас», билеты на утренние сеансы в кинотеатр «Мир» по десять копеек. И как же он был одинок, если так присматривался к этому столику!


Он разозлился на себя. Не было причин так раскисать, у него была мама, у него был где-то в необозримой дали отец... Который и не знал, что с его самыми любимыми людьми и с Боловском такое произошло... А вот интересно, бросился бы он через весь этот холодный и жестокий космос, чтобы помочь нам, подумал Ростик. Нет, у него все, наверное, осталось по-прежнему, другая, но та же самая мама ждет его где-то на Земле, у него есть свой Ростик, он так же работает, веселится с друзьями-полярниками, ведь все эти люди, даже когда находятся дома, не могут найти себе места без знакомых, без друзей. Они разъезжают иногда по всему Союзу, чтобы недельку пожить с теми, с кем будут зимовать или летневать следующий раз. Сколько раз такое бывало и в их доме, и как тогда ворчала мама, и каким великодушным и красивым был отец...


Рост вздохнул и вернулся к действительности, к этому столику, например. Он даже погладил его пальцем, на рык охранника не повернулся: «Пошел он...» Этот охранник, кстати, пылал желанием стрелять, он мог бы застрелить Ростика, как собаку, если бы не боялся начальства и резкого понижения статуса. Про себя-то он считал, что будет вполне хорош на поле боя, полагал, что не умрет сразу, а может, даже выслужится до сержанта... Такие всегда бывали плохими солдатами, они оказывались к месту только в заград-отрядах, которые в первые дни войны с насекомыми устраивал первосекретарь Рымолов.


Охранник не успокаивался, пересек чеканным шагом зал и сильно толкнул Ростика в плечо, чтобы непонятное существо со странными волосами шло дальше, в новую приемную к Фискату. Все-таки интересно, почему они убрали эту машину, без нее стало как-то не так даже здесь, на чужой вилле у крайне неприятного чегетазура. Машина, конечно, не была одушевленной, но что-то живое, почти человеческое в ней было, что-то очень хорошее... Еще бы понять, что именно, подумал Рост.


Снова поднапрягшись, Рост попытался сосредоточиться на деле, которое ему предстояло, на том, что его ожидало во время этого вызова к Фискату... Все-таки красивые имена придумывают себе живые существа этого мира, вообще все живые. Где-то в подсознании каждого из нас, разумных, сидит понимание, что мы не сами по себе, а лишь звено в цепочке жизней, и обязаны передать эту жизнь дальше, тем детям, которые, как хотелось бы думать, окажутся лучше и сильнее. И умнее...


Охранник снова ударил Ростика кулаком по затылку, да так, что тот влетел в следующий зал и тут же выпрямился в позе подчинения, руки по швам, рассматривая ослепительно яркое окно напротив. Рост сразу даже не заметил второго чегетазура, который лежал рядышком с Фискатом в чуть более низком кресле, чем владелец и господин этой виллы. Охранник подошел, чуть слышно ворча, и встал за спиной. Рост сжал кулаки.


Второй чегетазур оказался Савафом, который что-то докладывал своему начальнику, а тот слушал и, так сказать, внимал. Оба каменноподобных чудища благодушествовали, понять их ментальную речь было невозможно, настолько она была чуждой и быстрой. Но, может быть, это как раз и неплохо?.. Рост повернулся к охраннику и внятно на едином проговорил:


— Если ты, скот, еще раз до меня дотронешься, я тебя убью.


— Что?


А Ростик почему-то почти с галлюцинаторной яркостью увидел на голове этого звероподобного служаки... милицейскую фуражку. Охранник считал себя в безопасности, полагал, что имеет право бить всех, кого захочет, считал себя всегда правым и неуязвимым. В доказательство своего мнения он изо всех сил попытался ударить Ростика... Но тот, неожиданно для себя, ушел в сторону, а потом, вспомнив уроки старшины Квадратного, отпустил тяжелейший, очень размашистый, чуть не из-за спины, удар ногой в живот этого гада... Охранник, не выпуская оружия, согнулся, но Рост не позволил ему даже на миг очухаться. Он ударил другой ногой в затылок охранника, сверху вниз, добивающим рывком, так что даже колено заболело.


Все остальные охранники тут же выделили Ростика, но на спусковой крючок никто не нажал. А Рост вдруг принялся молотить так, что разбил всю морду и горло охраннику, который все еще что-то злобно хрипел... Пусть вы меня уже через пару минут расстреляете на заднем дворике виллы, но этого урода я попытаюсь добить... Нельзя же, в самом деле, бросать слова на ветер, если обещал, что убью, то должен убить.


Его оттащил Лодик, мягко, но очень настойчиво взяв под руку. Отвел в сторону, а Рост уже запыхался, и бить эту груду вонючего мяса ему надоело, вот только почему-то он остановиться не мог... И еще, сам себе удивлялся — надо же до такой степени потерять контроль?! Или все-таки наоборот, выгадал момент, возможно, единственный, когда его не пристрелят на месте? И отомстить, пусть очень слабо, за всех убитых ламаров... Нет, за восхунов, их женщин и детей...


Он снова выпрямился в стойке подчинения, уперся взглядом в обоих чегетазуров, и только дыхание выдавало, что он не статуя.


— Превосходно, — проговорил второй чегетазур, все-таки это был именно Фисках


— А я не верил, что у этого... люда остались какие-то способности проявлять собственную волю. И гордость, — последнее слово Фискат проговорил почти с удивлением.


— Я же докладывал, что эти существа чрезвычайно изменчивы, — подтвердил Саваф. — Это и делает их, кажется, такими психологически пластичными... И уникальными.


Чегетазур в левом кресле, которого из-за слишком яркого света, льющегося из окна, было даже плохо видно, представил странный жест, но Рост прочитал его легко, словно только тем и занимался — разгадывал ментальную жестикуляцию абсолютно неподвижных уродцев, которым и жестикулировать-то было нечем.


— Это не совсем так, мой друг. Я отыскал еще примерно с дюжину разных существ той же расы.


Рост даже дышать забыл, оказывается, кто-то из тех людей, которые попали в лапы пурпурных раньше него либо сами попытались удрать к ним, как перебежчики, все еще живы! Кажется, его реакция была слишком сильной, оба чегетазура поняли его состояние и принялись его рассматривать. Наконец, Фискат решил, если человек их понимает, ничего очень плохого в этом нет.


— Они оказались совсем другими, пожалуй, ближе к ламарам, чем к аймихо.


— Я этого ожидал, когда недобитые племена «поучающих» попытались прорваться к ним на Россу, — снова согласился с хозяином Саваф, используя для обозначения аймихо очень странное, чисто чегетазурское словцо. Но в идентичности обоих терминов не было ни малейшего сомнения. — И все-таки мы остановили большую их часть...


— Нужно было остановить всех, — резко отозвался Фискат.


А Рост по-прежнему не понимал, почему они позволили ему узнать, что на самом-то деле не единственное племя аймихо попыталось добраться до Боловска, а несколько... И лишь одно дошло. Значит, остальных прикончили, скорее всего, даже не аглоры, а именно пурпурные. Это с их летающими черными крейсерами было нетрудно. Кто-кто, а Рост был уже в военном деле экспертом, сам не раз помогал губискам громить восхунов.


— По всей видимости, этот, — Саваф кивнул на Ростика, — учился у них. И весьма интенсивно, хотя и без необходимых теорий.


— Ему не теоретизировать следует, а работать практически, — кажется, по представлениям чегетазуров, это была шутка. — Следует признать, ему это удается.


Оба каменноподобных существа с любопытством посмотрели, как слуги быстро и сноровисто убрали тело избитого Ростиком охранника, за которым остались капли почти человеческой крови. Тут же появились какие-то слегка неопрятные ярки, от которых пахло совсем не так, как от Лодика, и вытерли чуть не человеческими тряпочками эту кровь, а затем еще заботливо протерли всю дорожку чем-то полупрозрачным, с сильным запахом свежести.


— Как ты обезопасил его от предательства? — вдруг спросил Фискат, вероятно, они о чем-то переговаривались и до того, но это почему-то осталось вне восприятия Ростика.


— Очень просто, — оповестил Саваф своего собеседника, а потом...


Это можно было назвать адом. Рост почувствовал такой сильный ментальный удар, что зашатался, и лишь кто-то из пурпурных, который, кажется, был к этому готов, поддержал его под руку. Но Рост все равно чувствовал, как его мышление, сама способность ориентироваться уплывает в сторону... А он мог только цепляться за желание избавиться от боли и надеялся, что это показательное представление полной его, Ростиковой, подчиненности воле и приказаниям Савафа не продлится слишком долго. Иначе он на самом-то деле мог просто умереть или даже хуже — слишком глубоко уйти в это состояние умственной невесомости... Лишь с огромным трудом Рост вспомнил собственные недавние мысли о маме, отце и Боловске, но и это его почти не поддержало. И еще одна мысль сверлила его опустошенное сознание — только бы не подумать о чем-либо на собственном, низовом, «подвальном» уровне, чтобы не выдать эту способность чегетазурам...


И тогда он понял, что держится за эту команду именно в том диапазоне... «частот», как сказал бы отец, который и относился к его «подвальному» мышлению. Но вот ведь какая штука, чегетазуры этого не заметили. И это было чрезвычайно важно, только это следовало бы проанализировать потом, в одиночестве, когда рядом не будет этих монстров... И вдруг, едва ли не с кристальной ясностью, которой вообще отличалась ментальная речь Савафа, он услышал:


— Нет, благороднорожденный господин мой, он не продается.


— Полагаю, все зависит от цены?


Слова эти прозвучали даже с каким-то эхом, словно действительно два враждебных и очень чуждых существа говорили между собой в огромной, пустой и темной пещере. И их голоса не замирали в этой темноте, а отражались от каменных стен... Или это были границы Ростикова восприятия, то, что эти сволочи сочли нужным ему оставить?


— Цена не имеет решающего значения...


Какие-то куски их речи все-таки терялись, ускользали, и Ростику пришлось сосредоточиться, чтобы возвратить себе способность понимать происходящее. Он даже сумел вернуть себе зрение, только вокруг все расплывалось, словно он только что выдержал сильнейший удар по глазам. Но, главное, он все-таки больше не падал к спасительному полу, а снова стоял, руки по швам, старательно фиксируя полное отсутствие какого бы то ни было выражения на лице... и в сознании.


— Поразительная способность восстанавливаться, — проговорил, кажется, Фискат. И тогда Рост понял, что за ним снова наблюдают.


— Меня предупреждали, — вдруг очень осторожно, словно он не был уверен, что имеет смысл хвастаться, добавил Саваф, — когда мы его «раскатываем», он... улыбается. Бессмысленно, как все эти улыбки в действительности и выглядят, должно быть, но все-таки...


— Что такое — улыбка?


— Мимическое выражение удовольствия, насмешки или презрения, которое они демонстрируют лицевыми мускулами.


— Удовольствия? Может быть, ему нравятся наши... атаки на его сознание?


— Нет, мне удалось разобраться в его ощущениях. Он испытывает сильнейшую боль, от такой иные из наших слуг сошли бы с ума.


— Тогда почему?.. Не хотите же вы сказать, что он испытывает презрение?


— Скорее всего, как это ни парадоксально, — Саваф даже чуть замедлил речь, чтобы подчеркнуть любопытную странность того, что он теперь знал об этом люде. — Да, он выражает именно презрение. Но я полагаю, что... к себе, к своей слабости.


— Не понимаю.


— Как мне в какой-то момент удалось выяснить, у людей некогда существовало другое племя, под названием эллины или эллинсы... Не знаю, как правильно звучит, чем-то напоминающее наших аймихо. Так вот, они любили умирать в бою, с оружием в руках, но главное — перед смертью они должны были улыбаться. В знак презрения к смерти.


— Презирая смерть, невозможно оценивать жизнь, — пробормотал Фисках. — Не понимаю. Тем более что очень уж склонными умирать они не выглядят.


— Они послали кого-то, чтобы взорваться над нашими кораблями, — вдруг шепеляво, как всегда, высказался Лодик.


Это мигом поставило обоих чегетазуров в сложное положение. Они не хотели делать замечание Лодику, чтобы он не вмешивался, потому что сами некоторым образом разболтались. Тогда Фискат чопорно заметил:


— За этого индивида из расы людов я предлагаю вам, любезный Саваф, двадцать талантов.


Между собой всякие титулы они опускают, мельком, все еще страдая остаточными болями, заметил Ростик. Очень разумно, хотя меня это не касается.


— Крупная сумма, — признался Саваф. — Больше я не получал даже за хорошо обученного ярка.


Стоп, вдруг сообразил Ростик. А ведь я мог бы сбежать за шесть талантов... Если поторговаться, удалось бы сойтись на пяти, как говорила та тетка из табиров-пилотов... И лишь тогда он действительно опомнился. Сейчас не стоило даже заикаться об этом, даже на нижних своих частотах, недоступных чегетазурам.


Тем более что этот эмоциональный всплеск Фискат почувствовал. Как бы параллельно с основным разговором, он спросил Савафа:


— Тебе не кажется, что с этим людом что-то происходит?


— Нет, обычно он так и выглядит после обследования вроде того, что мы ему устроили. А пробует восстановиться быстрее, чем обычно, потому что ему любопытно, будет ли он жив после нашего разговора.


Ха, подумал Рост, уж теперь-то я уверен, что не просто буду жив, но и что-нибудь выторгую для себя. Подчиненного, за которого дают двадцать талатов, просто так на заднем дворике не расстреливают.


И все-таки он слишком быстро попытался привести себя в норму после «обследования», которое ему на пару устроили чегетазуры. Просто грохнулся на пол как подкошенный, хотя и не выключился до конца.


А может, и выключился, хотя и продолжал почему-то думать, что немало узнал о чегетазурах и вообще о своем месте в этом мире. И в этом, как бы там ни было, заключалась его маленькая, но ощутимая победа. Впрочем, если подумать, не такая уж маленькая... Но насколько она значима, он сумеет понять и позже, когда будет чувствовать себя вне контроля чегетазуров, например, дома, под ласковыми руками Василисы.


Город, в который перевели Ростика после последнего «обследования», находился гораздо севернее Вагоса и назывался Висчен-Ца. С мрачной иронией он попробовал было называть его Венецией за полное отсутствие воды в окрестностях на многие сотни километров, но название не прижилось даже для него самого. Город был большим, по крайней мере тысяч четыреста разных существ в нем проживало, хотя основу, как обычно, составляли пурпурные, ламары и кузнечики. Правили в городе несколько очень злобных чегетазуров, создавших даже для цивилизации пурпурных впечатляющее подобие тоталитарного режима. Например, за нарушение комендантского часа можно было угодить на несколько дней в заведение, мало отличающееся от тюрьмы, а при повторном нарушении репрессии вообще были трудновообразимыми.


Вот этот режим Ростику и показался вполне подходящим для использования, он даже решил, что ему повезло. Потому что, как в каждом таком полугражданском-полувоенном лагере, почти никто никогда не задавал вопросов. Первым делом, конечно, Росту выделили комнатуху, довольно грязную, но и удобно расположенную, в здании с тремя выходами, где обитало до тысячи каких-то других губисков. Поразмыслив, Рост решил, что имеется еще и четвертый выход, через канализацию, но он был, разумеется, малоаппетитным.


Почему-то Ростика решили использовать не на полную катушку. Лишь пару раз покатали на антиграве, чтобы обследовать окрестности, но даже не слишком отругали, когда он объявил, что на двести миль, практически до лесов, уже возникающих на северо-северо-западе, никаких бродячих толп восхунов не наблюдается.


Пилотствовал на этот раз не Джар, а другой г'мет, очень мускулистый, но израненный до такой степени, что едва справлялся с управлением. Его постоянно мучили боли, и иногда он обмякал за рычагами, особенно после длительных перелетов. Как им удалось при этом не разбиться, Рост даже не брался угадать.


А однажды, когда их машина находилась на высоте в полтысячи метров, почти на пределе возможности дышать, пилот таки на несколько минут выключился. Тогда Рост взял управление на себя и в благодарность за это получил возможность сидеть в правом пилотском кресле. Причем все произошло при полном молчании этого самого коротышки. А как-то Рост увидел, что, получая полетное задание, он лишь кивает в ответ на приказы, вместо четкого их повторения, и догадался, что г'мет просто немой. Этот способ изолировать Ростика, вероятно, тоже был придуман местными чегетазурами.


Хуже всего было то, что Ростику однозначно отказали в пользовании библиотекой, как он ни просил, как ни пытался подать что-то вроде докладной записки хоть какому-нибудь начальнику. Зато, в условиях полного обеспечения, у него стало скапливаться немалое количество местных денег, и на этот раз они имели довольно необычный вид. Нет, конечно, это как были, так и остались градины из раковин, но каждая из них была с одной стороны аккуратно спилена, а на полученной поверхности было выбито что-то, похожее на клеймо, иногда довольно затейливое, иногда более грубое, но на местном рынке только эти вот надчеканенные градины и имели хождение. За использование обычных металлических жемчужин, как было в Вагосе, можно было опять же попасть под слишком пристальное внимание местных начальников.


А потом Рост почему-то оказался предоставлен сам себе. Он послонялся по городу, попал в пару каких-то передряг с местными, которые вполне могли окончиться серьезными неприятностями, потому что, как оказалось, зашел в районы, куда ни один губиск заходить не решался, и выпутался только потому, что очень уж отличался от пурпурных. А главное, он говорил на таком чистом по местным меркам, таком рафинированном языке, что даже уличные буяны не решились с ним связываться.


Здесь в ходу была очень старая речь, практически ничем не отличающаяся от древнего языка губисков. Как Ростику не раз казалось и прежде, она звучала грубее, чем та, на которой говорили в Вагосе, с простонародными интонациями, с выговором, уже весьма близким к языку несупенов. Вот этим-то Рост и решил воспользоваться.


Теперь он ходил по рынкам, по самым людным площадям этого города, по месту, которое почему-то называлось «набережной пустыни» — неширокой улице, протянувшейся прямо от главных ворот города на восток, в пески, пока не терялась в них. Почему-то именно тут сколько-нибудь зажиточные горожане любили прохаживаться вечерами, вероятно, с теми же целями, с какими прогуливались и люди — себя показать и других, посмотреть. А при случае, и понравиться подруге одного с тобой вида, чтобы хотя бы грубовато пофлиртовать.


Сначала такая общность с человеческими обычаями Ростика позабавила, но потом он понял, что дело тут гораздо серьезнее. На этой самой «набережной» можно было, при желании, найти людей, которые способны были продать оружие либо какой-то запрещенный порошок, который, как утверждали торговцы, вылечивал от любых болезней. Можно было даже приобрести по сходной цене осколки талантов, за которые в цивилизации пурпурных можно было купить все, которые и служили некоторым неофициальным способом хранения накоплений.


Проблема, как Ростику стало ясно после двух туманных разговоров с такими перекупщиками и собственных размышлений, приведших к довольно сильному приступу всезнания, заключалась в том, что эти вот осколки были запрещены для свободного хождения. То есть пользоваться целыми талантами было можно, но ни у одного деляги из подчиненных рас не было возможности накопить достаточно средств, чтобы выкупить целый талант, вот и возникла система продажи осколков, что однозначно вело к распылению капиталов, обращающихся в среде пурпурных, и следовательно, была запрещена. Но она все равно процветала. Вот только денег, которые Ростику иногда выдавали на аэродроме, куда он регулярно, каждое утро обязан был являться, этих самых надчеканенных градин для покупки сколько-нибудь крупного осколка таланта было все-таки маловато.


Осколки продавались на вес, и мерой служили какие-то зернышки, едва видимые, но довольно тяжелые. Сначала Рост решил, что это какой-то вид надувательства, а потом вспомнил, что и гран, как мера веса, появился в Риме при использовании семян какого-то дерева, причем вес этих самых семян везде был совершенно одинаков, по крайней мере, в это верили римляне. Сами эти зернышки тоже служили «деньгами», более мелкими, чем металлические жемчужины.


Основной трудностью такой жизни оказалось то, что Рост совершенно разучился запоминать лица местных пурпурных. А уж об остальных расах и говорить не приходилось. Только по одежде или каким-нибудь побрякушкам он иногда узнавал на следующий вечер торговца, с которым разговаривал накануне. Было ли это следствием ментоскопии, которое устроили ему Саваф с Фискатом, или проистекало из других причин — он не знал.


А еще, хотя это оказалось довольно сложно, он сумел раздобыть пистолет. Очень маленький, всего с одной запасной обоймой, вставляемой через рукоять, что позволяло носить его незаметно. Опробовав его как-то в пустыне, Рост с радостью убедился, что пистолет может быть эффективен, хотя расстояние прицельного выстрела едва превышало двадцать шагов. Вычистив его и зарядив второй обоймой, Рост теперь решил ждать следующей разведки, но... Убедился, что его покупка не осталась незамеченной, потому что теперь на него определенно стали обращать внимание типы, каждый раз разные, но и в чем-то неуловимо похожие.


А еще через пару дней в его каморку рано утром ввалились... Падихат и тот самый ярк, которого Рост про себя уже привык называть Ободранным. Падихат все так же демонстрировал в отношениях с Ростиком резкое неприятие, зато можно было убедиться, что узнавать лица известных губисков Рост все-таки не разучился, просто обитатели Висчен-Ца оказались немного другой породы, как европеоиды и монголоиды среди людей.


Обыскивать обиталище Ростика вновь прибывшие не стали, зато поселились в каких-то соседних казармах и несколько раз вламывались даже среди ночи, поднимая Ростика с постели. Все это было бы даже забавно, если бы не мешало тому, что Рост про себя решил называть «поиском ключа»... Тех слов, которые позволяли любому чегетазуру вскрывать его мозги, словно банку консервов.


Но теперь, как Рост по зрелому размышлению понял, что у него уже есть некоторые фонетические наработки в древнем языке чегетазуров, на третий день, когда они втроем сидели в столовой, он обратился к Падихату:


— Вот ты постоянно злишься на меня, а ведь все не так уж плохо. По крайней мере, я постепенно врастаю в вашу систему.


— Ценное приобретение, — буркнул ярк.


— Мне-то что с того? — спросил Падихат.


— Полагаю, вас не просто так сюда прислали, а с некоторой долей ответственности за то, чтобы я... Ну, сделался более развитым или даже более образованным.


— Образование в любом виде, — ярк даже поднял свою лапку с четырьмя пальцами, чтобы подчеркнуть важность изрекаемой мудрости, — очень дорого стоит.


Рост вздохнул. Он и не надеялся, что все у него получится так легко.


— У меня тут завелись деньги, вот я и решил, что способен вам платить, если вы обучите меня...


— Чего? — Падихат сделал вид, что не понимает. — Что ты опять надумал, беломордый?


Последнее словечко Ростика повеселило, но он сделал вид, что проглотил его с униженно-удрученным видом.


— Я хотел бы узнать побольше о языке местных жителей.


— Ага, еще тебя учить их... джи-фиу! Нашел простака, — ярк даже попробовал засмеяться вслух, но определенно был заинтересован.


А Рост подумал, что незнакомое словечко определяет презрительное отношение к самым часто употребляемым звукосочетаниям в местном наречии и, следовательно, служит обозначением их речи.


— А если тебя завтра переведут куда-нибудь на юг, тоже будешь учить их балабольство?


— Да, это не совсем... разумно, — согласился Рост, помолчал. — Придумал! Давайте вы будете учить меня... древнему чегетазурскому. Новый я худо-бедно способен освоить сам, а вот древнюю речь... Она мне не дается.


— Она вообще не для дураков вроде тебя, — отрезал Падихат. И Рост понял, что г'мет и сам в ней не силен. Но ярк — другое дело, он даже дернул несколько раз хвостом.


— Древний чизгам-сар-кур... Ты не ошибся в выборе, беломордый? — ярк все еще улыбался, но уже определенно размышлял, сколько надчеканенных градин он сможет содрать за свои уроки.


Все-таки повезло мне, решил Ростик, еще как! И с городом, и с этими дураками. Лодик, кажется, уже через пару фраз все бы понял и, не исключено, донес бы, что люд-Рост проявляет нездоровый интерес к сферам, к которым не должен даже приближаться. А вот этот простоватый Ободранный вполне может купиться.


— Другого дела все равно мне пока не поручают, почему бы не провести время с пользой? — в упор спросил Ростик ярка. — Для нас обоих.


— Каждый урок будет стоить дорого, — решил ярк. — И если ты чего-то не поймешь, я не виноват.


— Конечно, — согласился Ростик.


К первому уроку он подготовился так, как, вероятно, не готовился к самым крутым испытаниям, которые устраивали ему аймихо. Он очистил сознание, поднял порог восприятия, обострил эмоционально-ассоциативное мышление и лишь тогда попробовал выставить ярку условие:


— Ты будешь приводить те слова, которые я сам у тебя спрошу, идет?


Они сидели в Ростиковой комнате, ярк в креслице, а Ростик на своей лежанке, с небольшим свисточком чистой бумаги в руках и двумя кисточками перед чернильницей с разведенной тушью. В окошко вливался свет полдневного солнца, откуда-то из пустыни ветер приносил песчинки, которые кружились в воздухе, прежде чем осесть. Рост чувствовал, что действительно начинает свою битву за свободу, настоящую свободу. Это было упоительное ощущение, куда более значимое, чем покупка дурацкого пистолета, который было почти невозможно использовать.


Падихат не очень громко расхаживал по комнате, томясь бездельем, но все-таки не уходил. Он чего-то ждал, хотя не был уверен, что не теряет время впустую. У него имелись более приятные занятия, то ли встреча с какой-то из местных г'мет не слишком строгого поведения, то ли болтовня в караулке при аэродроме, то ли возможность сделать ставку в рукопашном поединке между стиками, которые почти каждый день устраивали за городскими стенами гладиаторские стычки, но все равно томился тут, потому что не понимал ситуации.


— Начнем, — предложил Ростик. И начал вслух предлагать какие-то варианты глаголов, вернее, их искаженное произношение. Он рассчитал, что глагольных форм в любом языке не слишком много, а вот образований от них гораздо больше, и они приведут его... К чему это могло его привести, он не сумел бы объяснить и в самом глубоком трансе предвиденья.


Ярк честно работал, приводил слова, названные Ростиком, иногда произносил целые фразы, терпеливо ждал, пока Рост их запишет, иногда давал их побочный перевод на единый, а иногда — не давал... Должно быть, потому что и сам не знал либо не понимал его. Либо его вовсе не существовало. С тем, что перевода иным терминам древнего языка несупенов могло и не быть, Рост примирился давно, но именно в этих пластах языка ему и следовало искать.


Через полтора примерно часа Рост понял, что не способен продолжать урок, и остановился. Ярк получил два десятка полновесных градин, взболтал их в кулаке и удовлетворенно произнес:


— А ты смышленей, чем я подозревал. — Всмотрелся в Ростика и едва ли не сочувственно подвигал перьями на загривке. — Ты иссяк, как ручей в пустыне. Похоже, того, что ты вызнал, тебе надолго хватит для заучивания.


— Завтра в то же время? — спросил Ростик.


— Что? — не понял ярк.


— В то же время. Если уж начали, не годится... сбавлять обороты.


— Сколько у тебя денег? — быстро спросил Падихат. Он так и не ушел, ждал Ободранного.


— Еще на несколько уроков хватит, — решил Рост. Так и пошло. Ободранный сидел и учил Ростика, а Падихат ждал, пока его приятель разживется деньгами, чтобы потом... Что они делали после урока, Рост не знал. Иногда оба по утрам появлялись необычно веселыми, и тогда не составляло труда догадаться, что вчерашние... возлияния еще не выветрились из их голов, а иногда — страшно подавленными, когда местное пиво или «лечебный» порошок выжигал в них всякую способность быть пригодными как для урока, так, вероятно, и для нормальной службы. Если бы она у этих двоих имелась. Тогда Рост отказывался от урока, на что с явной неохотой соглашался и сам Ободранный. Падихат иногда протестовал, потому что безделье или, вернее, непонятная роль, отведенная обоим при Ростике, привела к тому, что они стали делать долги. Иногда довольно значительные.


Вообще, с деньгами и у Ростика стало не совсем хорошо, но он так мало тратил за последние недели, что сумел собрать увесистый кошель металлических градин... Вот только они слишком быстро таяли.


А как-то раз Рост проснулся среди ночи, словно от толчка в бок. Он поднял голову и осмотрелся, все было как всегда. В окошко несильно светил уличный фонарь, установленный, по местному обычаю, на перекрестке, его вещи лежали на стуле и столе, отбрасывая странные тени, знакомый потолок нависал над ним и не грозил обрушиться... Вот только Рост понял, что теперь знает что-то, о чем не подозревал, когда укладывался спать. Он сосредоточился, даже кулаки стиснул, словно собирался драться со всеми губисками разом, и тогда...


Это было всего лишь слово. Первое слово «ключа» к его сознанию. Оно звучало странно, Ростик произнес его вслух:


— Трампан.


Как всегда с языком несупенов, оно имело массу значений. Рост попробовал их перечислись, потом расширил поле значений, попробовал вспомнить фразы, в которых оно фигурировало... Но вспомнил только одну, ту, случайно проговоренную и не переведенную ярком, которая послужила для его узнавания.


Кажется, значение, которое оно могло иметь, ближе всего было к более современному для языка пурпурных слову Нуркес...


И что это мне дает, спросил себя Ростик. Да почти ничего, почти все осталось по-прежнему, вот только... Да, каким-то образом его обычные мысли теперь были чуть более защищены от «прослушивания» чегетазурами любого ранга и в любом его состоянии. Он изживал это ярмо несвободы мышления, он освобождался!


И вдруг, со всей очевидностью, какая иногда на него накатывала после сеанса прозрения, он понял, что второе слово ключа, как бы он ни использовал Ободранного, найти будет невозможно. Следовало менять тактику незаметно и, главное, мотивированно. Ему нужно было теперь сделать что-то такое, что позволило бы ему изменить ситуацию, в которой он оказался. Только так он сохранит свою игру в тайне, только так он сумеет выиграть.


Но в эту ночь Ростик ничего больше придумывать не стал, просто уснул, убаюкав себя радостью первой победы. Хотя ее использование требовало осторожности. Но теперь он был все равно уверен — он научится, обретет, вернет себе способность думать «по-своему». И никакие чегетазуры его в этом не остановят.


Иногда, особенно по ночам, Рост вдруг начинал чувствовать себя очень плохо. Причем это были какие-то внушенные ему на расстоянии, тяжелые, угнетающие образы, что-то бесформенное, способное довести его до галлюцинаций. В какой-то момент он даже стал бояться этой своей зависимости от кошмаров. Боялся, что однажды откроет после сна глаза и увидит... Допустим, стоящего около его кровати ярка или даже несупена, которого не будет на самом-то деле, но Рост вынужден будет почему-то подчиняться ему... Это было невыносимо.


Все-таки Рост был очень неплохо осведомлен о всяких медицинских сложностях жизни, поэтому вспомнил, что такая болезнь людей в его мире носит название шизофрении. Вот к ней, кажется, и несло его сознание, она-то ему и начинала угрожать. При этом он отлично понимал, что чем дольше и, так сказать, пристальней рассматривает эту возможность, тем более вероятной она становится. Ведь он так до конца и не разобрался, что в его предвиденьях было внушением, а что — самообманом, который воплощался именно потому, что он это выдумывал... А что действительно вычитывал неведомыми путями из объективно существующей реальности.


Рост знал, что скоро, очень скоро, если не сумеет себе помочь, превратится в одного из тех душевнобольных, какие, вероятно, получились из всех людей, перешедших в свое время на сторону пурпурных, удравших с ними от мести победившего человечества во время войн с губисками.


А днем с ним все было нормально, он бывал бодр, спокоен, иногда весел, хотя привык эту веселость не обнаруживать слишком явственно. Вот во время одного из таких приступов веселья он и решился на следующий шаг. Отправился на рынок и осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания, купил новый, довольно большой свиток шершавой папирусной бумаги, три кисточки для письма и новую палочку туши. Тушь, кстати, оказалась плохая, с неприятным коричневым оттенком, в отличие от той, что он привез из Вагоса. Но старая уже заканчивалась.


В какой-то момент Рост даже подумал бьшо купить себе новый письменный набор, но решил этого не делать из соображений экономии. И тогда в его сознании стал вырисовываться новый план, который, возможно, никогда не появился бы, если бы он не думал о другой туши.


К тому же ему, кажется впервые за много месяцев, вдруг не выдали денег. Возможно, потому, что его не использовали в разведке ламарских поселений, то есть он был бесполезен. А он рассчитывал на эти деньги, тем более что, увлекшись уроками Ободранного, перерасходовал свои средства. Сейчас же ему следовало подумать о том, чтобы элементарно не голодать.


Но получилось все иначе. Через пару дней Падихат и Ободранный вошли в его комнату необычайно спокойно и тихо, молча расселись, и на удивленный взгляд Ростика г'мет вдруг пожаловался:


— За нами скоро пошлют кого-нибудь... выбивать из нас долги.


— Мы проигрались, — добавил ярк.


Сердце Ростик отчетливо екнуло, потому что это была возможность сделать то, что он в своих мыслях уже обкатывал, как вариант прибрать обоих своих соглядатаев к рукам.


— Много должны?


— Еще как, — с чувством подтвердил Падихат.


— Неудивительно. — Ростик посмотрел на ящера, на г'мета и спросил: — А какие существуют игры на деньги?


— Разные, — пробормотал Падихат и принялся изучать каменный, местами потрескавшийся пол под ногами. — Можно ставить на бои между гладиаторами, но это дорого. Дороже только бой до смерти одного из бойцов... Есть бой между земляными паукокротами. Есть игры в карты или в кости...


— Кости? — переспросил Ростик и понял: это то, что ему нужно.


Он порылся в своих вещах, достал изрядно отощавший кошель, хотя его и отощавшим назвать уже было нельзя. На донышке катались лишь три надчеканенные металлические градины и около десятка простых. Их ему всунули, как сдачу, пользуясь тем, что он не привык их пересчитывать. Такие стоили чуть не треть от стоимости надчеканенных. Впрочем, при некоторой удаче их можно было продать.


— Все-таки, насколько велик долг?


— У меня тысячи три, за ним, — ярк кивнул на Падихата, — полторы.


— Я столько и за три месяца могу не получить, — отозвался Падихат и чуть трусовато оглянулся на входную дверь, из-за которой вдруг донеслись слишком громкие голоса. Но голоса утихли, это были соседи, выясняющие между собой отношения.


— Меня пустят играть, если я пойду с вами? — спросил Ростик.


Что-то в его сознании вдруг щелкнуло, и он отчетливо понял, что оба этих его надсмотрщика именно на такой оборот дела и рассчитывали. Но не потому, что верили, что он выиграет и поможет им расплатиться с долгами. А потому, что полагали, если они втянут его, то потом можно будет его, Ростика... продать. И объявить, что он сам запутался в долгах и сам попал в кабалу.


Из этого можно было довольно отчетливо вывести заключение, что все это было не просто так, и то, что этих дурачков обвели вокруг пальца местные, свидетельствовало о довольно интересном плане, разработал который, кажется, Фискат, чтобы заполучить Ростика... Но это было, в то же время, и не совсем реально, слишком всё-таки человек по имени Рост был незначительной фигурой, пусть даже за него и предлагали в какой-то момент изрядную сумму.


— Пошли, — просто предложил Ростик. — Попробуем отыграться.


— Ты не умеешь играть, — отозвался Падихат.


— Ты забываешь, что говоришь с тем, кто умеет видеть дальше, чем все остальные из твоего племени, — ответил Ростик и на всякий случай малозаметным движением сунул под плотную хламиду свой пистолетик. Тот уютно улегся в карман, который Рост самолично для него подшил к подкладке под левой рукой.


Заведение, куда они пришли, выглядело неказисто. Большой сарай из плит каменного литья, с каменными же опорными колоннами. Зато тут уже всюду суетилось чуть не с сотню существ разных рас. Рост почти с удивлением увидел даже с десяток вас-смеров и нескольких ярков. Но больше всего было, конечно, пурпурных. Вот только гиганты-п'токи не играли, а определенно составляли охрану заведения. Скрестив могучие руки, почему-то полуголые, с тяжелыми дубинками на поясах, они стояли у выхода и буравили толпу перед собой тяжелыми и тупыми взглядами.


Сначала Ростик обошел игорные столы с картами, здесь оказались слишком сложные правила, в них непросто было разобраться и, следовательно, легко можно было нарваться на неприятности. Потом он обошел садки с боевыми зверьками, которые на едином назывались паукокротами. Здесь ставки были слишком велики, не для его кармана, к тому же и поединки начинались лишь после того, как собиралось не менее полусотни участников игры. Так он добрел до треугольных столов, чем-то похожих на бильярды без луз, около которых было больше всего народу. Во главе каждого из столов стоял, как правило, ламар, который, подчиняясь приказам одного из г'метов, кидал из кожаного стаканчика две, иногда три кости.


Кости тоже были простыми. На каждой из их граней были обозначены разные знаки: палочка, точка, крестик, стрелка, круг или ничего не было. Если хотя бы у одной из костей выпадала чистая сторона, то все ставки забирал распорядитель стола, тот самый пурпурный коротышка, который командовал и ламаром со стаканчиком.


— Давай, поставь чего-нибудь, — горячо прошептал Падихат. Он уже завелся, ярк выглядел чуть спокойнее, но по дрожанию его хвоста не составляло труда догадаться, что и он возбужден.


Рост выбрал себе самый спокойный, слегка грязноватый стол, у которого столпились почти все вас-смеры. Посмотрел, попробовал вызвать сеанс предвиденья, но получилось у него неважно. Тогда он расслабился и стал просто смотреть на игру.


Правила тоже были простыми. Если игрок угадывал хотя бы одну из названных граней, его ставка не «сгорала», если он угадывал грани на двух костях, тогда получал выигрыш, правда, должен был разделить его с теми, кто сделал такую же ставку. Если угадывал три, тогда получал очень много, с надбавкой от заведения. Угадывать три грани мог только один из делающих ставку, и это право автоматически переходило либо к тому, кто ставил больше других, либо оставалось у того, кто только что выиграл. Кто был судьей в возможных спорах, Ростик не понял, а разбираться, экономя силы, не стал.


Три кости мелькали в воздухе, замирая на отлично отполированной, темной древесине. Игроки, кто напряженно, кто нарочито спокойно, делали ставки, распорядитель стола присматривался к Ростику. У него отчетливо читалось желание выгнать непонятного чужака, но около Роста стояли Ободранный и Падихат, поэтому поднимать скандал он пока не решался.


И вдруг Рост понял, что способен угадать все три кости, и тут же поправил себя — он вполне мог приказать им выпасть на заданные рисунки. Он вытащил три своих надчеканенные градины, поставил их на комбинацию из стрелки и кружка. Потом подумал и сделал поправку — две стрелки должны были выпасть на зеленой и красной кости, а кружок на белой.


— Ты что, с ума сошел? — зашипел Ободранный. — Это же верный проигрыш — играть на цвете костей! Нам повезет, если ты хотя бы рисунок угадаешь...


Распорядить стола лениво ухмыльнулся и кивнул своему ламару. Тот собрал кости в стаканчик и принялся их перемешивать. А Рост отчетливо понял, что его пистолет, который, как он думал, окажется для всех не видим, этот распорядитель отметил и даже, кажется, определил его калибр и возможную ценность, если его, предположим, поставить на кон.


Кости завертелись, остановились, пурпурный распорядитель с разочарованием осмотрел стол. Все три кости легли именно так, как предсказал Ростик.


— Ха, — чуть не заорал Падихат, — теперь они должны будут выплатить тридцатикратный выигрыш.


Рост повернулся к более спокойному ярку:


— Ты собирай деньги, а я буду думать, как и что делать дальше.


— У него оружие, — громко закричал распорядитель стола на едином. — Ставка аннулируется.


Сейчас же к ним проломились через толпу душ пять охранников, один из них быстро общупал Рости-ка, пока двое других держали его за руки, но Рост и не пытался вырваться.


— Почему ты не сдал оружие на входе? — разочарованно заныл Падихат. — Теперь нас не то что вышвырнут отсюда... Еще и ребра намнут!


— Ставка не может быть аннулирована у этого стола, — вдруг отчетливо проговорил с резким шипящим акцентом один из вас-смеров. — Потому что здесь... Да, здесь находится более шести моих соплеменников.


— Что? — не понял распорядитель. — Правило...


— Это правило всех игроков, которые играют с вооруженными существами, — пояснил вас-смер, изображая на своем полузмеином-получеловеческом лице что-то вроде улыбки, от которой в любою жару могла замерзнуть вода. — Ведь ты не будешь высказывать сомнение, что мы постоянно вооружены.


— Но... — распорядитель не знал, как выпутаться из этой ситуации.


А Рост выискивал слова благодарности вступившемуся за него вас-смеру. Впрочем, все оказалось куда проще, чем он ожидал. Не обращая больше на распорядителя внимание, вас-смер повернулся к Рости-ку и прошипел ему почти в лицо:


— Мы поддержим тебя в этом маленьком споре, но половину выигрыша отдашь мне.


— Идет, — согласился Ростик.


Пистолет у него все-таки отобрали, но обещали вернуть, когда он будет уходить. А вас-смер получил, под сдержанное одобрение его соплеменников, половину выигрыша. Сначала Рост не понимал, почему за него вступились, и лишь на третьем кону вдруг понял: как все игроки на всем свете, эти существа радовались, что сумели немного нагреть заведение.


Получив в распоряжение довольно значительную сумму, он успокоился, поэтому, наверное, пару раз проиграл, поставив по десятке градин на двойные стрелки. И когда осознал, что все может окончиться довольно печально, то есть он ничего так и не выиграет, мобилизовался и сорвал три кона подряд. Это были отличные выигрыши, каждый раз им доставалось более трехсот градин, и Ободранный уже отправился искать какое-то подобие корзины, чтобы они не раскатились.


Потом Росту предложили посчитать его градины, выдали какие-то палочки, которые обозначали по сотне этих самых монеток, и перевели за стол, где игра шла крупнее. Хотя правила оставались теми же.


Он перешел, потом, когда количество палочек перевалило за три десятка, ему предложили выдавать металлические бляхи, уже откровенно напоминающие игорные фишки, чтобы он мог играть на другом, самом значимом для местного заведения столе.


Наконец, Ростик почувствовал, что устал. Теперь он не мог видеть три грани на костях и все реже начинал предвидеть, что получится даже с двумя. Но остановиться не мог. Отчасти потому, что вокруг него что-то зрело, какое-то напряжение среди обслуги казино, отчасти потому, что Падихат горячо шептал на ухо:


— Давай, люд, покажи им... Не упускай удачу, она к тебе благоволит.


Что это была за «удача», Ростик понял, когда к ним протолкался некий на редкость толстый г'мет с неприятным выражением лица. Хотя даже лицом то, что свисало с его головы, было трудно назвать — таким оно было морщинистым, складчатым и неприятно сизо-зеленым. Парень определенно был чем-то болен, но от этого совсем не стремился казаться более вежливым или спокойным. За его плечами незаметно выстроились все охранники заведения, и теперь их мрачная группа, похожая на боевое построение «клином», внушала опасения.


— Ага, Падихат, — заговорил морщинистый г'мет, — пришел отдать долг?


— Могу даже с процентами.


Не в силах сдержать улыбку, Падихат оттяпал у Ростика три бляшки и сунул их подошедшему. Тот не вытянул руку, бляшки исчезли в руке одного из охранников.


— Я тоже, пожалуй, расплачуть, — чуть лениво, как всегда, отозвался Ободранный и выволок из складок своего одеяния три фигуристых загогулины. Когда он успел утащить их из выигранной Ростиком кучи, осталось тайной. Они также исчезли где-то в стороне от морщинистого.


— Значит, — теперь подошедший был недоволен еще больше, хотя еще мгновение назад казалось, что больше некуда, — вы расплатились. Так... А это кто? — он почти рычал, разглядывая Ростика, но и Рост рассмотрел его очень хорошо.


— Вяленый, ты же знаешь... — начал было ярк, но Рост положил ему руку на плечо.


Ого, подумал Ростик, у них, как у наших людей в каких-нибудь уголовных романах, даже клички похожи. Это надо же придумать — Вяленый!


— Предлагаю сыграть последний раз, — вежливо и негромко сказал он. Но вокруг тут же установилась тишина. — Условия...


— Условия продиктую я, — пробормотал Вяленый, кажется, мигом успокоившись. — Если ты выиграешь, то больше никогда не будешь тут играть. Если проиграешь... Лишишься всего выигрыша.


Все, в чем я сейчас нуждаюсь, решил Ростик, это одно-единственное правильно увиденное распределение костей после броска. И тотчас ему пришло в голову, что он уже немного стал игроком, если начинает едва ли не молиться, чтобы не проиграть.


— Пожалуй... — Рост мысленно пересчитал выигрыш, по местным меркам немыслимый. Выходило, что у него имелось более тридцати бляшек, около полусотни палочек и горсть мелочи, которой он давно, не считая, набил свой кошель, чтобы при любом раскладе не уйти совсем уж с пустыми руками.


И тогда понял, что еще на одно предвиденье его хватит. Причем — по полной программе. Он еще не знал, как сделает ставку, но знал, что все равно угадает.


— Таковы правила, — пробурчал Вяленый. — У заведения есть такое право — сыграть последний раз на обозначенных условиях.


Рост нашел глазами вас-смера, который выручил его первый раз, а потом как бы невзначай весь вечер то и дело появлялся поблизости, иногда рядом с ним оказывались и другие вас-смеры. Нужно будет с ним познакомиться, решил Ростик, чем-то он мне здорово поможет.


— Это правда, — проскрипел вас-смер. — Таковы правила.


— Хорошо. — Рост медленно кивнул.


Тотчас распорядитель главного стола под взглядами всех окружающих собрал кости, поболтал их в стаканчике.


Но вас-смер не успокаивался, посмотрел на Роста и зачем-то добавил:


— Но тогда по всему полю, без ограничения.


Морщинистый сухо ухмыльнулся:


— Ладно, играем по всему полю, без ставки в пользу заведения, только ты и я.


Рост понял, что вступает в полосу неведомых правил, каких-то не понятных для него условий и договоренностей. Это было опасно. Но что-то еще было не так, как прежде...


И тогда он догадался. В окружении более высоких пурпурных гигантов, почти скрытый ими, стоял... ярк, но не обычный, а такой, который умел... Да, это был полудикий ярк, специально пригретый казино, потому что он умел двигать усилием воли. Не очень умело и не всегда успешно, но умел. Сейчас он собирался развернуть кости таким образом, чтобы Рост проиграл.


Рост зажал в руке три стопочки своих бляшек и сосредоточился. Вот этого ему, наверное, и не хватало, настоящего и прямого противостояния, а не глупого вываливания костей по глупым правилам. Сосредоточившись так, что у него в глазах потемнело, Рост блокировал силу этого существа, причем тот даже завертелся от внезапно обрушившейся на него волны. Он как бы оглох и ослеп одновременно.


А Ростик и сам вдруг оказался на краю состояния, за которым расстилалась уже полная нечувствительность, и тогда сделал три ставки, не понимая их. Краем уха он услышал, что его выбор показался всем собравшимся вокруг нелепым, небывалым, немыслимым... И все-таки он дернул одеревенелой шеей, чтобы кости были брошены, покатились по деревянной поверхности.


Их стук показался и отдаленным, и каким-то оглушающим. Рост даже глаза закрыл, чтобы получше концентрироваться, чтобы не растрачиваться и не отвлекаться от необходимости удерживать неизвестного ярка в узде, чтобы не дать ему проявить свою силу... Вздох ликования прокатился по всем, кто следил за этой дуэлью, а потом стало тихо, так тихо, что Рост наконец-то открыл глаза.


На деревянной поверхности лежали три кости, все три указывали пустые поверхности. Он проиграл трижды. Или и одного раза достаточно?


Он перевел взгляд на столик, где делались ставки. Все его фишки, сколько их ни было, лежали именно в секторе, обозначающем пустые грани. По стопочке на каждом из цветов костей — зеленом, красном и белом.


— Это же какой выигрыш вы теперь должны этому парню? — вдруг прозвучал вопрос «знакомого» вас-смера. — Тридцатикратный выигрыш, плюс трехкратное удвоение за выигрыш на «круге»...


— Круг — это... — казалось, морщинистого сейчас хватит удар, он покачивался и был серым, как труп. — Это же...


— Парень оговорил себе право играть по всему полю, и ты согласился, — мерно добавил вас-смер. — Мы свидетели.


— Я... — Вяленый попытался оглянуться, он определенно выискивал глазами своего ярка, но того уже не было, он, незаметный, как и раньше, куда-то подевался.


Рост отчетливо понял, что помимо левитации он еще умел каким-то образом оставаться невидимым для посетителей, не как аглоры, конечно, но определенно в чем-то используя их технику.


— Сейчас, сейчас, — ободряюще заговорил Ободранный, — тридцать бляшек, еще пятьдесят палочек, ну если и чуть больше, то это — так, мелочи... Еще удвоения... итого, в восемь раз больше... Ого, боюсь, Вяленый, тебе придется отдать нам и это заведение, и еще свой особняк в придачу. Ты как его оцениваешь? Допустим, в двадцатую долю таланта... Пойдет?


— Я... — Вяленый гулко проглотил слюну, попробовал выпрямиться, у него не очень-то получилось. — Я расплачусь.


— Ага, — буркнул Падихат, — как из Вагоса удрал, когда тебя обчистили, так и теперь попробуешь?


— Я расплачусь, если вы пройдете со мной вниз...


Внизу у него, определенно, имеется личный кабинет, отстраненно подумал Ростик. Больше всего ему сейчас хотелось уйти отсюда и унести хоть часть выигрыша, и чтобы все кончилось хорошо, чтобы его не пристукнули где-нибудь в подворотне, чтобы не ограбили его жалкую каморку... Он посмотрел на вас-смеров. Их стало больше, пожалуй, набралось с десяток.


— Я отряжу вам по двадцать бляшек, если вы поможете мне, — сказал он на самом чистом едином.


— Они теперь ничего не стоят, — отозвался кто-то сбоку. — Это заведение лопнуло.


— Тогда я прослежу, чтобы по ним расчет был произведен раньше, чем со мной, — предложил Ростик.


— Да, забот у тебя теперь немало, — кивнул вас-смер. — И главным образом с другими держателями игорных домов... Как бы они на тебя не разозлились.


Рост оглянулся, Вяленый стоял абсолютно каменный, словно умер на ногах. Охраны около него уже не было, самые свирепые и тупые из п'токов отходили в сторону, вероятно, служба тут потеряла для них всякую привлекательность. А уж связываться с вас-смерами они тем более не собирались.


— Для этого мне и нужна ваша поддержка, — вздохнул Ростик. Он почти с раздражением думал, что ему следовало бы раньше уйти отсюда, пока ничего не произошло, пока это было возможно без осложнений.


— Что же, — вас-смер оглядел собравшихся за ним соплеменников, — мы тебе поможем, — решил он наконец. Посмотрел на валяющиеся перед Ростом игральные кости, пустые, без обозначения рисунков по граням. — Кажется, теперь ты можешь себе это позволить. — Решительно добавил: — Мой тебе совет, верни первым делом свой пистолет... Или даже купи новый, помощнее. А то с твоим нынешним только попугаев стрелять, ни на что другое он не годен.


Новый пистолет себе Ростик решил не покупать. Пока шел окончательный расчет, его и без личного оружия охраняли так, словно он мигом стал едва ли не самой заметной фигурой в городе. А может, так и оказалось, потому что весть о его выигрыше разлетелась с такой стремительностью, словно ни у кого из жителей Висчен-Ца не было другого занятия, кроме как обсуждать новоявленного богача.


А богачом Ростик почувствовал себя едва ли не сразу, как его довели до дома. У входа расположился, и по всему довольно давно, какой-то г'мет с нагрудной пластиной, которая свидетельствовала, что он — офицер местной стражи. Он о чем-то негромко переговаривался с другим пурпурным, худо одетым, но смерившим Роста косым, оценивающим взглядом.


— Меня послали, — заговорил офицер стражи, мигом забыв о своем собеседничке, — чтобы помочь тебе...


— Кто приказал? — спросил Рост. У него почему-то дико разболелась голова.


— Кто надо, тот и приказал, — ответил г'мет, оценивая новоявленную стражу Ростика. — Наше дело — охранять...


Закончить он снова не успел, потому что тот самый вас-смер, который договаривался с Ростиком об охране и оплате, вдруг шипящим, почти как у ярков, тоном заявил:


— Знаем, как вы охраняете... Потом трупы по канавам вылавливаете, и виноватых никогда нет.


— Сделаем вот что, — сказал Рост твердо, словно вместе со своим выигрышем вдруг получил право распоряжаться, как когда-то в Боловске, а может, так и было, — эту ночь я буду спать у себя. А завтра доложим по начальству, какая... — Он чуть не сказал «беда со мной приключилась», но вовремя подкорректировал: — Какая удача меня постигла, и пусть они решают, что с этим делать.


— Так что же, ты не собираешься?.. — в голосе городского стражника зазвучала угроза, но вас-смер уже толкал его в плечо, чтобы он не загораживал дорогу.


— Сказано тебе, завтра приходи. Может, что и обломится, — вас-смер и не хотел, но сделал такую рожу, что стражника как ветром сдуло.


Ростик спал плохо, так уж получалось, что в его сны все время вламывались какие-то чужие, а иногда и откровенно враждебные мысли, поэтому поутру он поднялся, словно его всю ночь колотили палкой. Он, как уже привык, собрался было сходить на аэродром, чтобы там не решили ненароком, что он вздумал удрать или затаиться, но двое мирно дремавших у дверей вас-смеров, с довольно тяжелыми пушками на перевязях — и откуда они успели их раздобыть? — очнулись и принялись его уговаривать не глупить.


— Подожди, — предлагали они, — пока выяснится, что решено за ночь.


— А что может быть решено? — не понял Ростик, умываясь и пробуя палочкой и белой глиной чистить зубы.


— У тебя теперь будет несколько довольно сложных договоренностей, — пояснили охранники. — Хотелось бы понять, как все устроится.


Ростика как раз договоренности с Вяленым ничуть не интересовали, он размышлял одновременно о двух вещах. Внешне он усиленно заставлял себя соображать, как это его охранники могли стоя дремать у двери, вытянувшись, словно змеи перед атакой. А про себя продолжал размышлять, почти как шахматист, хорошо ли то, что получилось у него вчера, и как эту ситуацию использовать. Когда он додумался до этого, то понял, что рассматривает сложившуюся позицию скорее как выгодную, потому что у него неожиданно появилось гораздо больше возможностей. Ему на миг даже обидно стало, что он не сообразил устроить себе нечто подобное раньше, разумеется, качественно, а не второпях, продумав последствия своих действий.


В общем, охранники его так и не уговорили, но службу знали и Падихат с Ободранным. Оба, едва держась на ногах от недосыпа, вошли в его комнату, кажется, впервые за все время предварительно постучав. Впрочем, причина такой вежливости могла заключаться не в Ростике, а в вооруженных вас-смерах, что было в принципе понятно. Какие бы роли ни играли эти существа в цивилизации пурпурных, с ними привыкли считаться больше, чем с другими подчиненными расами, ну, может, кроме ярков.


— Дело такое, — начал Падихат, усаживаясь на единственный Ростиков стул, — Вяленый считает, что удвоить каждую ставку он может, считая от первоначального выигрыша, тогда ты получишь свой последний выигрыш и еще три таких же.


— Мы настаиваем, чтобы считали удвоение каждого последующего выигрыша, тогда получается, что первый выигрыш нужно удваивать три раза, и ты получишь восемь конечных ставок, — добавил Ободранный.


— Сколько это всего будет? — сонно, заметно перебарывая слабость, спросил Ростик. Этот разговор он считал ненужным, но закончить его было необходимо.


Ярк с Падихатом переглянулись, потом г'мет весело объявил:


— Что-то около восьми с половиной миллионов клейменых монет, а значит... Да, всего около одной сороковой части таланта, если удастся настоять на этой цифре.


Все равно очень мало, чтобы просто удрать отсюда, подкупив табиров, решил Рост. И сразу помрачнел.


— Есть другие варианты? — спросил он.


— Я доложил Пинсе, что у нас тут... заварилось, — объявил ярк, явно ожидая оценки своих усилий, но тут же вздохнул почти по-человечески. — Она отозвалась, что это ее не слишком интересует, но если нас хотят обдурить, то она обещала... Может быть, примет какие-то меры.


— Какие? — не понял Ростик.


— Она — несупена, она многое может, — высказался Падихат. — К примеру, весь этот город перевернуть, если у нее будет такое желание.


— Тогда мы — везунки, — ярк определенно был настроен веселее г'мета, предвкушая смену своих обязанностей стражника при непонятном бледнокожем типе на роль управляющего изрядным состоянием, может быть, и в самом деле немалым по местным меркам.


— Что сейчас можно сделать? — спросил Рост. Осознав, что его не понимают, пояснил: — Например, куда девать вот эти мешки?


Этими «мешками» он назвал несколько довольно больших кожаных кошелей, в которых находились надчеканенные градины, по сути, все деньги заведения Вяленого. Тот вчера был в такой прострации, что, вероятно, не нашел другого решения, как побыстрее сбагрить Ростика домой.


— И есть еще расписка... — вдруг вспомнил Рост. Покопался в письменных принадлежностях на столе, отыскал обязательство Вяленого доплатить проигранное помимо уже выданных денег.


— Тут... — Падихат довольно уверенно оглядел мешки, — тысяч четыреста, хотя лучше бы пересчитать. Мы-то вчера тоже ошалели, не очень и считали, забрали на вес.


— Это все можно отнести в банк, — предложил Ободранный. — Тут, не очень далеко... Разумеется, нужно немного взять на текущие расходы, тысяч сорок-пятьдесят. Этого, думаю, хватит на первое время.


Падихат посмотрел на него негодующе:


— Нужно поскорее забирать заведение у Вяленого. Оно, если договоримся, может быть оценено миллиона в четыре, остается еще его особняк...


Стать владельцем игорного дома — такое Росту даже в кошмаре не могло присниться. Вот идея насчет особняка ему понравилась больше, но тоже не особенно. Нужно было еще посмотреть, что тот собой представляет.


— Так, — решил он наконец, — давайте доставим эти деньги в банк, а потом я все-таки отправлюсь на аэродром. Отмечаться мне следует каждый день, вот и не будем отступать от правил.


— А на текущие расходы? — почти возопил Падихат.


— По паре тысяч давайте распихаем по карманам, а остальное... — Рост махнул рукой, — как получится.


Так и сделали, несмотря на всякие возражения ярка с Падихатом, которым отчетливо хотелось отложить «на текущие расходы» как можно больше, например, на случай, если их вовсе оттеснят от Ростика с его богатством.


В банке все получилось довольно быстро, даже расписки приняли довольно споро и, разумеется, открыли текущий счет, посоветовав открыть такие счета и обоим Ростиковым надзирателям, но не более определенной суммы, скажем, тысяч в пять-семь. Но это уже Ростика не интересовало.


Чувство времени у пурпурных было не слишком развито, но все-таки каждому было понятно, что на утреннюю поверку, если это можно так назвать, Ростик отчаянно опаздывал.


До аэродрома оба вас-смера его тоже проводили, объяснив довольно просто:


— Ты же не имеешь наследников... А у Вяленого разные друзья имеются, если он что-нибудь отчаянное предпримет, то может и вовсе твой выигрыш отсудить.


И на аэродроме все пошло совсем не так, как предполагал Ростик. Он-то хотел побыстрее разделаться с обычными записями в журнал явки и отправиться куда-нибудь, чтобы выспаться, если с его нынешней каморкой было не все понятно, то можно было завалиться в какую-нибудь гостиницу, ведь есть же в Висчен-Ца гостиницы... Но его продержали в комнате, где обычно собирались экипажи для полета, а потом вдруг посадили в антиграв и отправили в разведку куда-то на север. Без Падихата или Ободранного, с незнакомым экипажем.


Но нет худа без добра. Пока они летели, Рост сделал вид, что задумался, а на самом-то деле отлично выспался, даже немного с избытком. Никаких восхунов внизу он не заметил, а если бы даже они и были, то Рост находился в таком состоянии, что был абсолютно не способен их почувствовать. Переночевали в каком-то крохотном городишке, всего-то на несколько тысяч жителей, напоминающем обжитой форт, и на следующее утро снова вылетели. На этот раз оказались над лесом, так что Ростик даже стал присматриваться — что тут может быть интересного. Но снова ничего любопытного не нашел.


На третий день обнаружили какое-то племя восхунов, но они так решительно принялись отбиваться от единственного антиграва, на котором находился Ростик, что пилоты не решились на смелую атаку. А так как передать сведенья об обнаруженной группе восхунов было некому, то вернулись в уже знакомый Ростику полуфорт-полугород.


На четвертый день в нем собралось уже с три десятка обычных антигравов и даже два крейсера. Этой армадой и вылетели на штурмовку, довольно быстро определили цель и разметали обнаруженных восхунов, которые по непонятной причине не сменили даже направления движения, не попробовали спрятаться и поплатились за это. Их долбили, пока бой не затих по причине полного уничтожения противника. Но и восхуны эти оказались серьезными ребятами — три машины погибли и еще семь были изрядно повреждены.


После боя Роста почти без отдыха отправили назад. Он и тут не терял времени, медленно, осторожно, едва ли не на ощупь обдумывал, что и как он теперь должен сделать. В Висчен-Ца прилетели уже под утро, так что у него было время даже немного подремать, а главное, он вдруг почувствовал себя свежим, готовым к любым проверкам.


Поутру он решил на аэродром не ходить и настроился было выспаться по-настоящему, но к нему вошли сразу три городских охранника. Рост даже заподозрил что-то не слишком для себя веселое, но охранники тем не менее согласились подождать, пока люд, как он им сказал, приведет себя в порядок. Может, и не расстреляют сразу, раз уж позволили ему настолько не торопиться, думал Ростик, шагая впереди своих конвоиров.


Они пришли в относительно богатую часть города, где селились только зажиточные горожане, что как-то размывало обычный принцип разделения по расам, принятый в городах пурпурных. Дом, в который его ввели, был бы красивым, если бы не его аляповатая, местами откровенно скверная обстановка и странный запах, отдающий старым болотом. После чистых стен имения Савафа, огромных и отлично проветриваемых его залов Ростику все прочие дома представлялись слегка давящими, как каюты на корабле, где он провел слишком много времени.


Тут его ожидала Пинса, вот уж она-то расположилась с удобствами. Возлежала, почти как настоящий чегетазур, в обширном, обитом мягчайшей кожей кресле, более похожем на лежанку, и жевала виноградины, которые ей в рот накладывал Лодик. Тот тоже время от времени таскал ягоды, но не жевал их, а глотал целиком.


Она еще не потеряла возможности жевать, подумал Ростик, разглядывая несупену, в которой вдруг очень многое проявилось от каменноподобия Савафа.


— Явился, — объявила ему Пинса, в отличие от прошлых встреч, не ментально, а вслух. — Заставил отправиться в эту дыру... — Она перешла на какую-то ментальную скороговорку, но Рост не слишком в нее врабатывался, кажется, это была просто ругань.


Наконец Пинса закончила довольно странной репликой:


— Даже дом не мог выиграть получше.


Тогда-то Ростик и понял. Он еще раз оглядел комнату, в которой они находились, припомнил коридоры и комнаты, по которым его провели, и для верности переспросил:


— Это тот особняк, которым заплатили... за недостающую часть моего выигрыша?


— Именно, Рост-люд, — подтвердил Лодик. Он, как это ни удивительно, отчего-то веселился. Или просто наслаждался моментом, все-таки в нем было немало озорства или даже того, что люди называют юмором, хотя бы и специфическим. — И добавлю, — он мельком посмотрел на Пинсу и понял, что она не возражает против его участия в разговоре, — это было непросто. Никто, кроме несупены, не мог бы добиться, чтобы с тобой рассчитались справедливо.


— Значит, — сказал Ростик, обращаясь на этот раз к ярку, — это мой дом?


— Нет, это дом тех, кому ты принадлежишь, — пояснил Лодик и снова посмотрел на Пинсу. Для верности подложил ей еще горсть виноградин в ротовую щель. — Ты не имеешь права домовладения, потому что... В общем, это проблема юридическая, не стоит в нее вдаваться.


— Ты слишком хорошо натренирован в ментальном плане, чтобы играть, — проговорила Пинса, жуя. — Это и было главным возражением... прежнего владельца этой хибары.


— С домом — допустим, — кивнул Ростик. Ему и в самом деле это нелепое сооружение было ни к чему. — А что с деньгами?


— Тебе оставили некоторую их часть, — пояснил Лодик. — Остальное ты будешь получать по мере надобности. И с разрешения хозяев.


— Все-таки я не все понимаю, — сделал Ростик удивленное лицо, хотя стоял, как всегда в присутствии Пинсы, вытянувшись. — Что значит — я слишком натренирован, чтобы играть?


— По сути, все, что ты умеешь, принадлежит Савафу-то-Валламахиси, потому что именно он работает с тобой. — Лодик посмотрел на Пинсу, потому что дальше он не знал. Он вообще вдруг стал не слишком уверенным.


— Тогда я хотел бы понять, что со мной такого особенного сделали? — высказался Ростик, набравшись мужества.


Не потому, что он чего-то боялся, как-то он разучился в этом мире ценить жизнь. Но опасался того, что может напортачить, неправильно сыграть свою игру. А то, что эта игра у него неожиданно прорезалась, он вдруг увидел совершенно отчетливо.


Тонкая, на пределе его возможностей, слишком головоломная, чтобы ее продумать заранее, неверная и гораздо более сложная, чем задача, предположим, обыграть Вяленого в его же заведении, даже вместе с тем ярком, который был натаскан перекатывать игральные кости на нужную грань.


Но она давала в случае успеха какой-то результат, возможно, даже более интересный, чем Рост мог предполагать. Вот только к ней тоже следовало подготовиться. И он принялся готовиться. Да так, что у него даже желваки заболели, но уже через несколько ударов сердца он понял, что готов. Что способен пропустить едва ли не все мысли Пинсы, сколько их ни есть, через себя, свое восприятие. И на том уровне, какого никогда раньше не мог добиться, потому что теперь в его распоряжении имелось то слово из древнего языка несупенов, которое служило началом ключа.


А Пинса, неожиданно, может быть, для себя самой, пустилась в объяснения. Резко все-таки она разговаривала с рабом, очень быстро она принялась рассказывать на ментальном уровне все то, что дважды чуть не ломало Ростика, сначала, когда Саваф принял его в свою команду, и второй раз, когда его хотел купить Фискат. Она гнала это объяснение как сплошной поток образов, терминов и каких-то ментальных действий, в которых Рост понимал едва ли десятую часть. А может, вообще ничего не понимал. Но он смотрел на нее и старался все это понять, уж очень это было ему нужно... Это была жуткая работа, может быть, даже более скверная, чем подвергаться обработкам Савафа, но Ростик терпел. И пытался выдержать как можно дольше.


Потом он понял, что уже ничего не понимает, да и Пинса почему-то решила закруглить свою речь. Но при том для Ростика она вдруг раскрылась, как книга, хотя и на слишком многих страницах одновременно. На некоторых Рост пытался считывать ее объяснения и запоминать их. На других она оценивала его восприимчивость, и почему-то это вызывало у нее какое-то отстраненное, болезненное любопытство, словно, не умея сама испытывать боль от этой ментальной перегрузки, она сейчас кормилась его болью, пробовала ощутить ее как можно полнее... Да, чтобы чувствовать себя живой, а не каменной.


И еще своей «раскладкой» мышления она тренировалась, пробовала повторить действия Савафа от начала до конца... Вот с этим было труднее всего справиться, но, может быть, потому, что именно тут Ростик пытался понять как можно больше. Он еще не знал, зачем это нужно, но пытался, и ему это почти удалось...


Он очнулся, когда Джар прыснул ему в лицо водой. Это была слишком холодная вода, которая казалась какой-то масляной, и она сразу же высохла на коже... Вот только без нее было бы хуже.


— Что со мной? — спросил Рост.


— Ты опять отключился, — пояснил Джар, отступив от стенки, где он, оказывается, стоял.


Ростик поднял голову, чуть в отдалении стояла и Синтра, которая смотрела в окно, на чахлые кустики, окружающие этот дом. За ними, кажется, находился ее антиграв, тот самый, который принес сюда Пинсу. Ростик понял это с обычной резкостью, которая иногда возникала в его мозгах после перегрузки.


У самой двери, рядом с двумя вас-смерами стояли и тихо между собой переговаривались Падихат с Ободранным. Надо бы выучить его имя, лениво подумал Ростик и вдруг понял, что уже не надо. Это было так странно, что он даже не попробовал понять, чем это вызвано.


И тогда сообразил — перед Пинсой он предстал «нараспашку», как и она перед ним. Вот только несупена сохранила мышление, могла его понимать, а он оказался беззащитен... И тогда, еще раньше, чем он сообразил, что же собственно делает, он стал вспоминать волшебный шлем, подсоединенный к замечательной машине в доме Фиската. И вспоминать, как он тогда представлял полет над холмами Вагоса, о том, что таилось вдали... Что-то важное, многозначительное и очень, очень существенное для понимания этого мира.


Это была его защита. Пусть лучше они узнают, как этот шлем подействовал на него, чем попробуют понять, как не слишком умелое воздействие Пинсы помогло ему. Почему-то он был уверен — это необходимо скрывать. Как был уверен, что теперь он должен торопиться... Как был уверен, что никогда не увидит Василису... Но это тоже почему-то нужно было скрывать. От этого зависела его свобода, и потому следовало бороться изо всех сил.


Рост проснулся с тяжелой головой, как с похмелья, хотя давно отучился даже вспоминать, каково это — пить что-то крепче воды. Он был еще переполнен снами, когда понял, что знает нечто чрезвычайно важное. Вот так получилось — ложился спать и ничего не знал, а теперь проснулся и понял, что знает. Только следовало определить, что же он знает? Хотя бы приблизительно.


Сны опять были очень тяжелыми, за ним кто-то гнался, от кого-то Рост убегал, хотя отлично знал, что его все равно настигнут и... Вот что будет дальше, он не представлял. Скорее всего, его собирались прикончить. Но не просто расстрелять, а казнить изощренно, устроить нечто вроде тех китайских пыток, о которых как-то рассказывал Ким... Добрый, верный Ким, как же он оказался далеко, и насколько были слабы его силы, чтобы помочь. Если бы он мог хоть что-то сделать, он бы непременно попытался — в этом Ростик был уверен.


А потом Рост припомнил жуткие, похожие на вас-смеров фигуры, которые передвигались, словно плыли в воде, переливаясь мускульными жгутами, перекатывая тело волнами с немыслимой быстротой и точностью... И также грозили гибелью, как все эти вас-смерские пальцы, каждый из которых был направлен на него, на Роста. И у каждого из этих существ были такие же деформированные, но в целом чрезвычайно подвижные, почти человеческие лица... Рост остановился, потому что вдруг понял: он представляет не человеческие лица, а морды губисков, странным, почти нереальным образом сливающиеся с физиономиями несупенов... Или даже одной из них — Пинсы.


Но это была какая-то слишком мощная, просто огромная несупена, которая могла разможжить Ростиково сознание хотя бы из удовольствия посмотреть, как он будет корчиться, когда вдруг догадается, что окончательно утратил разум.


И тогда неожиданно все стало понятно — Рост узнал второе слово. Оно звучало необычно, что-то вроде... Да, похоже на иероглиф «Сим», с обозначением высокого понятия, как бы с заглавной буквы, если передавать его буквенным письмом. Оно обозначало, насколько Рост помнил, что-то вроде игры или ошибки, попытки, обреченной неудачи, а может быть, даже подразумевало некий вариант неизбежного провала... Что же получается, подумал Ростик, Саваф, оказывается, обозначил меня как «пробный проигрыш», или «необходимую пробу», или «нерасчетливый вариант»?.. Хотя, скорее всего, Ростика звали — «возможная ошибка».


Едва он представил эти слова вместе, с ним произошла удивительная метаморфоза. Его сознание оказалось заблокировано, он даже сжался в комочек, сложился в позу эмбриона, пытаясь защититься от всего, что существовало в этом мире. Но сознание все еще оставалось при нем, он не терял контроля над значительной частью своих способностей и потому принялся их расширять, раздвигать, расставлять... Пока не понял, что обливается потом, словно от тяжелейшей физической работы, хотя не двигал, кажется, даже зрачками под веками.


И еще: уже своей тренированной аймихо частью восприятия представил, что получил доступ не просто к «закладке», сооруженной Савафом, а к чему-то, что вступит в действие, может быть, через годы... Что это было — он не знал. Возможно, приказ о самоуничтожении или распоряжение нанести вред еще кому-то... А может быть, его уже превратили во что-то, не имеющее отношения к человеческой сущности, что было страшнее всего.


Но пока-то он оставался человеком, в этом не было сомнения, и, следовательно, имело смысл бороться. Вот он и боролся, возвращал себе утраченные представления о мире, расплывающиеся под тяжестью этих двух чуждых, ужасных слов — Трампан-Сим.


Трампан-Сим... Как просто, решил он наконец. Если их часто повторять, тогда, возможно, он снова обретет свободу, станет не вполне доступен для Савафа.


Рост вычленил эти слова из упражнений Пинсы, из ее не слишком умелых, хотя и старательных воздействий на него. Вот только... Была ли это ее ошибка, или кто-то, предположим, тот же Саваф, вообразил, что теперь можно впрыснуть в Ростика немного самостоятельности, чтобы он... Чтобы он — что?


Удрал, вернулся в Боловск, а потом, как робот, под маской своего человеческого облика перевернул их цивилизацию, разрушил ее, позволил пурпурным наконец-то одолеть ее каким-то пока неосознаваемым образом?.. Неужели я теперь даже вернуться домой не могу, думал Ростик с мукой, неужели мне так и суждено умереть тут, не увидев родных и даже похоронив надежду на возвращение?


Что же ему оставалось? Служить пурпурным и умереть в конце концов от тоски и одиночества, от экспериментов, которые каменноподобные вожди этой цивилизации проводили с ним? Или все-таки сбежать, вырвать их влияние с корнем, может быть, с помощью аймихо, которые не намного слабее в психотехниках, чем чегетазуры, а потом... Использовать добытые, выстраданные тут знания, чтобы обезопасить человечество, чтобы добиться паритетных отношений с несопоставимо более мощной цивилизацией пурпурных?


Рост не знал ответа и понимал, что, несмотря на все свое умение предвидеть будущее, ответ на этот вопрос останется для него нерешаемым, абсолютно неизвестным, может быть, до конца его жизни.


Он застонал, и звук собственного голоса немного помог ему. Он даже поднялся и принялся умываться, хотя за окном было еще темно. Солнце еще не включилось. И хотя Ростик был еще не в форме после травмы, нанесенной Пинсой, он все равно решил действовать, как задумал.


Так уж получилось, что появление в Висчен-Ца Пинсы вызвало в городе немалый переполох, а может, она и вправду задействовала высокие структуры управления городом и всей этой провинцией, которые не слишком умели торопиться, поэтому на некоторое время Ростика оставили в покое. Даже сделали некоторые послабления, например, предложили не являться каждое утро на аэродром. К тому же теперь, когда Пинса «разруливала» его дела с дурацким выигрышем дома и кучи местных денег, можно было отказаться от охраны.


Поэтому он попробовал отыскать более удобное жилье, хотя бы с подобием душа, что было непросто, потому что в этой пустынной местности вода слишком ценилась, чтобы тратить ее впустую, например, на частые омовения. Но все-таки, как во всей цивилизации пурпурных, иногда можно было добиться исключений. И теперь, по крайней мере пока у него не кончились деньги, Рост решил попробовать.


От услуг, иногда весьма настойчивых, Падихата и Ободранного он сумел отказаться, благо это было не сложно, потому что оба его соглядатая и сами хотели бы оказаться поближе к несупене.


В общем, активность он развил немалую. Главным образом потому, что ни на что другое не был способен. И потому, что давно заложил в себя, как программу, эти действия, хотя плохо представлял, насколько они способны привести к успеху. Но он действовал и даже торопился... Потому что с исключительной ясностью понимал — его нынешнее положение продлится недолго. Вполне могло оказаться, что Саваф или кто-нибудь еще из чегетазуров откроет, что Роста к знает о ключе к своей «закладке», что он расшифровал и освобождается от нее, а тогда... Ему вполне могли поставить новую «закладку», могли даже внедрить ее незаметно для него, предположим во сне. В том, что такое возможно, Рост не сомневался ни на мгновение.


Кстати, помимо прочего, ему следовало еще быть довольно осторожным, потому что не раз и не два он ловил на себе какие-то чересчур испытующие взгляды, как бы приходящие ниоткуда, даже когда вокруг никого не было, когда некому было за ним следить. Почему у него появлялось такое впечатление, он не знал, но догадывался, что слежка за ним теперь ведется какими-то новыми для него, более тонкими и изощренными способами. Поэтому торопиться все-таки следовало. Ведь пока он выиграл только время. Ну и еще, пожалуй, обрел некую неожиданную для чегетазуров сопротивляемость, что было, опять же, фактором временным... Хотелось бы, чтобы она иссякла не слишком быстро.


А потом у него состоялся дикий, ужасно изматывающий диалог с Савафом. Тот вломился в сознание Ростика неожиданно и исключительно агрессивно. Во время этого сеанса Рост только и сумел, что замереть, как какая-нибудь пичужка, увидевшая, что ее вот-вот сожрет более сильный зверь... Он сидел на веранде небольшой забегаловки, где готовили отличное мясное блюдо, напоминающее гуляш, и с аппетитом обедал, да так и застыл с ложкой в руке.


— Люд-Рост, — раздалось в его сознании не очень отчетливо, словно бы голос звучал из неимоверной дали, но от этого все равно было не легче. Голос давил, поглощал возможности правильно соображать, вообще правильно представлять себя и мир вокруг. — Ты плохо справляешься со своими обязанностями.


— Их в последнее время было не слишком много, — пролепетал Ростик, кажется, даже слегка в голос.


— Это потому, что там, где ты находишься, будет следующий этап наших действий, острие следующего удара.


Тогда и только тогда Рост понял, что Саваф переговаривается с ним из своего особняка в Вагосе. Он даже не покинул своего кабинета и не собирался его покидать, чтобы дотянуться до каких-нибудь усилителей этой трансляции, как поступал прежде.


— Я готов служить.


— Не уверен... — Или Ростику только показалось, что Саваф так подумал. Но чегетазур продолжил: — Наш план требует еще некоторой подготовки. Ты хочешь покинуть Висчен-Ца, чтобы поработать в другом месте?


Это была проверка. Потому что, если бы Роста перевели на новое место, он потерял бы все, что уже успел сделать, попытку освобождения пришлось бы начинать сначала, и еще неизвестно, будут ли у него такие исключительно удачные условия для этого. Поэтому он ответил по возможности равнодушно:


— Я готов служить там, куда меня направят.


— Неужели ты не оценил того, что я предлагаю тебе выбрать место по собственному усмотрению?


— Оценил, но, — Рост не придумал ничего лучше, чем внутренне принять позу подчинения, — это для меня слишком сложно... Я разучился пользоваться такой возможностью.


— Это... так, — вдруг заключил Саваф. — Тогда можешь пока оставаться там, где находишься.


Изо всех сил, словно от этого зависела жизнь, Рост попытался не обрадоваться. И судя по всему, это ему удалось. Прежде, пока он не знал второго слова командной «закладки», из этого ничего бы не вышло, он это отчетливо понял на низовом, «подвальном» уровне своего мышления и оценки происходящего.


А на поверхность своих чувств выкинул сожаление, что в последнее время его слишком мало посылали в разведку, что он был не слишком успешным в поиске ламаров... Хотя тут же оборвал себя, все-таки эта игра в послушность получалась у него довольно фальшиво. Ведь он все равно рассматривал диких восхунов как своих естественных друзей, и не следовало ему уж слишком радоваться их гибели, с его помощью, кстати говоря.


Вот эта борьба, которую отлично считал Саваф, кажется, и помогла Росту остаться не до конца расшифрованным. Чегетазур, почти как Пинса, когда она долбила Ростика своими внушениями, увлекся чисто человеческими всплесками эмоций и переживаний. Оказывается, этот флер был совсем неплохим туманом, который закрывал главное — способность думать по-своему, может быть, и вразрез с тем, что полагалось бы на его месте говорить.


Вообще, решил Ростик, следует подумать о том, насколько успешно получается «подкупать» чегетазуров на эмоции. И почему они так уверены в том, что он не способен лгать в своих мыслях? Возможно, пурпурные были не способны на это, и, столкнувшись с такой человеческой способностью, каменноподобные не сумели оценить важность этого качества людей, не разобрались в ней, остались слишком самоуверенными?


Все это было не то, и думать следовало о другом. Вот Рост и принялся думать о том, чтобы он своими мыслями выглядел как истукан, застывший и неповоротливый, а главное — не способный на лукавство, даже на прямую ложь.


— Я хотел бы предложить тебе, если уж ты так разбогател, как мне сказывали, — Саваф, похоже, издал что-то, имитирующее смешок, словно бы умел смеяться, — кстати, довольно неожиданно для меня, никогда не подозревал о таком побочном эффекте моих операций с тобой... Я хотел бы предложить тебе обзавестись настоящей женщиной из расы людей. Как ты на это смотришь?


— Не очень... вдохновляет, — признался Ростик. — У нас, людей, довольно сложные отношения с женщинами в режиме «нравится — не нравится». Вот у меня и имеется опасение, что — «не понравится».


— Но ведь ты принял...


— Васл мне понравилась, — признался Ростик, почти перебил Савафа. Оказывается, в очень дальних трансляциях это было реально.


— Перевести ее к тебе? Это можно сделать довольно быстро.


— Если... — Рост еще колебался, но все-таки решился, почему-то ему казалось, что он должен так поступить. — Если допускается, чтобы я выбрал себе товарища, я бы попросил тебя, Саваф-то-Валламахиси, прислать ко мне друга из расы пернатых под именем Шипирик. — Отвечая на едва намеченный вопрос, Ростик правдиво высказался до конца: — Мы вместе воевали, еще когда Валламахиси был поврежден... Но он остался жив, я видел его позже, в тюрьме на плавучем городе.


— Это непросто, — признался Саваф. — Он может быть на кораблях, которые теперь находятся за многие месяцы пути от Вагоса... Но я узнаю.


— Я был бы тебе благодарен.


Рост понял, что он снова является сам собой, а не живым подобием телефона или радиопередатчика. Он так и сидел за столом в той же забегаловке, перед ним стоял все такой же горячий гуляш, вот только стакан с водой, который он сжимал в левой руке, раздавился, причем некоторые из осколков глубоко вонзились в ладонь. Он сходил на кухню, вымыл руку и даже сумел перемотать ее полоской ткани, которую ему любезно предоставил владелец заведения. А потом доел гуляш, размышляя, каким образом понять, расшифровал ли Саваф его тайные мысли, или, если чегетазур этого не добился, как догадаться, что остался вне подозрений? То есть следовало ли ему действовать дальше в выбранном направлении или лучше затаиться?..


Чем бы ни обернулся разговор с Савафом, но Роста пару раз послали на разведку, и довольно далеко, в район лесов. Он отыскал несколько небольших стоянок восхунов и еще каких-то живых существ... Но определить их расовую принадлежность не сумел. Лес вообще оказался самой тяжелой средой для разведки. Даже более трудной, чем море. В нем обитало слишком много разнообразной живности, и не сразу можно было разобрать — кого же Рост чувствует, животное или разумное существо.


К тому же его изрядно ослабило понимание того, что Васл он больше не увидит никогда. Что-то там, в Вагосе, произошло, и хотя это осталось тайной, Ростик был совершенно уверен, что какую-то тень мыслей Савафа об этом он прочитал во время их «разговора».


Эту девушку Ростику было жаль. Он даже не подозревал, что привязался к ней, или просто его одиночество было тому причиной?.. Но если бы он мог хоть что-то изменить в ее судьбе, если бы он был на это способен, он непременно попытался бы. Вот только не знал, решился бы он пожертвовать своим планом, если бы перед ним возникла дилемма — помочь Васл или все-таки продолжать действовать так, как задумал?.. В целом, это были тяжелые мысли, но к трудности своего существования Ростик уже привык, даже научился не считаться с этим. Поэтому, скорее всего, он подумал бы прежде всего о себе. Ведь что ни говори, а пурпурные были врагами, даже Василиса, его случайная и странная подружка. Вот только от чувства сожаления и уже почти привычных угрызений совести избавиться не получалось.


А потом его вернули в Висчен-Ца, и Ростик обрадовался, потому что это не грозило разрушить его планы. Но и эта несомненная удача в один прекрасный день, как говорится, была заслонена другим событием. А именно, как-то под вечер, когда Рост делал выписки из анатомического трактата, который чудом выпросил в местной библиотеке, в его комнату, все ту же, поскольку в дом Вяленого Пинса так и не захотела его перевести, а новый дом с душем оказался редкостью даже за большие деньги, вошел...


Сначала вошел Ободранный, который в последнее время стал чуть толще, раздался в корпусе у хвоста, и даже перышки его больше не торчали в разные стороны, а сделались более приглаженными. А потом через порог переступил... Шипирик. Он был бледным, как показалось, стал ниже ростом, хотя должен был почти на метр возвышаться над следующим за ним Падихатом, который принимал воинственные позы, вероятно, потому, что предполагал, что конвоирует опасного пленника.


Рост слетел со своего стула, бросился вперед.


— Шипирик, — он заговорил по-русски и поразился, насколько странно и вместе с тем приятно это звучит. — Друг, как ты? Почему ты здесь оказался?


Шипирик не отозвался ни единым звуком, просто уселся на ноги, как делали все пернатые еще там, на забытой Россе, и опустил голову.


Рост принялся тут же готовить для него горячую воду, одновременно разыскал что-то из еды, одновременно что-то говорил, бессвязно, удивленно и... удрученно, потому что состояние его давнего друга и соратника из расы бегимлеси даже на беглый взгляд внушало тревогу.


Самым скверным Ростику показалось то, что у Шипирика почти все перья сделались белыми. И то, что он очень долго не поднимал голову. А когда поднял, Роста поразил его потухший, отсутствующий взгляд. Складывалось впечатление, что бегимлеси не осознавал, куда и зачем его привели. Он даже не слишком реагировал на Ростика, на друга, хотя и попробовал рассмотреть его отстраненным, немым, по сути, взглядом.


А Рост, когда он слегка обтер пернатого влажным полотенцем и принялся кормить, вдруг, не обращая внимания на Падихата, который за всем этим наблюдал, проговорил:


— Шипирик, ты солдат. И должен... Понимаешь, должен стать прежним.


Не поднимая головы от тарелки с совсем неплохой фасолью, бегимлеси едва слышно спросил:


— Зачем?


Говорил он на едином, с жутким птичьим акцентом, но понять его было нетрудно. В последнее время Ростик настолько хорошо заговорил на общем для всех Полдневных цивилизаций языке и наслушался таких разнообразных акцентов, что был способен воспринять почти любую речь. И тогда он сказал снова по-русски, но так, что Шипирик не мог не понять его:


— Кажется, скоро все это кончится.


Бегимлеси дрогнул, наконец-то поднял голову и посмотрел на Ростика:


— Это невозможно, Рост.


Ага, с удовлетворением подумал Ростик, все-таки он узнал меня. Подумал, очень хорошо подумал... Если бы за ним сейчас наблюдала Пинса, даже она бы все поняла, не говоря уж о Савафе. И объяснил:


— Мы скоро поедем домой.


Шипирик резковато, так что Падихат, кажется, даже вздрогнул, отодвинул миску.


— Я могу тебе помочь? — в его интонации вопроса почти не было. Он сомневался в каждом слове, которое произносил.


— Для того-то я тебя и выпросил... — Чтобы ненароком не выдать себя, Рост попробовал проглотить свое бешенство на пурпурных, которое сейчас, вот в этот момент, при взгляде на пернатого хлестало из него, как жар из большой печи. — Понимаешь, одному мне не справиться.


Шипирик восстанавливался медленнее, чем хотелось бы, Рост стал даже опасаться, возможно ли это вообще. Но пернатый все-таки обретал какое-то подобие интереса к жизни, причем скачками. То он целыми днями лежал, бездумно глядя в потолок, в позе, от которой даже Ростику становилось неудобно, потому что бегимлеси, вообще-то, никогда не лежали, если только у них имелись силы сидеть, нахохлившись по-куриному. А потом вдруг начинал проситься на улицу, и в его глазах возникал светлый блеск, хорошо знакомый Ростику, потому что с этими прирожденными бойцами у него было много разного, в том числе и тяжкие для человечества Полдневья войны.


Ободряло то, что Шипирик после таких скачков все-таки в прежнее состояние прострации не впадал. Только иногда снова становился вялым, когда уставал, но все-таки начинал помогать по хозяйству, а иногда даже готовил на крохотной Ростиковой кухоньке какие-то неведомые бегимлесские кушанья. Рост сначала опасался их пробовать, но все у Шипирика получалось вкусным, ароматным, и постепенно его опасения, что разница в системе пищеварения скажется после этих экспериментов, растаяли.


Пернатый даже устроил систему выносного окошка из сферического зеркала, чтобы готовить по привычной для себя методе — на солнечных лучах. Благо подоконник у единственного в каморке Ростика окна был изрядный, котелков для готовки можно было накупить на рынке сколько угодно, а уж с деньгами и вовсе проблем не возникало.


Вот только солнышко в иные дни грело так слабо, что даже Шипирик, который вообще редко разжимал свой клюв, а после тюрьмы пурпурных вовсе сделался молчуном, иногда все-таки жаловался. К тому же он сильно мерз, должно быть, отощал на харчах военнопленного и никак не мог вернуть мускулам прежнюю энергию и силу.


Рост объяснял ему, что наступила местная зима, что следует готовиться, может быть, к еще большим холодам, но так и не понял, как на это отреагировал пернатый. Шипирик лишь покивал и ушел в свой угол каморки, где обзавелся жесткими, как хворост, одеялами, покрывалами и кучей каких-то побрякушек.


Так они и жили, в общем, довольно удобно, хотя на Роста навалили очень много работы. На этот раз его усадили в одной из комнаток какого-то примыкающего к аэродрому строения, с большим столом и кучей полочек с разноцветными чернилами, и предложили по разнообразным картам, схемам и даже диаграммам определить, как, согласно его хваленой интуиции, вернее всего можно было бы потеснить обитающих в окраинных лесах восхунов.


Рост попробовал подумать об этом, разумеется, учитывая, чтобы атака пурпурных на новые территории не оказалась слишком уж эффективной. Первый вариант учитывал челночное, по принципу все большего удаления от Висчен-Ца, патрулирование с воздуха, при постоянных атаках на обнаруженные селения. Этот вариант он забраковал сам, потому что даже диким обитателям лесов не составило бы труда вычислить периодичность и последовательность действий пурпурных, а значит, у них появлялась возможность маневра. То есть Ростик слишком явно подставлялся сам, а это не входило в его планы, ему полагалось выглядеть сейчас послушным и даже исполнительным.


После этого он стал думать о том, чтобы разделить оговоренные для этой операции силы на несколько узких клиньев. Их следовало «вбивать» в территорию, которую предполагалось поставить под контроль пурпурных. При этом требовалось очень быстро подводить ударные армады черных треугольников и подавлять любое сопротивление, какое пурпурные могли встретить на этой территории. Это могло получиться, а значит, тоже не подходило для Ростика, который в действительности решил предложить не план удачной войны, а всего лишь кажущееся настоящим и обдуманным наступление.


Тогда он придумал вот какую штуку. Он решил предложить Пинсе выстроить три новых укрепленных города или хотя бы хорошо оборудованных форта, расположенных треугольником, с весьма протяженными, но и постоянно охраняемыми дорогами между ними. Расположение для одного из них он отыскал на каменистом плато, которое господствовало над значительной частью той местности, которую необходимо было завоевать. Второй город он придумал устроить в благодатной и весьма привлекательной долине, дающей доступ практически на весь остальной кусок территории. Третий город был необходим, чтобы обеспечивать наземную, а не только воздушную связь двух новых городов и Висчен-Ца.


В том, что этот план будет отвергнут, он почти не сомневался. Хотя он и выглядел довольно привлекательно, потому что, как Рост обнаружил почти случайно, примерно так же были выстроены города на территории, окружающей Вагос, следовательно, Рост использовал уже давние и опробованные пурпурными методы, о которых они и без того, вероятно, подумывали.


Но для строительства этих городов в принципе требовалось куда больше средств и ресурсов, чем ему, так сказать, отвели для использования. Кроме того, проект был долговременным. Рост не сомневался, что отселить в эти три города изрядно избалованных и привычных к относительному комфорту жителей Вагоса или каких-то близких к нему городов будет весьма затруднительно. Конечно, действующие в цивилизации пурпурных командные методы могли в этом случае принести свои плоды, но Рост сомневался, что у Савафа хватит на это сил и влияния.


В итоге, как Рост и предполагал, он выкрутился, причем Пинса даже сдержанно похвалила выбор места для строительства городов, о чем его немедленно известил Лодик. А Рост тем временем доработал план побега и был готов действовать в любой момент, вот только Шипирик его слегка притормаживал. Но однажды поутру, еще валяясь в кровати и разглядывая, как пернатый готовит завтрак и даже напевает что-то, он решился.


— Шипирик, тебе пора, кажется, начать тренировки, — сказал Ростик, оттягивая неизбежный момент вставания.


— Мне-э не нж-но, — буркнул пернатый. — Я пчти г'тов мертвы, чем они м'ня потчевать в турма.


По-русски он теперь говорил куда лучше, чем все бакумуры, которых Ростик только мог припомнить.


По крайней мере, в его словах всегда ощущалась твердость воли, которой многим даже из людей, по мнению Ростика, откровенно не хватало.


— Умереть мы всегда успеем, есть такая поговорка у нас, русских... Я хочу сказать, что для боя потребуется гораздо больше сил, чем у тебя сейчас имеется.


— Х'роша по-говорка, я за'пмнию-у, — Шипирик обернулся. — С-бираешь ша воевать?


— Мне кажется, у нас будет такая возможность.


Пернатый отложил большую ложку, которой перемешивал какое-то свое очередное варево, и даже подсел к Ростиковой кровати.


— Рост-люд, п'жалуста, придумай что-н'буд.


— Уже придумал, — отозвался Ростик и даже усмехнулся, чтобы подбодрить напарника. — Ты только мне помоги немного.


Шипирик внимательно, серьезно, насколько Рост понимал его мимику, рассмотрел человека и кивнул. Почти по-человечески. Вот именно, не присел в знак согласия, как бегимлеси, а кивнул. Потом вытянул свою огромную, потяжелевшую за последние недели руку и похлопал Ростика по плечу. Вернулся к готовке, но не раз Рост во время завтрака ловил на себе его испытующий взгляд.


А Росту пришло в голову, что Шипирика не зря так быстро к нему доставили. Вполне могло оказаться, что в пернатого, как и в него самого, вложили «закладку», и он в любой момент может попытаться, например, Ростика убить, если получит ментальный приказ... Но тут было два серьезных сомнения. Первое заключалось в том, что пернатого потому-то так долго и держали в тюрьме, что с ним не удалось провернуть операцию по оболваниванию, какой подвергся сам Ростик. Второе пришлось выяснять, благо момент был удачный.


— Шипирик, как получилось, что тебя так быстро перевели в этот город?


— Быст-ро? — переспросил пернатый, подумал и понял. — Не-а, не так б'стро, как ты дума-шь. Но с корабля м-ня сняли ч-рез немного дней, как убыл ты.


Рост снова принялся размышлять о своем пернатом друге. Из его слов выходило, что Саваф или кто-то еще более смышленый и рассчитывающий шаги дальше, чем на это был способен Рост, учитывал их дружбу... Может быть, информация о том, что во время своей не слишком продолжительной отсидки человек по-настоящему контактировал только с этим существом, дошла до верха? И кто-то решил, что будет полезно держать при себе Шипирика, чтобы заставить Ростика сотрудничать, например, если он слишком уж своевольно поведет себя во время операций против ламаров?


Нет, слишком сложно, тем более что в то время чегетазуры были склонны весьма быстро и радикально избавиться от человека, если он не продемонстрирует полного согласия к любому сотрудничеству с пурпурными. Так что же из этого следовало? Ответа Ростик пока не находил. Ему оставалось только ждать подходящего случая, чтобы начать свою игру. По сути, вызова к Пинсе, который и пришел дня через три.


Как Ростик и ожидал, его допустили к ней только после тщательного, даже чрезмерно дотошного обыска, но при нем ничего непозволительного не было, а потому он оставался спокойным. По крайней мере, так могло показаться несупене.


На этот раз она нежилась в лучах солнышка на открытой площадочке, выложенной из очень красивых полированных плит, в окружении каких-то местных кустиков. Ростик сделал вид, что отвык от кустов с поздними цветами, а потому принялся озираться, хотя отчетливо понимал, что этим проявляет неуважение к несупене. Но ему нужно было как следует рассмотреть расположение охраны, к тому же проявление легкого неподчинения было ему сейчас на руку, иначе все могло и сорваться.


Пинса рассмотрела человека своими глубоко посаженными глазами и произнесла вслух:


— Твои планы мне в целом понравились, видно, что ты старался.


— Я хочу быть полезным, — ответил Ростик.


Стражников было двое, оба с легкими, но на небольших расстояниях весьма эффективными ружьями. Одного попадания из них было бы достаточно, чтобы покончить с Ростиком раз и навсегда. На докторов для человека тут вряд ли расщедрились бы. Тем более для человека, который задумал не подчиняться.


— И не только мне они понравились, — добавила Пинса.


Еще бы, подумал Ростик, от тебя-то в операциях такого формата мало что зависит, несомненно, ты должна запрашивать кого-то более властного и полномочного, чтобы получить одобрение. Он думал на обычном уровне, вполне доступном для несупены, хотя она его в настоящий момент, кажется, не сканировала.


— Даже возник разговор, чтобы твои способности использовать более разумно. Возможно, тебя следует перебросить в другое место и поручить, после предварительного ознакомления с новыми условиями, разработку даже более масштабных проектов.


Рост пожал плечами, отлично сознавая, что этот жест останется для несупены непонятным. Просто не смог отказать себе в такой малости... А возможно, продолжал чуть-чуть злить ее.


— Я готов, вот только... Поиск ламаров, — он сознательно использовал уничижительно-пурпурский термин для обозначения восхунов, — которые способны оказать нашим планам действенное сопротивление, окажется более сложным делом, чем простое определение места их нахождения. Ситуация будет меняться чрезвычайно быстро, придется за ними внимательно следить, чтобы...


— У нас есть кому этим заняться в случае необходимости, — отозвалась Пинса. — Даже в лесных условиях.


Рост подумал о ярках. Недаром они с первого же взгляда показались ему похожими на тех ящеров, которые жили совместно с дварами.


— Возможно, слежка не самое главное, — высказался Ростик. — Тут следует определить каждому из наблюдателей цели и конкретные задачи. И может быть, даже определить методы стравливания племен ламаров, чтобы между лесными обитателями к тому же возникли межклановые войны за наиболее удобную для обитания территорию.


Все, что он говорил сейчас, почти не имело значения, потому что он медленно, но верно начинал понимать: ему нескоро удастся дождаться более удобного случая. Но для разговора с несупеной эта тема была в самый раз. Она отвлеклась от Роста.


— Методы стравливания? — идея определенно показалась Пинсе достойной рассмотрения.


— Это весьма тонкая работа, — кивнул Ростик. — Иначе возможно слияние, поглощение ослабленных нашими ударами кланов более сильными племенами, а это значит, что... Наших целей мы не достигнем, потому что ламары станут сильнее и решительнее.


— Ты придумаешь, как этого достигнуть? В твоих письменных докладах этот аспект не упоминается.


Все-таки каменноподобная несупена очень плохо разбиралась в психологии теплокровных существ, особенно гуманоидных, если не догадалась, что Рост предложил решать совсем не ту задачу, которую ему поставили. Либо она действительно весьма далека была от уровня сколько-нибудь сложных стратегических проблем, вот и не сумела пока осознать, что его предложение, скорее всего, неосуществимо.


— Я уже написал некий черновик... — Рост притворился, что смущен, — трактата о методах стравливания ламаров, о способах поддержки их наиболее агрессивных вождей, которые можно оказать, может быть, даже поставляя им незначительное количество оружия, которое они обратят против своих соплеменников.


— Оружие в руках дикарей всегда взывает к применению, — в живую беседку из растений, которые так понравились Ростику, повиливая хвостом, вошел Лодик. Он стал еще более франтоватым и вальяжным.


Рост улыбнулся ему, вытянувшись на миг, поздоровавшись таким образом и одновременно показывая, что рад видеть старого знакомого. Вот только настоящей радости он не испытывал, Лодика он не учел, этот тип уж слишком легко читал его мысли, привык, должно быть, когда обучал разным трюкам в начале Ростиковой карьеры в цивилизации пурпурных... А впрочем, его тоже можно было использовать. Главное, что он явился, кажется, слишком поздно, когда Рост уже решился.


— Оружие можно выдавать в обмен... на пленных ламаров, разумеется, намекнув, что они могут быть из другого племени, — подсказал Ростик.


Пинса посмотрела на человека, потом что-то в ее лице изменилось. Нет, конечно, о мимике этой глыбы не могло быть и речи, но выражение у нее определенно стало другим.


— Это очень хорошая идея, Рост-люд, хотя она и не отменяет твой перевод отсюда на новое место службы.


А Рост тихо соображал, как ему удалось почувствовать в ее взгляде новое выражение? Обычно это не удавалось даже яркам, но Рост почему-то сумел это заметить, и тогда он... Да, он сделал самую простую вещь на свете, неожиданно даже для себя он открылся. Причем полностью, как будто у него не было собственного, «подвального» мышления, как будто он на время стал совсем рабом. Никогда не возражающим, ни о чем не заботящимся, кроме как о самых простых вещах — чтобы была еда, место для ночлега и... расположение хозяев.


Только бы не переборщить, подумал Рост медленно, самой этой медленностью сделав эту мысль почти нечитаемой для несупены. Как показалось Ростику, это был довольно напряженный момент. И от него многое зависело, почти все... Успех его плана, действенность его скрытых ментальных тренировок и, разумеется, — сама его свобода. Оставалось только ждать, чтобы убедиться, насколько он прав...


И он выиграл. Потому что Пинса тоже чуть медленнее, чем обычно, с явственным привкусом неуверенности, прежде всего в его, Ростика, поведении, вдруг приказала:


— Пошли за своим трактатом, и немедленно. Я не хочу от тебя еще и неприятностей с тем, что ты пишешь какие-то тексты... Как это уже случалось.


— Разумеется, все, что я умею, принадлежит тебе и Савафу-то-Валламахиси, — отозвался Ростик, изо всех сил стараясь не выказать свою радость. И медленно нарастающую способность действовать жестко и решительно, как в бою. Да ему, собственно, и предстояло мобилизоваться к бою, потому что без этого у него ничего не могло получиться.


Ростику пришлось сидеть в кресле под охраной двух каких-то незнакомых вас-смеров, которые не давали ему практически повернуть голову. Он даже стал думать, что они — не простые охранники, а что-то почувствовали. От этого становилось не очень уютно, но делать было нечего. Все пришло в движение, и если что-то пойдет не так, он очень скоро будет мертв.


Еще он думал, что нигде, в общем, не допустил ошибки, и все, насколько это было в его силах, он разузнал и продумал. Теперь оставалось только положиться на удачу. Ох, как она была ему нужна.


Менее чем через час в зал, где находился Рост, вошел Шипирик, как всегда бледный, слишком слабый, чтобы по-настоящему выглядеть нормальным, почти без одежды, лишь с этими дурацкими побрякушками на шее, которыми он стал обзаводиться, едва Ростику удалось вытащить его в свою каморку. Без них пернатый чувствовал себя неодетым даже более, чем если бы Росту пришлось щеголять без штанов. В руках он нес рукопись нового трактата Роста, который Пинса потребовала доставить к себе. Все выглядело нормально.


Ободранный и Падихат следовали за ним, не отступая ни на шаг. Падихат, по привычке всех г'метов, старательно отворачивался от рукописи, даже делал вид, что не замечает ее вовсе. Страх перед написанным словом или иероглифом был сильнее, чем привычка не спускать с конвоируемого глаз. Ободранный семенил впереди, как и полагается ярку в компании столь низких существ, как Падихат и Шипирик.


С поклоном, вытянувшись в лучших традициях отношений раба и господина в цивилизации пурпурных, Шипирик протянул Ростику рукопись, состоящую из листов, свернутых рулоном вокруг деревянного барабанчика, впрочем, довольно неопрятного. Концы его торчали резными шишечками по разные стороны рулона. Тут-то Шипирик и сумел подмигнуть Ростику, хотя, может быть, глаз у него так дернулся.


Рост взял рулоны, осторожно, чтобы не рассыпались, подхватил листы и вытянулся перед обоими вас-смерами. Те смерили Роста своими непонятными, чудовищными глазищами, а потом один из них распахнул дверь, чтобы Рост мог войти к Пинсе.


Несупена обедала или поглощала поздний завтрак, в режиме питания несупен Рост так и не разобрался. Но это было ему на руку. Около Пинсы находились две служанки, одна из них, довольно изящная г'мета, суетилась чуть больше, чем нужно, даже подвигала тарелки с какой-то пастой, расставленные на столике на колесиках, ближе к своей госпоже, чтобы соблазнить ее видом этого неаппетитного, по мнению Ростика, лакомства. Пинса своими короткими ручками подхватывала что-то с тарелок, складывая свои слабенькие пальчики лодочкой, и подносила ко рту.


Увидев Роста, она подняла одну ручку и сделала странный жест, Рост прочитал в сознании приказ:


— Подойди, я могу есть и читать одновременно.


Рост подошел, оказавшись на расстоянии трех шагов от несупены. Вас-смеры не сдвинулись с места.


— Позволю себе показать одно интересное место в тексте... — заговорил Рост и тут же получил жесткую команду.


— Я сама...


Но Рост уже не слушал несупену, он сделал вид, что разворачивает свиток. Тут-то несколько листков из пачки и слетели, плавно качнулись в воздухе, упали сбоку от Пинсы. Рост спиной ощутил, как напрягся один из вас-смеров, кажется, тот, что был постарше. У него хватило опыта понять, что это — не совсем обычная ситуация.


Г'мета, прислуживающая Пинсе за столом, сделала шаг назад, вторая из пурпурных девушек, тоненькая габата, посмотрела на свою подругу и сделала то же самое. Более удобно разыграть эту ситуацию Ростик не мог бы, даже если бы репетировал ее со всеми участниками. Впрочем, он, как и с костями, ментально пытался помочь этим листикам папирусной бумаги лечь именно так, а не иначе.


— Я сам, — сказал он вслух, чтобы все поняли. Прошел оставшиеся до несупены три шага. Склонился, все еще как бы раскрывая свиток...


А потом выдернул одну из боковых чашечек и резко разбросал листы в разные стороны. В трубке, на которую был навернут свиток, находился разобранный на три части пистолетик, тот самый, который он когда-то купил у случайного торговца. Глаза несупены стали чуть более неподвижными, она еще не понимала, что происходит, и промедлила чуть-чуть дольше, чем следовало.


А Рост уверенными движениями, выученными и в темноте, и даже за спиной, и под любой, самой неудобной одеждой, соединил рукоять с затвором, а потом вставил в затвор ствол, повернул его, и оружие было готово. Потом он воткнул в приемник пистолета, находящийся в основании рукояти, деревянную рамку с однокопеечными, как говорили в Боловске, патронами. От этого движения взвелся затвор спускового механизма.


Вас-смерам, стоящим сзади, эти действия Роста были не видны, поэтому они и среагировали не сразу. А вот Пинса сделала то, что и должна была сделать, чего Рост ожидал и к чему тоже готовился. Она ударила его всей мощью своей ментальной силы, чтобы приковать, опрокинуть, может быть, раздавить этого непонятного светлокожего раба. И... у нее ничего не вышло.


Рост тут же вытолкнул это давление на периферию сознания, а сам лишь чуть медленнее, чем обычно, но все-таки верно, потому что он все это заложил в свободный от воздействия несупены «подвальный» раздел мышления, стал себе командовать. Разворачивайся, приказал себе Ростик, припади на одно колено, служанок пока можно не опасаться... Выискивай вас-смера, который постарше, у него лучше реакция, стреляй...


Выстрел прозвучал, как начало новой войны, ведь в каждой войне бывает первый выстрел... До этого выстрела ситуация еще выглядела обратимой, а вот после него всем осталось только сражаться.


Этот выстрел парализовал пожилого вас-смера, который замер, подняв свои ужасающие пальцы лишь до пояса, так и не сумев нацелить их на Ростика. А второй... Черт, от немыслимого, чудовищного давления несупены на сознание было трудно дышать.


Второй вас-смер немного расплывался перед глазами, словно Рост находился под огромной толщей воды, да еще до его цели кто-то старательно проложил несколько слоев не совсем гладкого стекла... Он нашел нервный центр вас-смера в прицеле, скорее нащупал его стволом своей пушки, и тут второй охранник начал выбрасывать свои лучи.


Рост сделал почти акробатическое движение за мгновение до этого, качнулся в сторону, вернее, перетек, а может, даже перенесся усилием собранной в кулак воли, подобно тому как он перекатывал кости на игорном столе, пока они не оказывались на нужной грани для выигрыша. И при этом выстрелил два раза, потом — для верности — еще один раз. У него в пушке было всего два выстрела на каждого из слизней-охранников. Но с первым ему повезло, чтобы не опасаться второго, он мог сделать один лишний выстрел...


Зато потом ему не повезло, на него вдруг с диким воплем, какой могла бы издать и человеческая женщина, напала г'мета. Она не умела драться, это не входило в ее подготовку, но ее толкал ментальный приказ Пинсы, поэтому она была готова царапаться, кусаться, неумело бить кулачками и ногами, чтобы хоть на время отвлечь Ростика.


Странно, но в этот миг Рост почему-то очень отчетливо подумал, что у него есть еще три выстрела, и взвесил, что проще — выстрелить этой девице в голову, снизу, со стороны подбородка, либо... Он ударил ее ногой почти в акробатическом шпагате, очень резко и жестко. И это помогло: г'мета отлетела, потом оглушительно, как показалось Росту, грохнулась на пол и замерла.


А Рост поднялся, почему-то пошатываясь. Так и есть, вдруг понял он, один из выстрелов второго вас-смера все-таки задел его, распорол бок, но по касательной, так что кроме физической травмы не нанес большего вреда, а ведь мог и парализовать, как вас-смеры обычно парализовали своими зарядами все, во что попадали.


Рост зажал рукой рану и подошел к Пинсе. Она смотрела на него внимательно, изучающе, по ее лицу ничего нельзя было понять. Потом медленно и почти торжественно закрыла глаза, превратившись в глыбу непробиваемого для его крохотного пистолетика камня. И тогда Рост сделал то, что давно придумал, что вычислил, как на Земле, вероятно, высчитывали невидимые спутники у далеких планет.


Он всунул руку с пистолетом между боковиной кресла и левым боком несупены. Если бы пистолетик был хоть чуть-чуть больше, он бы не сумел этого сделать. И вставил его ствол в незакрывающееся отверстие, предназначенное для дыхания каменноподобного существа, единственное незакрывающееся отверстие на всей этой огромной туше.


Ни в глаз, ни в ушные отверстия, ни даже в рот он не мог бы вставить этот ствол, потому что несупена стала неуязвимой перед любой атакой, кроме, может быть, пальбы из очень мощных пушек, калибром не меньше двадцатого. Но Рост знал, если подряд три раза выстрелить в эту складку под левой рукой несупены, они пробьют слабенькую по меркам этих существ диафрагму, и она умрет. Он вычитал это в тех трактатах, к которым получил доступ уже тут, в Висчен-Ца, и тут же понял, что и несупена поняла, что он это знает. И помочь ей будет некому, потому что глубокая хирургия у несупенов осталась неразвитой.


Он оглянулся, оба слизня чуть осели, но не упали на пол. Но оба были парализованы, им оставалось находиться в этом состоянии еще несколько минут, вполне достаточно, чтобы...


Распахнулась дверь, в комнату ввалились еще охранники, среди них три вас-смера и с пяток пурпурных. У всех у них имелось оружие, но Рост жестко и очень отчетливо приказал:


— Назад, или я убью ее.


Охранники замерли, один из вас-смеров, самый недогадливый, двинулся было вперед, но здоровенный п'ток обхватил его своей лапищей и придержал. Он все понял даже быстрее, чем Рост надеялся. Либо сама Пинса отдала им такой приказ. Все-таки, помимо Ростика, она всеми могла в этой комнате управлять почти как марионетками, почти так же, как она когда-то могла управлять Ростиком.


— Спокойно всем... — вдруг зазвучали в сознании Ростика слова, очевидно, их внушала несупена, но сейчас ее произношение неуловимо сместилось, оно стало каким-то... неправильным. А ведь она боится, с внезапным облегчением отметил Рост. — Чего ты хочешь?


— Все очень просто, — Рост говорил вслух, чуть медленно, чтобы все его понимали, несмотря на напряженность ситуации. — Вы приводите ко мне моего пернатого друга, все охранники выходят отсюда, подгоняете антиграв с Джаром за рулями. В трюме должно быть два тяжелых ружья с достаточным боезапасом к ним. И мы вдвоем... нет, конечно, втроем, с Пинсой, летим к восхунам.


— Это невозможно, — проговорил один из г'метов, — это просто невозможно.


— Если мне хоть на миг что-нибудь покажется невозможным, — холодно проговорил Рост, — я убью ее. И тогда всю вашу компанию растерзают самыми изощренными пытками.


— Тебя тоже, — буркнул один из вас-смеров, не тот, которого пришлось придерживать, чтобы он не бросился на Роста.


— Разумеется, — согласился Ростик. — Но я уже давно не живу, с тех пор как мои мозги подвергли обработке.


— Недостаточно глубокой, — вдруг проговорила Пинса тоже вслух. — Тебя бы следовало уничтожить, как предлагала Карб.


— Сейчас это не имеет значения, — отозвался Ростик. — Вы же ее не послушали и не убили меня.


В нем вдруг взыграло веселье, а может, ментальное давление Пинсы стало слабее, или ее страх вселил в него уверенность, что все может получиться.


— Решение о том, следует ли тебя выпускать из города, должна принимать не я, — снова произнесла несупена.


— Тогда, возможно, они тобой пожертвуют, — отозвался Ростик.


Он внимательно следил за охранниками и за второй служанкой, которая опустилась на колени к оглушенной Ростиком г'мете и пробовала привести ее в чувство. Хотя ее можно было не опасаться. Она была слишком тупой, слишком неразвитой, задавленной ментальными блокадами, которые так любили расставлять несупены и чегетазуры в сознании тех, кто их обслуживал.


— Если мы вылетим из Висчен-Ца, — название города, в котором они находились, несупена произнесла, словно выплюнула что-то на редкость невкусное, — что ты сделаешь потом?


— Мы долетим до леса, приземлимся, я с Шипириком высажусь, и Джар отвезет тебя назад, в город. Целую и невредимую.


— Какие у меня гарантии, что ты не убьешь меня?


— Ты знаешь мои мозги не хуже, чем эту комнату, — отозвался Рост. — Можешь все проверить.


— Оказалось, я недостаточно хорошо знаю все, что связано с тобой.


— Это правда, следовало учить получше, — согласился Ростик, веселье нарастало в нем и уже подходило к опасной отметке. К тому состоянию, когда он мог стать беспечным и случайно завалить всю операцию. Все-таки он договорил: — Я же выучил вашу анатомию, чтобы знать, как убить тебя из этой пукалки?


— Не понимаю, — сказала Пинса.


Только тогда Рост понял, что последнее слово произнес по-русски.


— Это неважно.


— Они тебя все равно убьют, — произнесла Пинса, постепенно она успокаивалась, или начинала думать, или действительно очень тонко, особенно не внедряясь в Ростиково сознание, исследовала его, вычитывая свое будущее, его намеренья, его способность исполнить обещание отпустить ее, когда они доберутся до леса.


И должно быть, по принципу обратной связи — хотя что это такое для телепатических контактов? — Рост осознал, что Пинса почему-то в первое мгновение опасалась, что Рост хочет только убить ее, а не вырваться на свободу.


— Возможно, убьют. Но если мои условия будут выполнены, ты останешься цела. Если их не выполнят, я успею убить тебя... И будь что будет.


Как же здорово, решил Рост, что можно даже с несупеной общаться словами, а не всякой там телепатией... Как это здорово! И вот тогда он понял, что она каким-то образом слишком глубоко внедрилась в его сознание. И произносит — да что там! — орет два слова, которые должны были поставить Ростика под ее полный контроль.


— Трампан-Сим, Трампан-Сим... Трампан-Сим!


Бесполезно, Рост разрядил эту мину и оттого, что не подчинялся ей больше, оттого, что это заклинание не имело над ним власти, усмехнулся. А потом рассмеялся, словно не смеялся никогда. Искренне, с удовольствием, с полным сознанием собственной неуязвимости.


— Чего вы стоите? — обратился он к пурпурным и обоим охранникам из вас-смеров. — Выполняйте! Я приказываю не приближаться ко мне с Пинсой ни одному вас-смеру ближе, чем на сотню шагов. Замечу, убью ее сразу же, без всяких колебаний. Это понятно? — Он посмотрел на отходящих от шока охранников, которых блокировал попаданием в нервный узел. — И еще, чуть не забыл, в антиграве должны быть два походных мешка с едой и фляги с чистой водой. Во время полета я заставлю пилота эти припасы отведать, и, если вы намешаете туда чего-нибудь, вы погубите свою госпожу.


А потом почему-то попытался представить, что сделают с охранниками, топающими к выходу, за то, что они пропустили захват несупены. Но тут же решил — стоп, этого знать не следует.


Охранники ушли, Рост остался в зале с Пинсой.


Правда, проводив взглядами вышедших, у двери в каком-то темном коридорчике еще неуверенно топтались служанки. Но расстояние было слишком велико, чтобы они могли напасть неожиданно. А кроме того, Рост отчетливо понимал, что все их действия блокированы распоряжениями несупены, которая не хотела рисковать.


— Почему ты не хочешь с нами?.. — спросила Пинса, снова используя ментальную речь.


— Заткнись, — оборвал ее Рост, пытаясь по шуму в соседнем зале разобрать, что там происходит. В общем, ничего он не понял, но это было и неважно.


Потому что дверь раскрывалась, и в нее бочком, с каким-то полувиноватым-полуторжествующим видом втолкнулся Шипирик. Увидев Ростика, он просиял.


— Получилось, Рост-люд? — спросил он на едином.


— Шипирик, — начал Рост, — переходим ко второй фазе нашей... эвакуации из этого города... От всех этих пурпурных с их каменными повелителями. — Почему-то его понесло, он не мог не сказать этих слов.


Ага, понял он, теперь на него пытается давить уже не Пинса, а... Да, сам чегетазур. Очень издалека и, в общем-то, не сильно, но все-таки заметно. Он не сумел бы на таком расстоянии оказывать даже такого давления, но... Так, значит, Пинса уже не сама по себе, она служила ретранслятором. От этого можно было избавиться только одним образом.


— Пинса, — проговорил Рост, — если ты сейчас же не оборвешь связь с Савафом, клянусь, я прикончу тебя.


— Ты обещал...


— Никаких чегетазуров, — приказал Ростик. — Это условие я просто не успел довести до твоего сведения. — Он снова взглянул на пернатого. — Шипирик, я не могу отпустить ее ни на шаг от себя, поэтому тебе придется разведывать путь, когда мы двинем к гравилету.


Пернатый чуть присел в знак согласия:


— Это нетрудно.


— Верно, — Рост не удержался от улыбки, эта русская фраза у бегимлеси прозвучала очень чисто. — Все остальное ты уже сделал.


— Я лишь следовал твоим приказаниям, — пернатый снова чуть присел. И осмотрелся.


Подошел к служанкам, содрал с габаты платье из не очень плотной ткани, оставив ее только в каком-то подобие шароварчиков. Потом легко, словно они были сделаны из папье-маше, подхватил служанок за плечи и вытолкал в дверь. Снова осмотрелся, подошел к окну.


— Когда мы обсуждали то, что хотим сделать, — он заговорил, перебегая взглядом по кустам под окнами, по крышам дворовых построек, по окнам тех немногих зданий, которые можно было рассмотреть из этого сада, — я еще подумал, что лучше бы взять в заложники чегетазура. Не уверен, что из-за несупены они сделают, как мы хотим.


— Вряд ли они разменяют нас на нее, — отозвался Ростик. Веселье в нем испарилось почти так же неожиданно, как и появилось. Он мгновенно ощутил усталость, вернее, слабость, потому что кровь все-таки довольно здорово текла из его бока. — Да и охраняют чегетазуров получше.


Шипирик отошел от окон, платье габаты в его умелых и сильных пальцах превратилось в довольно широкую повязку, которую он старательно и умело наложил на рану Ростика. Похлопал по ней, словно Рост был сделан из дерева и не страдал от ранения.


— Так ты дольше продержишься. — Посмотрел Росту в глаза, раздвинул клюв в приветственной гримасе. — Люд, ты еще легко отделался.


— Знание — сила, — буркнул Ростик и отвернулся, чтобы не видно было, насколько быстро он слабеет.


Он снова попытался собраться, они же еще не выбрались отсюда, следовало приложить немало усилий, прежде чем они действительно обретут свободу. Но начало было положено.


Выйти из дома, в котором они находились, все-таки было до крайности сложно. Во-первых, Рост очень опасался вас-смеров, видел, как восхуны, в которых попадали лучи этих слизней, валились без малейшей способности сделать хотя бы движение. Во-вторых, в любой комнате можно было устроить засаду, причем такую, что никакие предосторожности, может быть, и не помогли бы... Слишком уж сложно было убить несупену. На три выстрела, даже так, как умел стрелять Рост, требовалось немало времени, до двух секунд, а их могло у Ростика не быть, если бы его атаковали достаточно уверенно и точно... И в-третьих, вокруг дома росли плотные кусты, в них можно было спрятать не то что одного вас-смера, но целую команду пурпурных п'токов, которые бы успели наброситься на Роста в его-то нынешнем состоянии, отвели бы пистолет от дыхательного отверстия Пинсы, и тогда... Да, тогда на пощаду рассчитывать не приходилось.


Но у него был Шипирик. Тот неожиданно воспрянул духом, осматривал каждую комнату, по которой Рост должен был вести несупену, даже крохотные вентиляционные отверстия у потолка исследовал и только тогда позволял Росту, так сказать, менять диспозицию, до двери следующей комнаты.


А вот у выхода из дома они подзадержались. Очень уж страшно было выходить, да и Рост как-то разом ослабел от своего ранения. Тогда Шипирик предложил:


— Хочешь, я буду петь наш старый военный гимн, — сказал он на едином, посверкивая глазами, — если запнусь или замолчу — стреляй.


Рост повернулся к Пинсе, та все поняла. Но при этом и она не бездействовала, Рост отчетливо уловил, что она куда-то транслировала все происходящее с ней, но на таких высоких частотах, что разобрать что-либо определенное было невозможно. Из всех ее переговоров с кем-то очень далеким и мощным он разобрал только слово — «недооценка...».


Но сейчас Ростика это не слишком заботило, он настроился на Пинсу, как мог, и пытался уловить только один сигнал, которым она, может быть, даст команду на свое освобождение. Только это и было важно в сложившемся положении.


— Пинса, молись, если умеешь, чтобы все прошло гладко, — все-таки сказал он. Хорошо сказал, и с угрозой, и с той степенью усталости, даже незаинтересованности в собственной судьбе, которая была даже лучше угрозы.


— Все пройдет хорошо, — отозвалась Пинса после некоторого колебания вслух, — если ты выполнишь свои условия.


Они вышли из дома, Рост попробовал быстро оценить окружающие его кусты и лишь потом понял, что смотрит на них не глазами, а как бы ментальным зрением Пинсы. Это было внове для него, но это было более эффективно, чем просто пялиться, ища тех, кто прячется за листьями.


К тому же, кажется, никого там не было. Что и подтвердил Шипирик, быстро, как терьер, обследовав едва ли не каждую подозрительную купу кустов.


Они двинулись по аллейкам садика к тому месту, которое было выложено плитами, где несупена всего-то с час назад принимала Ростика. Сейчас там не стояло ни кресла, ни столиков. А потом в воздухе раздался типичный звук летящего антиграва, и машина, тяжело переваливаясь, опустилась на плиты. Она была все-таки слишком велика для этого сада, поэтому кусты полегли под давлением, которое развивали антигравитационные блины.


Это была хорошая машина, с большим, чуть опущенным между блинами трюмом, с откидными ступенями и дверцей в боковой панели, как делали на пассажирских самолетах на Земле. Через лобовое стекло Рост увидел Джара, тот был какой-то не такой, как обычно, то ли бледный, то ли напряженный. Все-таки он тоже вверял свою жизнь Росту с этим непонятным пернатым, и ему совершенно неясно было, что из этого могло получиться. Но ослушаться отданных, скорее всего Лодиком, распоряжений он не мог. Никак не мог, хотя хотел бы оказаться от этого места за тридевять земель.


Пинса взобралась в трюм антиграва довольно привычно, она почему-то уже успокаивалась. Шипирик, конечно, проверил трюм, решил, что здоровый и совершенно голый ламар у котла не представляет опасности. Но прежде чем позволить Ростику с Пинсой подняться в трюм машины, пернатый все-таки привязал ламара двумя растяжками, чтобы тот не мог неожиданно броситься на Ростика во время полета. Рост нашел эту предосторожность излишней, к тому же очень уж неприятно было стоять между кустов, когда свобода гремела котлом антиграва так близко.


В трюме пришлось расположиться на самых задних скамеечках. Не отрывая пистолета от дыхательного отверстия Пинсы, Рост быстро осмотрел ружья и мешки, в которых помимо патронов было немного сушеного мяса и тыквенные фляги с водой. А Шипирик уже поднял ступени и хотел было закрыть дверцу, как из кустов неожиданно показался Лодик. Он подскочил к машине, набирающей обороты, и изо всех сил прокричал, словно Рост мог его не услышать:


— Я должен лететь с вами!


— Ты не полетишь, — твердо отозвался Ростик. — Прощай и спасибо за все хорошее. — И вдруг, неожиданно для себя, добавил: — Если сможешь, позаботься о Василисе.


— О ком? — не понял ярк. — Ага, о той габате... Если ты возьмешь меня с собой, я сделаю все, что смогу, обещаю.


— Нет, — решил Ростик. — Ты сделай это... из доброты.


И Шипирик захлопнул дверь. Машина тут же поднялась в воздух. Ярк, оставшийся на плитах небольшой площадочки внизу, пригнулся, потому что стоял слишком близко.


Рост раздумывал о том, как странно он высказался, пока Шипирик, который устраивался в машине, словно собирался купить ее для личного пользования, вдруг тронул его за плечо. Рост посмотрел в окно. Около них, на расстоянии полукилометра, не больше, висел тяжелый черный треугольник, ощетинившийся пушками.


— С другого борта еще один, — сказал Шипирик. Потом сходил в кабину пилотов и оттуда прокричал: — И впереди — тоже.


Рост посмотрел на несупену, она прикрыла глаза и выглядела отрешенной от всего мира.


— Убери эти крейсеры, — попросил Ростик. Именно попросил, а не приказал, как у него получалось, когда они находились на Земле.


— Я прикажу, но ты должен убрать свой пистолет, — отозвалась Пинса. — Из-за него мне дышать трудно.


— Тогда я должен буду связать тебя, — согласился Ростик.


Пинса по-прежнему равнодушно ждала, пока Шипирик привязал ее ножки к опорам креслица, в котором она сидела, потом связал ее слабые и неуверенные ручки, и лишь после этого Рост вытащил ствол из ее дыхала.


Они полетели. Рост ощущал все большую расслабленность, он и сам не понимал, почему у него оказалась такая сильная реакция, если все прошло более-менее успешно. Он даже закрыл глаза, чтобы подремать, но потом сообразил, что Шипирик толком не знает, куда лететь, и пришлось снова включаться в происходящее. Хотя крейсеры и приотстали, они все равно болтались где-то недалеко, только теперь расплывались в сером мареве Полдневного неба. Рост решил, что до них километров двадцать или чуть больше.


Как Рост и обещал охране, он предложил Шипирику опробовать съедобность продуктов на Джаре, и пернатый быстро сообразил, зачем эта мера нужна. А потом принялся так деятельно поить-кормить пилота, что довольно скоро из кабины донеслись протестующие вопли, в Джара попросту не могло влезть столько, сколько пытался впихнуть в него Шипирик, чтобы быть уверенным во всех продуктах. К счастью, бегимлеси и сам скоро понял, что несколько перегибает палку, и решил считать этот приказ Роста выполненным.


Они летели уже часа полтора, когда ламар невнятными рыками сообщил, что у него кончается топливо, сходить за ним в самый хвост антиграва он не мог, потому что был привязан. Пришлось Ростику подниматься и самолично тащить полотняные мешочки с таблетками к котлу. Шипирик тем временем сидел в кресле второго пилота, следил за Джаром и время от времени выкрикивал Росту приметы местности внизу.


Потом Рост и сам разок слазил к Джару и показал ему по карте, куда и как именно следовало лететь. Тот покивал головой, показывая, что все понял, но не произнес ни слова. А Росту как раз с ним хотелось бы поговорить, объяснить, что он не враг ему, Джару, пилоту, с которым у него сложились такие отношения, что если бы не они, он бы в какой-то момент не выдержал одиночества. Но объяснить это было сложно, да и не к месту. Вот он и не сказал ни одного лишнего слова, как и сам пилот. Да и не следовало этого делать, иначе чегетазуры из жестокости могли что-нибудь с ним сделать после возвращения...


Рост понял, что дремлет, неудобно привалившись к обшивке антиграва, когда Пинса неожиданно проговорила на очень отчетливом едином:


— Тебя отдадут бонокам, и они сделают из тебя «овощ».


— Ага, боноки — это те прозрачные, которые воюют против вас? Я видел их разок, мне они понравились, их даже вас-смеры боятся.


— Когда боноки стреляют, они опасны. А вот когда они хотят кормиться, они... Обволакивают существо своими телами, и оно становится никем. Словно и не было его никогда.


— Но они же стреляли в ваших, — не понял Рост, должно быть, от слабости.


— Они воюют как наемники за того, кто платит. — Пинса открыла на миг глаза и посмотрела на Ростика. — Неужели ты думаешь, у нас нет своих боноков?


На том разговор и закончился. Рост встряхнулся после сна, заставил себя подняться, потянулся, выглянул в окно. Они летели уже над невысокими деревьями, которые обещали лес, темно-зеленой стеной встающий впереди. Помимо своего мрачного величия, он грозил новыми, возможно, даже более опасными испытаниями, чем все то, что Рост оставил за собой.


Почему вдруг Пинса заговорила? Ростик снова уселся, еще раз проверил свой пистолетик — три патрона, малый калибр. Но и это оружие было еще вполне пригодно, чтобы сыграть свою роль, если в этом возникнет необходимость. Рост посмотрел на несупену. Она снова закрыла глаза, как-то слишком уж демонстративно. Рост задумался.


И неожиданно осознал, что напряжение, которое испытывала Пинса, нарастало. Действительно, они ушли уже достаточно далеко, чтобы прервалась поддерживающая ее связь с Савафом. Она осталась в одиночестве. А для ментально развитого существа, каким была несупена, это было очень необычно, даже страшно. Возможно, они такими здоровыми кораблями и путешествуют по Полдневным океанам, потому что не способны отрываться от себе подобных, вяло подумал Рост.


Или дело было даже не в количестве ее соплеменников, какими бы они ни были, и не в ментальной поддержке Савафа... А просто антиграв входил в зону, где начиналось что-то еще, враждебное чегетазурам и несупенам, что приходило от существ не менее сильных, чем весь синклит каменных гигантов Вагоса и других близких городов. То есть у чегетазуров, какими бы непробиваемыми они ни казались, имелись враги. И их приходилось опасаться, причем так, что Пинса не могла сдержать свой страх.


Даже ее мозги стали вполне доступными. В них сейчас творилось что-то невероятное. Пинса представляла нечто, что заставило Ростика долго-долго смотреть на нее, чуть ли не разинув рот. Если бы хоть малая часть этого хаоса попала в его сознание, кто знает, возможно, он начал бы действовать, не задумываясь, и, конечно, очень жестоко по отношению к ней, к Пинсе. Но как раз свое воздействие на него она очень жестко контролировала.


Эта пертурбация каменной несупены была... Да, была как-то связана с металлом. И снова, как когда-то, когда Рост только учился своим предвиденьям, он понял, почему в этом мире такое значение имеет металл. Не только по причине его редкости... Как раз чрезмерно редким в Полдневье он не был, если принять во внимание способность местных моллюсков выращивать металлические шрапнелины. Это было отражением извечной, длящейся миллионы лет войны за главенство в Полдневной сфере.


Знать бы, что хуже — эти пурпурные или то, к чему мы летим, подумал Рост. И тут же сообразил, что мыслит в нормальном, вполне доступном Пинсе режиме, а не в «подвальном» регистре. Она даже слегка уколола его порывом своего внимания. Она за ним следила не менее внимательно, чем он за ней.


Ростик тут же, почти автоматически, принялся «маскироваться». Обратив все свое внимание на самые незначимые фрагменты действительности, например, на то, что он, Ростик, обычный человек, улетает из города, набитого невиданными существами, на гравилете с ручным приводом и попутно ведет беззвучную телепатическую дуэль с каменной глыбой, которую взял в заложники...


Нет, маскировка все равно выходила не слишком удачной, Пинса спокойно отметала ее и узнавала о нем, может быть, даже больше, чем за все их прежние контакты. Следовало менять тактику.


Рост поднялся на ноги, сходил к пилотам, убедился, что там все нормально. Правда, Джар изрядно выдохся, может быть, от вынужденного обжорства, но Шипирик ему помогал, да и сам пурпурный был не из таких слабаков, чтобы не выдержать перегон в пять сотен километров. К тому же на обратном пути у него, скорее всего, будет возможность отдохнуть. Присядет где-нибудь и сменится или хотя бы свежего помощника получит и снова поведет свою машину... если, разумеется, Пинса ему позволит. А она могла натворить разного, в том числе и от злости. Ведь как бы это дело ни рассматривали разные ее начальники, ее путь наверх, к положению чегетазура, теперь безнадежно омрачен...


Рост услышал чей-то смех и лишь тогда понял, что сам же и смеется. Все-таки его побег из Висчен-Ца потребовал от него гораздо больше сил, прежде всего ментальных, чем он подозревал. А рассмешило его соображение, что они еще даже не предполагают, с чем встретятся в лесу, к которому приближаются, а он уже едва ли не сожалеет о карьере Пинсы.


Деревья внизу стали почти так же высоки, как в лесу дваров. Нет, все-таки пониже, не больше разросшихся витых тополей, которые теперь росли около Боловска. До основного лесного массива оставалось еще километров двести, при той скорости, с которой, кажется, летела их машина, они должны были достигнуть его часа через два с половиной. Но что-то со всем этим было не в порядке... Или Рост так накручивал себя от слабости?


— Рост-люд, — зазвучала в его сознании Пинса, — посадка в лесу невозможна. Поэтому ты должен...


— Я ничего не должен, — разозлился Ростик: уж очень обидным ему показалось на миг, что несупена его по-прежнему контролирует. — А если и должен, то не тебе.


— Пришло время выполнить твое обещание, или ты не намерен?..


— Ты меня совсем за дурачка принимаешь, Пинса? Посадка в любом лесу возможна, мне уже приходилось это делать. А деревья... прикроют меня от крейсеров, которые тащатся за нами.


— Пусть так, — Пинса, кажется, немного отвлеклась от своего страха. — Тогда попробуй ответить — как далеко ты намерен углубиться в лес?


Оказывается, они разговаривали вслух, потому что Шипирик пришел из кабины и с интересом к ним приглядывался. Да и Джар неожиданно заговорил:


— Я ни разу не совершал посадки в лесу... Между деревьев. Думаю, это может и не получиться.


Вот это было уже серьезно, Рост и сам отлично начинал понимать, что Джару далеко до Кима, который как-то пробовал летать ниже веток самых высоких деревьев. Кроме того, у них тогда была почти безнадежная ситуация, а рисковать сейчас... Или все-таки в этой его уверенности было немало от внушения самой Пинсы?


Рост попробовал сосредоточиться, даже глаза закрыл, и тотчас понял, что внизу имеются какие-то наблюдатели, кто-то, способный оказать им немедленное сопротивление, если они попробуют тут приспуститься. Этого хотелось бы избежать. Эту опасность следовало как-то обдумать и обойти.


Впрочем, что тут долго думать, решил Рост, может быть, и вправду пора, наконец, высаживаться из «экипажа». Пинса неожиданно открыла свои глаза, похожие на пятна зеленого мха, и добавила:


— Рост-люд, если ты хочешь выполнить свое обещание отпустить меня живой, то это можно сделать только тут и сейчас. Впереди...


— Знаю, — Рост даже кивнул, хотя отлично понимал, что этот жест несупене не понятен, слабо они разбирались в людях. — Впереди все буквально кипит ненавистью... Но кто в этом виноват? Вы, несупены, чегетазуры, и больше никто.


— Софистика, — ответила Пинса. — Я говорю тебе об истинном положении вещей, а не об оценке того, что не нами начато и не нами будет продолжаться.


Значит, все-таки пора, решил Ростик... Ох, как же не хотелось покидать этот почти безопасный антиграв. Намного более безопасный, чем лес внизу. Но без этого не будет свободы, которая теперь почему-то представлялась Ростику более неверной, чем пару часов назад.


Он еще раз осмотрел ружья. Отличные, тяжелые, с большим запасом патронов, на каждое по два десятка обойм, в каждой обойме по десятку «пятаков»... Может быть, это поможет?


Он подхватил одно из ружей, другое придержал за ствол и крикнул вперед:


— Ладно, Джар, высаживай нас. Пора.


Тотчас шумно завозился Шипирик, он даже сходил вперед и похлопал пилота по плечу, что-то одобрительно прогудев. Антиграв пошел вниз. Рост еще раз посмотрел на Пинсу.


— Я тебя не осуждаю, — вдруг проговорил он, — но слишком уж неудобный мир вы создали. И для нас, и для пурпурных... И для вас же самих.


Ощутив под ногами упругий и вместе с тем податливый дерн, Рост чуть не раскис. Был у него такой порыв, сходный с тем, что он как-то наблюдал по телевизору, еще на Земле, конечно, когда какой-то из американских солдат, вернувшихся после Вьетнама, сойдя с трапа самолета, вдруг опустился на колени и уткнулся в бетонную поверхность посадочной полосы лбом. Вот и у Ростика почему-то возникло такое же желание, хотя это было глуповато еще и в том смысле, что он был слишком далеко от дома, за многие десятки тысяч километров, и до того момента, когда этот жест можно было бы повторить с полным основанием, нужно было работать и работать. И могло так получиться, что он вообще не доберется до дома, до Боловска, вообще не увидит свои края и родные лица.


К счастью, Шипирик не раскисал. Он деловито передал из антиграва оба ружья, мешки, вдруг сделал странный жест рукой, обращаясь к несупене, и, выпрыгнув, стал рядом с Ростиком. Почти тотчас взревел котел, и пришлось спасаться, чтобы антигравитационные блины не раздавили, словом, стало не до переживаний.


Подхватив оружие поудобнее, Шипирик повернулся к Росту и, чуть присев, спросил по-русски:


— К-ды'дти?


— Туда, — Рост махнул рукой к большому лесу, и они пошли плечом к плечу.


Правда, довольно скоро стало ясно, что предлесье, в котором они оказались, было не для легких прогулок, куда быстрее и удобнее было шагать гуськом, как и положено на такой местности.


Дорогу прокладывал Шипирик, он вдруг разом оказался более сильным, выносливым и разумным. Рост топал, глядя в его спину, и... медленно, но все ощутимей понимал, что эта земля, этот лес их не принимает.


Его сознание раздвоилось. В спину ему как бы дул несильный, но заметный для Полдневья ветерок, подталкивающий, естественно, вперед. Ощущение усиливало то внимание, какое он привык чувствовать в городах пурпурных. Возможно, это был ментальный взгляд кого-то из чегетазуров, не желающих выпускать Ростика из поля своего зрения. Но впереди возникла стена отчуждения и даже ощутимой угрозы.


Она отталкивала и подсказывала — им бы лучше вернуться.


Однако возвращаться было нельзя, невозможно. Вот они и шли, а потом, когда стало совсем трудно, Шипирик вдруг побежал. Сначала не очень быстро, рысцой пересекая удобные для этого, лишенные слишком высокой травы прогалы между кустами. Рост попытался следовать его примеру, но быстро понял, что не выдержит этот темп. К счастью, иногда Шипирик все-таки притормаживал, или выбирая более удобный путь, или прислушиваясь, как толковый командир, к дыханию Ростика.


Но он все равно при первой же возможности переходил на бег, и Рост, если бы мог соображать, признал бы, что пернатый прав. За ними началась охота, теперь сзади не было никакого ветра, а веяло оружием и готовностью их уничтожить. Они бежали уже едва ли не в полную силу, а Рост с ошеломляющей четкостью, которой не мог похвастаться, когда жил среди пурпурных, понимал — нужно бежать еще быстрее, нужно убраться из этого возможного для наблюдения сверху редколесья.


На ходу он попробовал определить время. Хотя раньше ему это удавалось, сейчас он снова, как в Боловске, пришел в замешательство. По самым оптимистическим оценкам получалось, что до момента, когда выключится солнце и когда им можно будет хоть чуточку притормозить, оставалось часа два. Хотя, скорее всего, больше.


— Р-но выс'дилис-ш.


— Не рано, — отозвался Рост. — Береги дыхание.


Они бежали уже в полный мах Шипирика, а это значило, что Ростику было его не догнать, даже если бы он всю жизнь тренировался и был чемпионом по марафону. К сожалению, он никогда всерьез не занимался бегом, да и за годы жизни у пурпурных стал слишком мягким, неумелым и слабым. Он старался, но пользы от его старания было чуть.


— П'чему? — спросил пернатый.


А и правда, почему? Рост задумался над этим и некоторое время бежал уверенней, потому что отвлекся от самого бега, как от очень трудной работы.


Им нужно было войти в лес независимо от антигравов, они и так слишком близко к нему подлетели. Теперь, пожалуй, кто-то из местных — ведь есть тут местные? — не отпустит их просто так. Значит, какое-то значение в преждевременной высадке было, и Рост попытался больше об этом не думать.


Еще через час он наконец взмолился:


— Шипирик, давай чуть передохнем... Нужно хотя бы перевести дыхание.


— Т'да по-дем ш'гом.


Они пошли шагом, как сказал пернатый, но это оказался такой шаг, что он немногим отличался от бега. Кусты стали чуть выше, трава под ногами гуще, стало куда труднее выбирать выжженные солнцем прогалины, по которым можно было двигаться. Шаг на этой местности лишь сначала показался Ростику послаблением, очень скоро он понял, что и шагать за Шипириком у него не получается.


Тому-то что? Он топает, высоко поднимая свои лапищи, словно по болоту, и не замечает, как трудно поспевать за ним человеку. У него и в мыслях нет, что Росту, с его не слишком длинными и плохо приспособленными для ходьбы по неровностям ногами, это едва ли под силу. Он даже мельком пожалел, что в какой-то момент посоветовал Шипирику тренироваться. Если бы тот был слабее, может быть, он не был бы таким непреклонным.


— Я д-мал, ты ран-ше спотыкнеш ша, — высказал пернатый свое мнение. — М'л-дец.


Рост чуть не зарычал от разочарования, в действительности пернатый оказался более чутким и более умелым, чем он, Ростик, — было от чего расстроиться.


— Двигай давай... — ответил он. И добавил: — При первой возможности снова придется бежать.


Они снова попробовали бежать, но теперь, когда трава густо возвышалась зелено-коричневой вязью выше колен, это казалось так же трудно, как бежать, например, по бесконечной резиновой ленте, натянутой, словно батут. Подвернуть ногу было проще простого, это было лишь вопросом времени. А тогда... Вот тогда у них не останется никаких шансов, даже у Шипирика, потому что он, со своими слишком «независимыми» мозгами, вряд ли найдет общий язык с теми, кто ждал их впереди...


Стоп, чуть не заорал Ростик. И лишь тогда понял, что уже давно, может быть половину пути, который они проделали, ощущает кого-то, кто их разыскивает, устроив настоящую облаву со стороны леса. Может быть, волки, вернее, панцирные шакалы, подумал он с надеждой. Но это были не шакалы, это были существа весьма разумные, искушенные в лесном преследовании и в бою именно оружием, а не клыками или когтями.


Самое непонятное заключалось в том, что Рост очень хорошо понимал, что раньше с этими существами знаком не был. Это определенно были не восхуны, то есть дикие ламары, это были не пурпурные, не насекомые, даже не вас-смеры. Но кто же тогда?


Потом как-то сразу стало не до подобных размышлений. Давление сзади настолько усилилось, что перебороло враждебность впереди, и оба снова побежали, даже не переглянувшись. Теперь Росту очень мешало ружье в руках, он даже подумал было его бросить. Но все-таки не бросил, это было не намного умнее, чем остановиться и просто подождать, когда их обнаружат черные крейсеры пурпурных и прикончат слитным огнем своих пушек. А может, и снаряды для пушек тратить не станут, просто пройдут на бреющем и расстреляют из ружей.


Потом Рост понял, что лес вдруг стал чуть повыше, при желании под этими деревьями уже можно было спрятаться, хотя и ненадолго, уж очень точно кто-то сзади читал, где они могут находиться. Все-таки его, так сказать, ментальный образ был слишком хорошо знаком тем, кто теперь вычитывал его в этом лесу. Почти так же, как он в свое время искал восхунов... Все-таки бог есть, решил Ростик почти обреченно, вот и расплата за всю пролитую по моей вине кровь подходит...


А потом произошла странная штука. Один из крейсеров, который находился слева от раскинувшихся веером черных машин, который случайно оказался прямо у них за спиной и должен был выйти на беглецов, вдруг... получил довольно мощный удар с земли. Причем не наобум, не из глупой задиристости, а слитно и точно. Рост даже хотел обернуться, чтобы понять, как из ружей кто-то пытается приостановить боевые машины пурпурных. Но не стал, потому что уже запросто мог упустить Шипирика из вида, а терять время на поиски друг друга они не могли.


Снова удар, уже по центральному крейсеру, на этот раз Рост краем глаза увидел, что стреляли сразу из нескольких ружей, «сливая» их шнуры воедино, чтобы удар получился более мощный, как иногда очень удачно удавалось соединять свои выстрелы бегимлеси. Да, такое он видел только в тех войнах Боловска с пернатыми, а тут, на Вагосе, он ни разу не встречал ничего похожего.


Крейсеры стали огрызаться. Куда они молотят, думал Рост, не оборачиваясь. Ведь это так важно — узнать метод боя с крейсерами, который можно вести легким, стрелковым оружием... Но и Шипирик был не прост, он все-таки замер на миг, не двинувшись ни одним мускулом тела, повернул свою голову и снова побежал. На ходу оповестил:


— П'блнам.


— По антигравитационным блинам? — переспросил Рост, потому что это было странно... Хотя чего уж тут странного, почему-то человечество никогда не пробовало стрелять из легкого оружия по выставленным вниз, таким отчетливым лапам металлических антигравитационных зеркал. А ведь должны были придумать и такой способ в свое-то время, когда на них тоже налетали вот такие же черные треугольники.


Шипирик не отозвался, он снова набрал такой ход, что Рост за ним не поспевал. Теперь он бежал размашисто и устало, ветки хлестали по лицу, ноги путались в высокой уже траве, удерживать такой темп до конца дня было определенно невозможно. Но не сдаваться же? Тем более у них появились какие-то союзники... Хотя вряд ли союзники, просто враги их врагов. Что совсем не обещало союзнических отношений в будущем, если оно у них еще состоится — это будущее.


Где-то в отдалении загрохотали пушки крейсеров — не главные, а скорострельные, расположенные в крыльях. Скорее обонянием, чем затемненным от физической перегрузки зрением Рост понял, что неподалеку начинает гореть лес. Теперь огонь с крейсеров не утихал, он даже стал более плотным, кажется, стреляли уже три боевые машины.


С ними происходило что-то малопонятное. Потому что они вдруг поднялись на значительную высоту, почти до предела, а оттуда уже весьма трудно было вести нормальную охоту за любой подвижной целью на земле. Неужели неизвестные смельчаки способны справиться с крейсерами, думал Рост. Потом он все-таки подвернул ногу, теперь бежать стало невозможно, он и ковылял-то едва-едва, чуть не каждый шаг сжимая зубы, чтобы не стонать. Но постепенно «разбежался», даже немного легче стало, должно быть потому, что он уже не обращал внимания на хлещущие ветки...


Только теперь Рост вдруг понял, почему решил лететь именно сюда. Деревья были уже слишком крупные, чтобы антигравы сумели сесть. Да и полог леса тут стал достаточно плотным, чтобы укрыть беглецов, даже свет солнца, пробивающийся через листву, тут сделался полумраком, словно бы они окунулись в легкий туман, растворились в нем, или наоборот — он их принял в себя, что было не то же самое. Потому что Рост все отчетливей понимал — их по-прежнему ведут с враждебной настороженностью, хотя еще и не показываются им на глаза. В какой-то мере это было похоже, как за ними наблюдали жители Блесхумы, рыболюди, которые оставались за пределом видимости ныряльщика, отлично различая все его действия...


А потом он понял, что видит их. И почти сразу их стало довольно много... Но сколько их было на самом деле, определить было невозможно. Они оказались очень невысокими, меньше метра ростом, но с большими круглыми головами, хотя в остальном — вполне гуманоидного строения. Те же две руки, две ноги, широкий, даже слишком широкий для таких коротышек торс. С короткими, но очень мощными ружьями, пожалуй, такие могли бить как небольшие пушки, хотя и недалеко, впрочем, для лесного боя эти пушки подходили отлично.


На некоторое время в отряде карликов, который окружал Роста с Шипириком уже со всех сторон, возникла пауза. Но тут же кто-то совсем негромко, но твердо отдал пару приказов, и вот уже впереди довольно решительно кто-то стал сочно разрубать какие-то ветви, потом послышались такие же звуки сбоку, и вот уже отряд двинулся вперед.


И тут их все-таки обнаружили с крейсера. Как-то так получилось, что три треугольника зависли над ними и принялись поливать огнем... Рост даже голову пригнул, словно это могло его спасти. Не останавливаясь, карлики вскинули свои портативные пушечки, потом прозвучал слитный залп, хотя команды Рост не услышал... И к тому же карлики совсем не собирались рассыпаться, чтобы снизить возможные потери от этой атаки антигравов. Они по-прежнему прорубались вперед.


Залп, другой, третий... Один из крейсеров, не выдержав, резко ушел в сторону, мигом сделавшись недоступным за плотной завесой листьев. Чуть сбоку загорелось дерево, один из карликов свалился, как будто его вколотил в землю огромный молот. Ошметки горелого мяса разлетелись по сторонам. На это никто не обратил внимания, только кто-то сзади идущий легко подхватил его ружье, хотя оно тоже, как и его недавний владелец, очевидно, стало непригодно к использованию.


Карлики как-то очень дружно, снова без единой команды, перезарядили свои пушки, снова стали стрелять по крейсерам, и тогда второй крейсер вдруг отвернул в сторону.


А потом все кончилось. Деревья, которые теперь их окружали, выглядели даже выше, чем земные сосны, хотя по меркам Полдневья были так же невысоки, как и окружающие Роста карлики по сравнению, скажем, с нормальным бакумуром.


Темп, в котором работали те, кто прорубал дорогу, стал спадать, то ли подлесок стал реже, то ли можно было уже не так торопиться, потому что пурпурные отказались от преследования. Рост снова попытался передохнуть, но кто-то легко, — словно это он был мал ростом, а не их провожатые, — выдернул у него из рук ружье, потом подтолкнул в спину увесистым кулаком. Рост вытер пот, заливающий глаза, и попытался рассмотреть того, кто с ним так бесцеремонно обращался. И едва не закрыл глаза.


Потому что существа, которые оказали им помощь и, по сути, спасли, выглядели кошмаром. Главное, они чем-то напоминали людей, очень светлокожих, кажется, у некоторых даже подобие веснушек имелось. Но у них было три глаза — один во лбу и два на висках, выдающихся как очень неаккуратные наросты, но это были именно глаза, способные смотреть и по бокам, и вперед, и назад, и даже вверх. Теперь Росту стало понятно, как эти существа могли стрелять по цели, нападающей сверху, не поднимая голов. А вот шеи этих карликов оказались не очень подвижными, скорее, шей вовсе не было, а имелся лишь намек на них. Плечи у них тоже были не слабые, а руки... Да, такими руками мог бы гордиться силач-Калита, тот самый, у которого после Переноса вдруг в условиях Полдневья мускулы поперли, да так, что он и подкову-то стеснялся гнуть, скорее ему только рельс и подходил для таких упражнений.


— Кто й-то? — спросил Шипирик. Потом вдруг сообразил, что это неправильно в возникших обстоятельствах, и перешел на единый: — А у меня они ружье отобрали еще раньше, чем у тебя.


Рост тут же потрогал пистолет на бедре, но и его не было. Он еще раз вытер пот и попробовал осмотреться. В трех шагах от него стоял какой-то совсем уж кошмарный карлик, который небрежно вертел его пистолет в руках, на его лице без труда читалось презрение.


А Ростик думал, да так, что у него ноги сами собой ослабели, и он присел на корточки по стволу дерева, к которому, как выяснилось, прижался спиной. Хотя это и было неправильно — настолько отвлекаться от всего мира разом. Зато он возвращал себе способность понимать, что с ними произошло.


К тому же взявшие их в плен карлики почему-то ждали, что произойдет. И тогда Ростик вдруг понял. Оружие, которое они с Шипириком принесли в лес, из которого не сделали ни одного выстрела, сейчас, именно сейчас если и не спасет им жизнь, то, весьма возможно, позволит объясниться. В порыве предвиденья, какие с ним и в прежние времена не всегда случались, он осознал — если бы не оружие, которое было при них, карлики их бы просто грохнули, как какую-то непонятную дичь, и пошли дальше. Даже не оглянувшись на тех друзей и родственников, которые заплатили жизнями, чтобы Роста с Шипириком отбить у пурпурных. Это была не совсем привычная логика, но она была свойственна этим существам, а с ними приходилось считаться, да еще как!


— Это... это квалики, — проговорил Рост на едином, чтобы Шипирик понял его как можно лучше. Зачем-то добавил: — Наконец-то я понял, почему про них так мало написано в книгах пурпурных.


— Почему? — простодушно спросил Шипирик.


— Они умеют отгонять их крейсеры... И, кажется, не только оружием.


— Ментально?


— Они умеют создавать для пурпурных ощущение уязвимости. — Рост наконец-то выровнял дыхание, чтобы не заикаться на каждом слове. — Они их пугают. Даже огонь этих ружей кажется пурпурным слишком сильным, хотя, по-видимому, его силы все равно не хватает, чтобы сбивать их машины. — Он еще подумал. — И они умеют противостоять чегетазурам.


Внезапно из-за спин воинов-кваликов выступил какой-то весьма торжественного вида коротышка. У него были длинные, совсем не подходящие для передвижения по лесу одежды, а на шее болталось множество бус и каких-то талисманов. К такому парню Шипирик сразу почувствует уважение, решил Ростик.


— Кто вы? — спросил на довольно внятном едином вождь карликов или, скорее, шаман. — И почему за вами гнались?


— Мы убежали из их плена, — с готовностью ответил пернатый, присев очень низко.


— Вы — воины? — спросил шаман. Оглянулся на оружие, отобранное у Роста с Шипириком, поразмыслил. — Значит, вы умрете немного позже, на сходе племени.


— А нельзя ли растолковать нам необходимость нашей смерти? — спросил Рост с тайной надеждой, что сведенья о пурпурных, которыми они с Шипириком могут располагать, покажутся этому типу в длинном халате сколько-нибудь интересными.


Но надежда эта тут же исчезла, потому что кто-то очень сильно врезал Ростику сзади по голове, и он понял, что земля, покрытая лесной травой, резко летит ему навстречу.


Ростик лежал на охапке очень пахучей травы. Сначала он подумал, что может даже задохнуться от такого резкого и противного запаха, но немного спустя попривык. В этом запахе было намешано очень многое — и какой-то металлический вкус, и тягучесть, и привкус синтетической пыли, из которой Шир Гошоды отливали свои камни, и лишь потом возникало ощущение лаванды, правда, не настоящей, а какой-то обманной, и еще немного масла, выступающего на сломе тех ярко-синих цветов, что росли у Цветной реки.


Рост попробовал вспомнить те цветы, когда они собирались отбивать Бумажный холм у пернатых еще в первых войнах с ними, когда не были союзниками, и не сумел. Получалось, что запах масла он выдумал, потому что память вдруг подсказала — те цветы пахли по-другому, нежно и, в общем, приятно. Тогда Ростик понял, что у него расстроилось обоняние.


И тут же на него навалилась такая страшная головная боль, какую он не испытал бы, даже выпив три стакана спирта, на котором в Боловске ходили машины с двигателями внутреннего сгорания. Это было что-то чудовищное, гораздо более скверное, чем он чувствовал себя после пойла, которым его как-то напоили аймихо, стараясь добиться предвиденья, как им уцелеть в атаке Валламахиси — плавающего острова пурпурных, собирающегося раздавить человеческую цивилизацию Полдневья. Тогда он стал понемногу о чем-то догадываться.


Он перевернулся на спину, вытянул ноги. Так и есть, над головой виднелась реденькая, как решето, крыша, сплетенная из прутьев и скрепленная травяными веревками. Оказывается, он лежал в позе эмбриона, что само по себе о чем-то говорило. Очень хотелось пить, он попробовал повернуть голову, чтобы найти хоть какую-нибудь плошку с водой, и лишь тогда понял, что глаза у него все время, пока он, как ему казалось, спал, оставались открытыми, как у мертвого.


Неожиданно рядом возникла твердая, шершавая, но дружественная рука. Его приподняли за голову и к губам поднесли... Да, это была вода, только отдающая все тем же неистребимым, ужасным запахом травы, на которой Рост лежал. Прежде чем напиться, он попробовал осмотреться и в редком свете, пробивающемся откуда-то со стороны, увидел Шипирика. Тот влил в Роста несколько глотков воды.


И Роста сразу же вырвало. Пернатый успел, однако, раньше, он перевалил Роста на бок, и подстилка осталась почти чистой, что было очень неплохо, потому что представить себе, как он будет перебираться на новую подстилку, Рост не мог. Потом Шипирик напоил его снова, и на этот раз, хоть и не надолго, стало легче.


Потом головная боль вернулась, но она уже была сама по себе. К тому же ужасная способность ощущать все запахи в округе, словно бы у Роста выросли усики насекомого, улавливающего каждый пахучий атом за много сотен метров, стала затихать. Рост улегся поудобнее, опершись головой о плетеную, как и крыша, стену сарая, в котором они с Шипириком лежали.


— Что?.. — дальше он не сумел говорить. Слова отзывались новым позывом рвоты, хотя желудок был пуст, в нем плескалось только с четверть кружки воды, которую следовало удержать в себе.


— Они вызвали тебя на допрос, — шепотом, на едином, стал говорить Шипирик. — Потом стали смеяться, сказали, что не верят, что твой рассказ ни на что не похож. Не знаю, что ты им рассказывал...


Рост попытался вспомнить, но на это не было сил. К тому же память его безнадежно отказала, он едва мог вспомнить, как его зовут. Это временное, решил он и все-таки поднял голову, чтобы посмотреть на сидящего около него пернатого. Тот понял и стал продолжать:


— Потом они сварили какое-то зелье, танцевали вокруг него, пели песни... Это было колдовство. — Он помолчал, прислушиваясь к чему-то, что творилось в лагере кваликов вокруг них. — Когда тебя напоили, ты тоже стал сначала смеяться, потом вдруг принялся рассказывать что-то. К счастью, ты половину слов говорил «п'рс-ски».


Последнее слово пернатый и сам проговорил по-русски. Только вышло у него это не очень. Росту, несмотря на боль, стало смешно. Он даже начал икать, чтобы не смеяться. Но это оказалась очень вредная икота, она никак не проходила. Шипирик, по-прежнему все понимая, напоил его еще раз и продолжил:


— Тогда они поверили, но... — Он очень боялся произнести именно следующую фразу, поэтому и оказался таким говорливым. — Поутру испытают твой воинский дух.


— Ага, — все-таки промямлил Ростик, — в моем состоянии...


— Ты не понял. Они хотят тебя пытать... до смерти, чтобы убедиться, насколько ты тверд и силен.


— Я? — Рост даже слегка удивился, хотя на это тоже не было сил. — Я не тверд.


— Хотя ты не понимал ни слова, они сказали, что почтут за честь убить тебя. — Шипирик вздохнул почти по-человечески. — Меня они решили не трогать, почему-то удумали, что я похож на них.


— Ты все время был в тюрьме... — Рост отлично понимал, почему квалики так решили. Пролитая по его вине кровь взывала к пыткам, а пернатый по этой логике остался в стороне.


— Не только, но и... Когда-то они дрались против пурпурных в союзе с такими же, как я. А вот похожие на тебя — всегда были им врагами.


— Они не понимают, что я другой?


— К сожалению, нет. — Шипирик напоил его еще раз, уже слегка успокоенный, отодвинулся. По его мнению, если существо пьет воду, значит, оно приходит в себя, даже такое странное существо, каким пернатый представлял человека.


Рост отлично понимал его мысли, что-то в этом вареве, которым «угостили» его квалики, было такое, что позволяло вламываться в чужое сознание...


М-да, положение было неважнецким. И все-таки Ростик еще чего-то ожидал, непонятно только чего... Что-то в его мозгах, даже задернутых плотной пеленой наркотического бреда, который заставили его испытать квалики, странно работало, хотя он и не мог уловить ни одной сколько-нибудь связной мысли. Какие-то эти мысли были неуловимые, словно натертые маслом.


— Что будем делать? — спросил Шипирик из тьмы.


Следовало немного отдохнуть, поэтому Ростик улегся поудобнее и снова, не замечая этого, свернулся калачиком. Закрыл глаза, попытался сосредоточиться, прошептал:


— Сколько осталось до рассвета?


— Думаю, часа три, хотя, может, и меньше.


Рост стал думать, пробуя миновать сознания тех кваликов, на которые все время натыкался. Он просто думал, даже не звал на помощь, да и какая тут, в этом стойбище кваликов, могла образоваться помощь?


Стоянка трехглазых была огромной, пожалуй, на две тысячи жителей. Больше половины этого стойбища составляли женщины и дети. Значит, это все-таки не временный лагерь, а подобие стационарной крепости, где обитали даже какие-то жрецы... Рост сосредоточился, откуда он знает о жрецах? И тогда вспомнил о шамане, которого уже видел и который, кажется, первый решил, что Ростика нужно убить не сразу.


Что ж, память понемногу возвращалась, и это было неплохо. Хотя что в ней сейчас было проку? Следовало не вспоминать, а позаботиться о том, чтобы оказаться завтра достаточно сильным. Кстати, и это было бесполезно. Такие вот примитивные, постоянно живущие бок о бок с опасностью ребята обещаниями трудной смерти не бросаются.


Рост все-таки мысленно обозрел лагерь, построенный концентрическими кругами. В самом центре находилось подобие общественного сарая, где обычно собирались вожди, если не хотели видеть, как женщины готовят пищу у костровых ям. Итак, главный сарай. Полукружьем вокруг него стояли домики вождей с их семьями. Потом уже в заметном беспорядке расположились дома воинов, от неженатой молодежи до семейных пар со своими выводками, устроившимися по самому широкому кругу. У женатых, как правило, имелось подобие хозяйства, в загонах хрюкали небольшие ящерицы с клювами, которых разводили на еду, похожие на чешуйчатых свиней, примитивные огородики и даже цветники. Вот эта-то растительность и создавала необходимость селить женатых по внешнему кругу.


Потом начинался лес. Сначала он был не слишком диким, пробитый тропками и какими-то просеками, хотя и очень небрежными. Кстати, вырублены были только кусты, деревья оставались нетронутыми, даже наоборот, именно в лагере эти деревья почему-то росли выше и уверенней, чем в остальном лесу, где многие из них все-таки погибали, не поднявшись над бесконечным пологом этого зеленого царства, протянувшегося на сотни километров... Нет, конечно, на тысячи километров во все стороны, кроме той, откуда пришли Ростик с Шипириком. До опушки с юго-востока было недалеко, километров тридцать, не больше. Хотя еще почти на две сотни километров протянулось редколесье, то самое, большую часть которого они пролетели на антиграве, когда еще удерживали Пинсу в заложницах.


Вот как они дошли до этого стойбища, Ростик не помнил. И не собирался вспоминать, это было неинтересно. Хотя память реденькими вспышками подбрасывала картинки: Шипирик, который топал с высоко вздернутой головой, словно пытался смотреть поверх подлеска, шаман, которого несли на носилках, солдаты, то и дело прорубающие тропу... И все время увеличивающееся количество воинов-кваликов, возникающих словно бы ниоткуда.


Неожиданно Рост понял, что спал. По крайней мере, ему снова хотелось пить, но как бывает уже после сна, а не после отравления. Он нашел глиняный кувшинчик с нешироким горлышком. Воды в нем было немного, но она показалась Росту на редкость вкусной. Значит, он все-таки восстанавливался. Это хорошо, решил он, будут силы, чтобы пожить подольше. Хотя, возможно, наоборот, следовало бы как можно быстрее отрубиться, чтобы не ощущать растущей боли...


То, что он не выдержит пытку, Рост не сомневался ни на мгновение. И надежды, что квалики в какой-то момент изменят свое решение, пощадят его, тоже не было. В общем, следовало готовиться к самому худшему и знать, что реальность окажется гораздо более скверной, чем все предположения.


А потом все как-то завертелось. Должно быть, Рост слегка отключился, хотя и не до конца. Какими-то гранями реальность все-таки пробивалась в его отчего-то жутко перенапряженные мозги. Так, он отчетливо видел, как в сарайчик, где их содержали с Шипириком, вошли три воина и подхватили его. А потом... Нет, он даже не пытался пробиться к нормальному восприятию окружающего, почему-то это снова было выше его способностей.


Кажется, он стоял перед всем племенем кваликов, которые теперь, когда их не скрывала трава, казались еще отвратительней. И все-таки, если бы они пощадили Ростика, он бы сумел к ним привыкнуть. Впереди расположились вожди, почти в таких же длинных одеждах, как и шаман, который буквально сочился ненавистью, почему-то удерживая в руках Ростиков пистолет. Сбоку от них пристроился Шипирик. Тот был украшен каким-то дурацким веночком из перьев и цветов, который был ему велик и все время спадал на глаза. Шипирик пробовал его поправлять, но его за руки держало сразу с десяток кваликов, некоторые буквально висели на нем, поэтому даже с этим справиться пернатому было затруднительно. Венок ему поправляли небольшим шестом с развилкой на конце какие-то очень толстые и полуобнаженные старухи.


Остальные женщины с детьми, а также девушки, худые и разрисованные цветной глиной и краской из пахучей коры, стояли отдельно. Девушки смеялись, им нравился праздник, который племя решило провести после того, как Ростик будет уже мертв. Дети кидались мелкими камешками и комьями грязи, воины иногда вскидывали свои ружья, но их, как почему-то отметил Ростик, было немного, в основном молодежь была вооружена копьями с металлическими наконечниками, похожими на древнеримские пилосы, только, разумеется, более короткими, под рост этих коротышек.


Потом — снова ничего. Лишь свет сверху да уже замеченный Ростиком туман над землей. Наконец он понял, что они идут по дороге к довольно заметному даже среди всей этой поросли холму. В его центре, на вершине, стоял голый столб из камня, испещренный какими-то письменами и украшенный ловко обвязанными лоскутами разноцветной ткани. Верхушку столба венчали как-то скрепленные воедино черепа.


Прежде чем отстать от Ростика, шаман прошамкал на своем причудливом, но явственном едином:


— Старайся, чужак, чтобы твой череп тоже был вознесен на столб.


Вот и не собираюсь стараться, подумал Ростик и даже вслух подтвердил:


— У меня другие планы.


Почему он так ответил, он понял не сразу. Лишь когда его уже привязывали, он сообразил, что все время пока спал и когда его вели, а он не соображал, что делает, и вообще, еще раньше, пока его несли к этому стойбищу, он... Все-таки он взывал о помощи. К кому? И о какой помощи? Рост не знал, может быть, снова впал в свое не вполне вменяемое состояние. Но в конце концов это было не важно. Ему предстояло умереть, это он видел теперь со всей очевидностью.


К своей чести он мог бы сказать только одно — даже зная, что все получится так, как получилось, он все равно попробовал бы убежать от пурпурных, из их городов, образованных довольно развитой, но такой кособокой цивилизацией, от той жизни, на которую они обрекли его.


Окончательное просветление, если это можно было так назвать, у него наступило, когда он остался у пыточного столба один. Его руки довольно высокий квалик, почти по плечо Росту, с более темной кожей, чем у других, связал сзади, так что Рост теперь не мог сделать ни малейшей попытки освободиться. А он и не собирался — понимал, что слишком слаб для этого, и даже не пойло кваликов было тому причиной. Он слишком растратился, когда... медитировал, призывая пресловутую помощь, которой не было и не могло быть в этом лесу.


Он даже слегка расстроился, все-таки последний путь к эшафоту, каким бы он ни был, следовало проделать более осмысленно, наслаждаясь светом, испытывая какие-нибудь чувства... А так он даже это, как и многое другое в своей жизни, испортил. Или все-таки нет?


Чудная мысль, решил Рост наконец. И стал собираться, чтобы не пропустить, что с ним, все-таки, произойдет.


Привязав его покрепче, рослый квалик бегом сбежал с холмика, а затем... Шаман вдруг запел, затанцевал вокруг этого холма и время от времени стал плескать у его основания что-то темное, почти черное. Своим предвиденьем, которое теперь не покидало Ростика, он догадался, что это какая-то кровь, может быть, из тех животных, которые пойдут на праздничный пир, с травами, с кусками какой-то смолы или корой какого-то дерева, кажется, того же, из которого местные красотки делали себе свою ужасающую раскраску.


Шаман сделал три круга, поднимая голос, пока он не стал уже нестерпимо высоким, почти на грани слуха. И тогда случилось вот что.


Из холма, как из огромного муравейника, полезли, сначала неуверенно, но потом все более решительно, муравьи. Но они были огромные, тяжелые, на восьми ногах, как пауки, только не нормального, привычного вида, а отвратительного, с длинными жалами, которыми они, без сомнения, были способны рвать плоть живого существа. И еще Рост заметил, у них на брюшке имелись какие-то мешочки...


Он сразу сообразил, что это такое, хотя ни о чем подобном раньше даже не слышал. Это была жидкость, которой эти насекомые смачивали свою жертву чтобы начать ее переваривать, не заглатывая.


Итак, ему предстояло быть переваренным заживо и лишь потом быть разорванным на кусочки, чтобы эти паукомуравьи могли насытиться. Неприятная перспектива... Самое удивительное, что Рост по-прежнему думал об этом отстраненно, словно речь шла не о его жизни, не о нем самом, а о ком-то другом, далеком, незнакомом, может быть, даже неприятном ему человеке.


Он собрался с силами, чтобы подумать последнюю мысль... Вернее, снова, уже в который раз, кажется, послать призыв о помощи. Потом, решил он, попробую отключить, как это уже не раз получалось. Но при этом Ростик отлично понимал, что ни от капли своей способности соображать не откажется, что будет, скорее, вспоминать маму, отца, Любаню, рыжеволосую Еву, двух его жен-сестер из аймихо — Баяпошку и Винрадку, Ромку, Кима, Пестеля... Всех, кто сделал его жизнь насыщенной и радостной. Будет стараться, пусть это и совпадает с теми планами его смерти, которую ему придумал шаман кваликов, черт бы его побрал...


А потом произошла еще одна довольно странная вещь. Племя качнулось туда, сюда, потом отступило, словно не в их традиции было наблюдать самым пристальным образом за тем, как умирает обреченный. Рост понял — ничего еще не кончилось, что-то еще происходило... Но паукомуравьи-то ползли, некоторые из них подняли усики и стали принюхиваться к нему, что было так же отвратительно, как их вид, как эти квалики, как его казнь у каменного столба.


Но тут же он поймал себя на мысли, что не верит в свою гибель, еще миг назад верил, а вот теперь — нет. И еще он испытывал облегчение, не то, от которого заливаются слезами, не облегчение помилованного даже, а просто как от давно ожидаемого спасения, которое он, в общем-то, сам и заслужил. Ему даже хотелось сказать этому чему-то, что отозвалось на его зов о помощи, — почему так долго?


Но он лишь попробовал повертеть головой, и... не сумел. Сознание его все равно оставалось затемненным настолько, что приходилось ждать. Он и ждал, почти с интересом разглядывая насекомых внизу, под собой, которые ничего не понимали и по-прежнему пробовали отобедать. Некоторые уже стали взбираться по Ростиковым ногам, противно щекоча его коготками на кончиках лапок.


Но основная масса паукомуравьев уже раздалась в стороны, распалась, образуя проход. Для кого? Рост дернулся всем телом, пробуя стряхнуть наиболее голодных. Но это только их подстегнуло. Муравьи принялись тереться об него своими брюшками, выпуская жидкость для переваривания. Сказать, что это было больно, пока было нельзя, эта жидкость, даже в очень малых дозах, мгновенно парализовала нервные окончания, и сами раны не болели, но вот мускулы, даже, кажется, кости вдруг обдало таким жаром, что стало ясно — настоящая боль не заставит себя ждать, и все прежние ощущения Ростиковых ранений она способна затмить, как прожектор затмевает простую лампочку.


Скорее, позвал Рост своего спасителя, скорее... И это случилось. Паукомуравьи принялись отступать от него, даже те, кто уже сидел на ногах, попробовали слезть, хотя некоторым это не удавалось, жидкость прочно приклеила их к Ростиковой коже.


А по ногам Роста вдруг, вполне ощутимо царапая его, словно кошка, которая лезет по дереву, стало подниматься совсем небольшое существо. Почему-то Рост отлично теперь чувствовал его, с гибким, жарким и пушистым телом, с язычком, которым оно почему-то без всякого вреда для себя слизывало муравьев, разгрызая их панцири... Потом Рост понял, что у этого существа длинный, как у мангуста, хвост. Да это и был, как Рост увидел, мангуст, только большой, больше полуметра.


Зверь слегка озабоченно заглянул Росту в глаза, все еще пережевывая паукомуравьев, его темно-синие, почти черные глаза светились умом и участием. Потом зверь, изящно обнюхав Ростиковы губы, фыркнул, выражая неудовольствие, и... улегся, словно живой воротник, вокруг его голой шеи.


И тотчас сознание Роста стало проясняться. Даже боли в ногах, в общем-то, уже не было, исчезла дымка, которая мучила и обессиливала его в этом лесу. Теперь он все видел как дома — далеко и очень ясно. И так же мыслил, так же чувствовал этот мир. И у него разом прибавилось сил, он даже сумел не висеть в путах, которые держали его у столба, а выпрямился. И высоко поднял голову.


Он взглянул на кваликов. Все племя, включая шамана и вождей, лежало на земле, в знаке полного подчинения, который был един, вероятно, для всех гуманоидов, как бы они ни выглядели и какие бы казни ни придумывали своим собратьям.


Праздник у племени все-таки состоялся, только не по причине Ростиковой смерти, а наоборот — в его честь. Он был главной достопримечательностью этих низкорослых ребят, их главным гостем. С ним даже девушки пытались плясать, правда, после того, как почти с час вокруг него в каком-то жутком боевом танце топтались юноши с копьями.


Все это время Рост пытался отвлечься от болей в ногах, но главным образом пробовал сообразить, что же с ним делал неизвестный зверек. Квалики называли его кесен-анд'фа, и было непонятно, что это значит, потому что ни на одном языке, известном Росту, такое сочетание звуков или даже чегетазурских иероглифов ничего означать не могло. Любопытно, что после того, как зверь обосновался на Ростиковых плечах, так же стали называть и его самого. Даже Шипирик, хлебнув пива кваликов, сваренного, кажется, из белых кореньев с довольно резким запахом, пару раз так обратился к Росту.


— Ты это кончай, — сказал ему Рост по-русски, едва сдерживаясь, чтобы не быть резким от боли и от ревности по поводу слишком уж заметного внедрения пернатого в племя трехглазых. — Я человек, или люд, если хочешь проще. Но никакой не...


— Главное — ты жив, — ответил захмелевший бегимлеси, и с этим, конечно, было не поспорить.


Кажется, в самый разгар праздника, когда еще и середина дня не наступила, у Роста началась жуткая лихорадка. Его трясло, он пытался согреться, хотя знал, что ничего из этого не выйдет. Яд паукомуравьев отравил его, теперь ему следовало бороться еще и с этой напастью. Тогда его отвели в хижину, где несколько девушек принялись безуспешно кутать его, поить бульоном, иногда поливали водой, словно перегретый карбюратор.


Рост посмотрел на свои ноги, сожженные до белесых, довольно глубоких ран, и понял, что до конца жизни не избавится от этих шрамов. Теперь его ноги всегда будут носить следы его стояния у пыточного столба. Это мнение подтвердил и шаман, которого привели из-за общего «стола», чтобы он облегчил Ростикову лихорадку. Шаман долго и недоверчиво рассматривал человека, потом принялся жевать и накладывать на раны какую-то отвратительно пахнущую массу красного цвета, больше всего напоминавшую индийский бетель.


От мази легче не стало, скорее наоборот, лихорадка усилилась, но боль в ногах слегка уменьшилась. Если бы Рост не был так слаб, он бы перебарывал ее вполне достойно, а так он несколько раз застонал, чем привел девушек в неописуемое изумление. Рост без труда понял, что это никак не соответствовало их представлениям о мужчине, который неожиданно для всех стал чем-то вроде местной достопримечательности.


Мангуст кесен-анд'фа вел себя смирно и казался сонным. Даже не отвлекался на попытки девушек покормить его каким-то молоком в небольшой глиняной плошке с накрошенными туда бледно-розовыми дождевыми червями. Только пару раз поднимался, выпускал коготки, правда, тут же их прятал, зевал, показывая завидные зубы отнюдь не травоядного существа, поворачивался головой к другому плечу Роста и снова укладывался.


В какой-то момент Рост попробовал было его погладить или рукой понять, кто же его спас и как это зверьку удалось, но кесен-анд'фа только махнул лапой, отбиваясь, почему-то не позволяя к себе прикоснуться. Ладно, решил Ростик, буду здоровее, наверняка позволит себя потрогать. Но даже при этом мельчайшем контакте он отчетливо понял, что спас его не кто-нибудь, а самый редкий зверек этой местности, которому тут, на грани лесов, и вовсе водиться не полагалось. К тому же самец, парень, а не бесполое образование. То, что исполнять роль самок должны другие кесен-анд'фы, Рост понял с ясностью, от которой становилось даже слегка неуютно.


Последующие три дня Рост провалялся в лихорадке, причем видел все как бы со стороны и в неправильной пропорции. Квалики, их чудные и в то же время вполне понятные строения, оружие, утварь, даже Шипирик — все то увеличивалось, то до нелепости уменьшалась. Иногда даже казалось, что Рост видит не происходящее, а что-то растянутое во времени, потому что пернатый пару раз воспринимался в разных местах одновременно, чего, конечно, не должно было случаться.


Но стоило Росту немного воспрянуть, он принялся думать о том, что же теперь будет? Как с ним и Шипириком обойдутся теперь, ведь не оставят же при племени в качестве живого талисмана навечно? Неужели снова придется что-то выдумывать, чтобы удрать, теперь уже дальше той территории, которую контролировали квалики?


И почти тут же пришел ответ — не придется. Все уже устроилось, причем помимо его воли. Вернее, его-то воля сыграла свое, когда он избрал именно это направление для побега и когда высадился на краю леса. Тогда-то Рост, кажется, и сделал единственно правильный выбор. Теперь же от него мало что зависело.


Что это было и как должны были развиваться события, он по-прежнему не знал, но это оказалось неплохо. Потому что выздоровление вследствие этой беспечности пошло быстрее.


На пятый день после неудачной казни шаман выбрал почти два десятка самых крепких бойцов, и они принялись строить носилки. Причем такого размера что не составило труда догадаться — они готовились нести на них Роста. Он попробовал возражать, объясняя, что если ему дадут чуть больше времени, он сам отлично сможет ходить и даже посоревнуется в скорости с кваликами, но его не слушали. То ли ему теперь, как важной шишке, не полагалось ходить, то ли лесные воины знали что-то о действии яда, о чем Рост не догадывался.


Наутро, после того как были закончены носилки и собраны припасы в дорогу, Роста, невзирая на его протесты, бережно, как хрустальную вазу, уложили на эти носилки, и все племя вышло его провожать. Без ритуала, пока он лежал на главной площади, а племя потихоньку собиралось, чтобы последний раз взглянуть на кесен-анд'фу, не обошлось. Как только народу собралось достаточно, шаман, так сурово обошедшийся с пленными вначале, вышел вперед и вынес... Ростиков пистолет. Только теперь он был отлично вычищен и покоился в искусно вырезанной деревянной кабуре, как маузер времен гражданской. Даже что-то вроде портупеи было к нему приделано, чтобы Рост мог носить его через плечо.


А потом все принялись плясать, кричать и размахивать копьями. Воины подняли носилки с Ростом на плечи, подвели Шипирика, которому эта суматоха чрезвычайно нравилась, — а может, радовала возможность все-таки убраться из этого места и от этого племени? — и поход начался.


Сначала квалики взяли не очень высокий темп, присматриваясь к Шипирику, потом, убедившись, что пернатый не сдает, резко взвинтили его. Вот тогда-то Рост и порадовался, что его несут, а он, как индийский раджа, полеживает себе, разглядывая листья над головой, да изредка уворачивается от наиболее низких веток.


Действительно, для леса, причем такого, через который приходилось прорубаться, они двигались с невероятной скоростью. За день, решил Рост, они наверняка смогут проходить до полусотни километров. А ведь вокруг была не равнина, на каждом шагу приходилось пробивать неподатливую, упругую и очень крепкую серо-зеленую стену растительности. Сколько же они смогут пробегать по равнине, туповато думал Рост, словно сам работал наравне с остальными...


Почему-то быть несомым, так сказать, тоже оказалось нелегким делом. Рост устал уже к первому привалу, а после второго постыдно уснул, хотя этого, похоже, от него все ожидали. Шипирику тоже приходилось нелегко. Но он был все-таки не человек, он был из другого теста, он держался даже мужественней, чем иные квалики, хотя все равно к вечеру его голова стала как бы поменьше, перья опустились, и весь он сделался словно бы прозрачный. Рост оценил его состояние и с тревогой стал думать, а выдержит ли его друг такой поход? Трудность заключалась в том, что уж его-то квалики определенно не понесут.


На третий день похода, когда сил у пернатого осталось не больше, чем у Ростика, к ним неожиданно присоединились еще два мангуста. Один был с белой грудкой, мягкий, как котенок, а второй — с бурой жесткой шерстью и выдающимся хвостом, даже более длинным, чем у первого кесен-анд'фы, который спас Ростика. Оба ловко запрыгнули в носилки к Ростику, обнюхали его с головы до ног, проявляя немного неприятный физиологизм, потом улеглись с видом победителей. Белогрудый приник головой к первому мангусту, бурый уютно свернулся на животе Ростика. Он даже немного испугался сначала, потому что не ожидал их появления, пропустил момент, когда они подкрадывались к их отряду. Зато потом сразу неестественно успокоился, даже боль в ногах впервые за все время почти прошла.


Появление обоих зверьков вызвало среди кваликов необычайный прилив энтузиазма. Они, обычно молчаливые в походе, как и полагалось настоящим лесовикам, приветствовали их воплями и потрясанием оружия, а затем прибавили ходу, да так, что Шипирика пришлось подталкивать, чтобы он не отставал.


Командир отряда, который до этого разжимал губы, только чтобы отдать очередной приказ, подошел к носилкам и сообщил радостным тоном на очень странном едином:


— Теперь на нас не нападет ни одна... — дальше шло какое-то совсем невразумительное слово. Но Рост понял, это был зверь, единственный, которого квалики в этих лесах опасались.


То, что командир знает единый, удивило Роста, и вечером, у костров, зажженных небольшими увеличительными стеклышками, почему-то действующими, даже когда над головой было много листьев, практически в тени, он спросил:


— Командир, я хотел спросить...


— Спрашивай, трижды кесен-анд'фа.


— Когда вы отбивались от летающих треугольников губисков, вы стреляли очень синхронно, так что лучи из вашего оружия сливались. Как вы это делаете?


— Я не был там, где мы сражались с летающими кораблями, которые охотились за вами, — командир их отряда выразительно посмотрел на Шипирика. — Я был в другом месте. Но не раз сражался так же.


— Как вы сливаете, выстрелы из ваших ружей воедино? — Рост даже голос понизил, чтобы не выдать своего раздражения.


— Командир отряда прицеливается и нажимает на крючок...


— А остальные?


— Их ружья тоже стреляют, только сами.


Шипирик, который тоже сидел у костра и поедал вторую, кажется, порцию какого-то вареного мяса, здорово похожего на змеиное, тоже негромко спросил:


— Они не нажимают на курок?


— Я же говорю, они направляют ружья в нужную сторону и стоят поблизости, когда стреляет командир. Это не очень сложно. К тому же неумелых бойцов мы не берем на опушку леса.


Вот и поговори с такими, все-таки стал раздражаться Ростик. Отвечают совсем не на тот вопрос, который им задан. Потом его вдруг обдало, как из шланга, догадкой.


— Позволь мне осмотреть твое оружие.


Собственную пушку командир, впрочем, не отдал, но приказал одному из младших носильщиков, и тот нехотя протянул оружие. Судя по всему, оно было в отличном состоянии, а сзади у затвора прямо в приклад была вделана небольшая металлическая коробочка. Рост провел по ней рукой и понял... Улыбнулся Шипирику.


— Синхронизатор огня. — Он не знал, как это произнести на едином, поэтому сказал по-русски. Заметив, что Шипирик не понимает, зачем-то для верности добавил: — Автоматический.


Шипирик стал еще расспрашивать и скоро понял, что именно эта коробочка во включенном состоянии, когда воины находились на очень небольшом расстоянии один от другого, позволяла командиру стрелять словно бы из одного ствола сразу из множества ружей. И тогда их огонь сливался воедино. Ничего подобного Рост прежде не видел.


— А как она работает? — спросил он, когда Шипирик снова принялся за мясо.


Командир отряда пожал плечами почти как человек. Его устройство синхронизатора не интересовало.


— Ружья нам привозят и боеприпасы тоже.


На этом разговор закончился. Хотя Росту очень хотелось еще узнать, кто поставляет кваликам оружие, боеприпасы, чем они расплачиваются и всякое такое... Но слишком долгие разговоры этими вояками воспринимались как слабость, поэтому пришлось обойтись без продолжения.


Зато стала ясна причина, почему квалики не рассредотачивались даже под огнем черных треугольников — они стремились повысить эффективность своего огня. Если бы они рассыпались на значительной площади, накрыть из антигравов их было бы сложнее, но это устройство перестало бы действовать.


Рост уснул, тщетно пытаясь понять, где находится мастерская, изготавливающая такое совершенное и такое действенное устройство. Обеспечивающее, может быть, единственную возможность сопротивления перед лицом значительно лучше вооруженного, технически и организационно более продвинутого противника. Словом, тут была какая-то загадка, потому что ничто в деревне кваликов не позволяло предположить возможность создания такого компактного и действенного шедевра боевой техники. Да что там — синхронизатор? Судя по их образу жизни, у кваликов и стрелкового оружия не могло возникнуть. Однако же оно было.


Поутру, должно быть, не наговорившись предыдущим вечером или обеспокоившись истощением сил у Шипирика, командир подошел к Росту, который привычно устраивался на носилках с тремя мангустами, и проговорил:


— Осталось два дня, если мы будем двигаться с прежней скоростью.


Они снова тронулись в путь. Рост прикинул: они прошли, кажется, не менее двухсот километров. И еще осталось два дня пути, то есть еще более сотни... От опушки они ушли уже достаточно, чтобы обезопаситься от неожиданного налета черных треугольников пурпурных. Что же это значило?


Ответа он так и не нашел, наверное, потому, что мангусты неожиданно устроили возню. Причем нимало не стесняясь, что скачут прямо по Росту. Его они уже давно как бы превратили в свою лежанку. К счастью, у них почти не было блох, а те немногие, которые появлялись, выгрызали совершенно по-собачьи, что с их ловкостью и проворством было делом не слишком сложным.


Ойкнув пару раз, потому что их коготки слишком уж глубоко процарапали кожу, Рост вдруг понял, что обе примкнувшие к ним кесен-анд'фы — самочки, и обе надеются со своим новым мужем отправиться в какой-то далекий и интересный путь. Читать их подвижные и бойкие мыслишки было куда проще, чем идеи первого мангуста. Разглядывая, как он вдруг прыгнул на проплывающую прямо над носилками ветку, а потом тут же слетел вниз на потерявших его из виду подруг, да так, что повалил обеих, Рост понял, что ему придется вмешаться. Но... не сумел. Зверьки каким-то таинственным образом дали понять, что мешать им ему не разрешено. Главным образом потому, что он еще не прочитал... их имен.


То, что в Полдневье имеются существа, по виду никак не позволяющие догадаться о наличии у них разума, Рост уже привык. Но вот то, что разум этих мангустов поднялся до того, что они носили собственные имена, что свидетельствовало не о стаевой, а о личностной определенности, — это привело Роста в смущение. А ведь и правда, нужно познакомиться, решил он. И попробовал тут же.


Меня зовут Рост, я человек, старательно подумал он на русском. Мангусты по-прежнему скакали как заводные, не обращая на него внимания. Тогда Рост сознательно отвлекся, понимая, что прямая трансляция мыслей может быть этим зверькам незнакома, и вот по касательной, так сказать... Вдруг Рост отчетливо понял, как эти звери поутру, когда весь лагерь кваликов еще дремлет, поднимаются и сообща охотятся, наедаясь на весь день. Втроем у них это выходило легко, даже весело. Потом они возвращаются и, как правило, успевают до подъема воинов...


Если насытиться не удавалось, а такое частенько случалось с молодой и более легкомысленной Белой Грудкой, приходилось отбегать от прорубающихся кваликов во время движения, но тогда охотиться было трудно, потому что воины распугивали любую живность на сотни метров в округе. К тому же потом не всегда легко было догнать отряд, перескакивая с дерева на дерево, да и опасные для таких небольших зверей места они проходили, всякое могло тут встретиться.


Вот эти мысли и послужили спусковым крючком.


Потому что мангусты разом успокоились, самец подошел к Росту, привычно опустился ему на плечи, и вдруг... Это было похоже на тот ментальный шторм, который ему устраивали чегетазуры. Давление какой-то отдаленной, но очень мощной, властной, даже более сильной, чем у каменноподобных истуканов, мысли, воли и... да, еще мудрости. В которой не было бы жизни, если бы не умение считаться с этим своим качеством и приглушать его, чтобы не умертвить слабые белковые существа, с которыми носителю этого разума приходилось иметь дело.


Все будет хорошо, все уже подготовлено, ничему не удивляйся, скоро все начнешь понимать... И что-то еще, что сломало Роста, как и ментальные атаки чегетазуров. Когда он очнулся, зверьки поблескивали на него своими шестью глазенками, ожидая возможности... Поговорить?


Нет, все-таки к разговору они были не приспособлены. Но каким-то усилителем ментальных сил Ростика, передатчиками чужой мысли они могли быть. Причем настолько успешными, что Рост определенно понимал — без них он был бы едва ли не слеп и глух для того сознания, которое, оказывается, приняло в нем участие, которое вело не только его, но и кваликов, которое было тут единственной противостоящей чегетазурам силой.


От этого становилось неуютно, словно Рост открыл, что ничем не отличается от муравья. Ему даже Цивилизация пурпурных стала казаться чуть ближе. Все-таки, несмотря на агрессивность и жесткость внутреннего устройства, она была похожа на мир людей. А то, что так отчетливо увидел Ростик теперь, — это было нечто запредельное, нечеловеческое... Но каким-то образом оно больше благоволило к людям, даже к нему одному, может быть, именно по причине их непохожести.


Ментальный удар оказался все-таки слишком силен, хотя мангусты делали все, чтобы Ростик восстанавливался побыстрее. Теперь они, кажется, сообразили, что объект воздействия, которому они решили помогать, оказался куда менее крепок, чем хотелось бы. А поэтому решили впредь служить чем-то вроде предохранителей, снижая мощь своих передач. Рост сам удивился, что понял это, но дело обстояло именно так.


На пятый день путешествия Рост услышал, как командир отряда сказал Шипирику, который определенно держался уже из последних сил:


— Все, люд-пернатый, мы успели и пришли... Хотя наш друг задержал отряд больше необходимого.


Рост опять время от времени впадал в какую-то дрему, вызванную даже не слабостью, а нервной и мыслительной истощенностью, поэтому не сразу сообразил, что Шипирика квалики тоже считают немного человеком, может быть, даже видят его своими тремя глазами как-то иначе, чем видел его Ростик. То есть они оба, по мнению лесовиков, были похожи... Ну а «нашим другом» они определенно называли его, Ростика, хотя до этого обращались к нему только как к кесен-анд'фе.


Не успело солнце выключиться, как изрядно уставшие квалики с носилками, на которых возлежал Ростик с мангустами, и с Шипириком, который плелся теперь позади всех, вывалились... Пожалуй, поляной это можно было назвать с большой натяжкой. Но все-таки место было ровным, и его не загораживали от неба слишком широкие кроны деревьев. А кустарник и даже местами трава были тщательно... Выкошены? Вытоптаны? В общем, так или иначе, это была площадка и не иначе, хотя она и напоминала трубу, обращенную строго вверх.


Такое впечатление возникало из-за деревьев, которые были очень похожи на те, что Ростик видел в лесу дваров. Они были такими же мощными, словно толстенные колонны, такими же лишенными нижних сучьев и такими же вечными, как там, на далекой, недостижимой Россе.


Квалики расположились на краю поляны и принялись ждать. Только костерок запалили, чтобы подкрепиться каким-то отваром, который готовили себе, только если совсем уж уставали, и который был для них наилучшим лакомством.


Они ждали час, другой, уже и солнце выключилось, и все, даже кесен-анд'фы, успели поужинать, а ничего не происходило. И вдруг... Не очень даже громко, скорее с шелестом, но в то же время изрыгая небольшие сгустки огня, раздвинув свод листьев на неимоверной высоте, с неба стал опускаться... Рост протер глаза, но все, что он видел, осталось прежним.


На поляну, устроенную под деревьями, не заметную никакой воздушной разведке пурпурных, опускалась самая настоящая ракета, помогая себе выставленными на шести пилонах, как в револьверном барабане, довольно значительными антигравитационными блинами. Кажется, они и служили стабилизатором, чтобы ракета не опрокинулась во время посадки.


Рост даже уселся поудобнее, чтобы получше ощущать, как задрожала земля от этих реактивных струй, от этой замечательной мощи. Ему на колени, изрядно перепуганные, тут же вспрыгнули три мангуста. Шипирик тронул Ростика за плечо:


— Ты видел что-нибудь подобное? — от волнения у него даже единый стал четкий, словно у самого Роста.


— Я представляю, что это такое, — осторожно ответил Рост. В самом деле, кто же на Земле, хотя бы по телевизору, не видел ракет.


Двигатели мощной машины пошумели еще немного, потом пламя под ней угасло. И примерно в центре корпуса со звоном, о котором так много в земных книжках писали фантасты, открылась дверца, спустилась лесенка.


И хотя Рост догадывался, что ракета притащила кваликам и ружья, которых у них не могло быть, и много чего еще, он отчетливо понял, что главное ее назначение в другом — она прилетела за ним с Шипириком. Путь домой, в Боловск, был теперь возможен.


Погрузку вели в полной темноте, но так быстро, что Рост только головой крутил. И ведь не видел почти ничего, но знал: все происходит как надо.


Из корабля сначала вынесли кожаные продолговатые тюки, не стоило и гадать, чтобы понять — в них оружие, много оружия. Тогда-то Рост и понял, что племя, которое он видел в этих лесах, определенно не пребывает в изоляции. А вот сколько требуется бойцов, чтобы использовать такое количество стволов, — об этом стоило задуматься, но не хотелось. Теперь это было не его дело. Он с Шипириком и своим мангустом улетал отсюда и вряд ли когда вернется. Это он знал наверняка.


Мангусты вообще как ошалели, скакали, прыгали под ногами, словно они были не дикими по сути зверями, а какими-то плохо прирученными собачонками. Рост еще мельком подумал, что его живой воротник пытается соблазнить обеих подружек продолжать путешествие в этой страшной, плохо пахнущей от сожженного химического топлива машине, а подружки не соглашаются. И чтобы обеспечить себе компанию, Ростиков мангуст их уговаривает, даже слегка насильничает, хотя нельзя сказать, чтобы с удовольствием, все-таки мирные они были звери, им бы все полюбовно сделать... Но главное сейчас было заставить обеих самочек войти в корабль, чего кесен-анд'фа все-таки добился. В конце концов Длиннохвостая и Белая Грудка на это согласились, хотя и капризничали при этом или откровенно боялись того приключения, в которое влипли.


После тюков стали выгружать связки каких-то сухих стеблей, плетеные коробки с патронами — их Рост определил по запаху, потом какие-то звенящие ракушки, нанизанные на веревочки, немного одежды и обуви, не простой, конечно, а той, что полагается надевать под доспехи, пластины, из которых эти доспехи можно было получить холодной ковкой, что-то еще... Рост уже стал уставать, когда к нему подошел командир сопровождающего их отряда кваликов и дружелюбно засветил кулаком в поясницу. Рост чуть не согнулся от неожиданного и внезапного удара, но понял, выпрямился и изо всей почти силы ударил в ответ, конечно, в плечо. Квалик даже не шелохнулся, лишь одобрительно крякнул и кивнул.


— Хорошо, что мы вас тогда не расстреляли. Вон какой бакшиш прежде расписания получили.


Значит, решил Рост, это своеобразный выкуп. Что же, и на том спасибо. Стали взбираться по лесенке, размещаться в ракете. А вот это было мудрено. Сама ракета оказалась уж очень маленькой. Хотя устроена была просто.


Две трети занимали двигатели, обложенные какими-то плитами, смахивающими на асбестовые, поверх них еще был выстлан войлок. На него уже можно было складывать кое-какие грузы. Что удивительно, некоторые мешки так и остались лежать в этом подобии трюма, никто их не разгрузил, они были нужны еще кому-то.


Трюм весь был увит неширокими и прочными сетками, привязанными к небольшим крюкам, углубленным в стены. Их уже можно было рассмотреть, потому что у самого люка из трюма, ведущего в кабинку управления, тускло светил темно-красный плафон.


Рост сначала думал, что их в этом трюме и потащат, но пилот заупрямился. Им оказался коротконогий и тощенький на вид карлик, правда двухглазый. Поднапрягшись, Рост вспомнил, что они называют себя табирами. Он решил блеснуть знаниями и вытянул вперед руку, когда пилот оказался поблизости, представился:


— Табир, меня зовут Рост, я из людей...


— Знаю, как тебя зовут, — неожиданным басом отозвался пилот, — только я не из табиров, мои дальние родственники аглоры... Зови меня Гесиг.


Рост не поверил. Высокие, антично-красивые, очень сильные невидимки в нузах, ниндзя Полдневья, как когда-то сказал Ким, и этот коротышка, едва метр тридцать росточком... Как-то не вязалось это. Но раз он так сказал, приходилось с этим считаться.


— А пернатый у нас Шипирик, — представил Рост коротышке протискивающегося во внешний люк бегимлеси.


— У него самого языка нет? — с непонятным раздражением отозвался пилот, потом скептически посмотрел на обоих пассажиров. — Вы под куст... когда ходили? Учтите, в полете мы будем... часов тридцать.


Пришлось бегимлеси, а за ним и Росту выбираться и справлять свои нужды под ближайшими кустами. Рост еще подумал, вот будет хохма, если это — хитрость пилота, выдуманная, чтобы не брать с собой двух усталых, израненных и дурно пахнущих чужаков. Да еще с кесен-анд'фами вдобавок. Но Гесиг не обманул, дождался, пока они снова не показались, обвешанные флягами с водой и парой копий, которые запасливый Шипирик как-то сумел обменять у кваликов.


А может, все дело было в мангустах, может, как раз их Гесиг и не хотел упустить. Уж очень они были редкими. Это несложно было понять даже в темноте по тому, как к скачущим и взволнованным зверькам сам пилот присматривался.


Укладываться на относительно мягкие тюки Гесиг разрешил только пернатому и очень туго запеленал его своими сетками. Ничего пояснять не стал, но и без пояснений было понятно — иначе перегрузки размолотят Шипирика о стены ракеты, как зернышко в мельнице.


Потом заправил, словно патрон в обойму, Ростика с его кесен-анд'фами в кабине управления между своим креслом и задней стенкой. Для верности прихватил парой сеток, но при желании Рост мог бы самостоятельно из них выбраться. Потом проворчал:


— Мне из-за тебя к некоторым приборам тянуться придется.


Кресло-то было вращающимся, чтобы можно было все эти рукоятки и кнопки доставать, а Рост своей неимоверно большой тушей для этого помещения заклинил его намертво. Вот Гесиг и ворчал, правильно, кстати, ворчал, потому что, когда стали прогревать двигатель, разгонять вспомогательную антигравитационную тягу, работать ему пришлось не меньше, чем мангустам на охоте.


Потом ракету вдруг повело в сторону, словно по льду, ее прошило несколько довольно зловещих ударов и затрясло. Чуть повернувшись к Росту, Гесиг через плечо закричал, перебарывая рев своей машины:


— Нагрузили неправильно, с перекосом... Ничего, все равно стартуем! Потом переложим!


Тяжесть, нагрузка на все тело, так что даже кесен-анд'фы показались весящими под тонну каждая... Потом стало еще хуже, если бы не сетки и прижимающее его к стене кресло, Ростика бы просто размазало в кисель. А так и киселю некуда было деться, вот он и уцелел... кажется.


Потом сделалось чуть легче. Кесен-анд'фы немного воспряли духом, Белогрудка даже соскочила и попробовала рассмотреть с Гесигом то, что можно было увидеть за лобовым окошком. Тот ее попытался прогнать, но зверек не очень-то его и послушал, пока не удовлетворил любопытство и не вернулся на относительно мягкого Ростика, чтобы дремать после всех треволнений.


А Роста выворачивало наизнанку, потом как-то заколотило в компактный снежок, только не из снега, а из мяса, костей и нервов, которые отзывались постоянной, непрекращающейся болью.


Потом стало еще тяжелее, даже Гесиг обмяк в своем кресле и руку поднимал, только чтобы дотронуться до какого-то рычага, похожего на самолетный, перед собой. Роста все-таки вырвало, слишком много воды выпил перед стартом, не подумал, как это будет тяжело. Рвотная масса как-то быстро расплющилась под ним и ушла в какие-то пазы, хотя запах, конечно, остался. Но, видимо, они с Шипириком так благоухали, что чересчур общую атмосферу даже это не испортило. По крайней мере, Гесиг ничего не сказал, лишь какую-то маску надел, но потом от перегрузки все-таки снял, и без нее его голова вдавливалась в плечи — это как раз Ростику было видно.


Очнулся Рост оттого, что Гесиг требовал, чтобы он перебрался в его кресло, а он должен был заглянуть в трюм. Рост подчинился, хотя каждое движение давалось ему с таким трудом, что он даже не сразу понял — они в невесомости.


Перебраться на новое место ему в конце концов помог Гесиг. А потом сдвинул люк и с любопытством заглянул в провал, из которого светило темно-красным светом. Покричал что-то туда, у Роста в ушах так пульсировала кровь, что он не понял ни слова.


Снова располагаясь в кресле, Гесис наклонился к Ростику и прокричал, чтобы тот все-таки услышал:


— При посадке труднее будет... Твой приятель выдержит, а вот ты?


Дальнейшие его предупреждения было не разобрать, Рост и не пытался. Он стиснул зубы и приготовился к тому, что с корабля будут снимать кровавую лепешку, словно корова на крота наступила. Почему-то этот немудреный образ так его насмешил, что он даже попробовал смеяться, лишь потом понял — если сдвинет челюсть при смехе, назад ее может уже и не поставить.


Снова ускорение, перегрузки, а потом, через бездонные перевалы времени, когда они шли на маршевых двигателях, посадка. Тогда-то Рост, кажется, готов был сломаться окончательно. Уже был готов. Весь в кучку собрался, чтобы хоть умереть достойно, но...


«Не нужно бояться, человек». Он даже головой покрутил, чтобы понять, откуда исходит этот голос, но так и не догадался. Только тогда и понял, что звучит у него в сознании. Ясно, чуть замедленней, чем он привык, выслушивая приказания, например чегетазуров, но определенно на едином, без ошибочных интонаций, даже слегка красуясь произношением, словно девчонка по улице идет и знает, что ее провожают взглядами.


Ты кто, спросил Ростик, лишь чуть-чуть заикаясь. И дождался ответа — тот, кто выволок тебя из лесов, кто послал за тобой эту машину с пилотом. А теперь... Дальше все пошло совсем не так, как Ростику хотелось бы. Поговорить с этим чужим существом, так спокойно и уверенно обратившим к нему свою речь, не удалось. Потому что на лицо как бы натянули маску с хлороформом, хотя некоторое время Рост еще мог соображать...


Он думал, что, похоже, куда-то переправляют не его, человека, а семейку кесен-анд'фов, и он лишь исполняет функцию чемодана при них. Еще он представил, что вот прилетят они на место, у этих зверьков будут красивые дети, которые очень понравятся Бояпошке с Винрадкой, но больше всего они подружатся с его собственными детьми, которые где-то ведь уже родились и успели подрасти... А потом он решил, что может вот сейчас и умереть, без всяких дураков, просто перейдет в какое-то иное состояние и никогда больше не увидит Боловска и людей, которые там живут...


Очнулся он от того, что Гесиг старательно, словно не Рост перед ним лежал, а какая-то сложная машина, протирал ему лицо. Тряпка в руках пилота воняла то ли смазкой, то ли пороховой копотью. Рост застонал, вытянул руку, перехватил эту тряпку и уже сам вытер себе шею и щеки. Они были в крови, видно, натекла из ушей.


Тогда он сразу прислушался, нет, не оглох, какие-то звуки до него все-таки долетали — повизгивания мангустов. Они носились по ракетному пульту и голосили о своем, кажется, хотели выбраться из этой железной бочки, чтобы никогда больше в нее не забираться. Рост поднял голову, кивнул пилоту. Тот осторожно попытался улыбнуться.


— Ты как? — Это и были его слова.


— Я-то? — Рост себя все-таки не очень хорошо слышал. — Хреново. Помоги подняться.


Гесиг выволок его из-за кресла, усадил на краешек пульта, в само кресло Ростик бы все равно не поместился. Наклонился, сдвинул люк и пропал там. Рост обернулся, лобовое стекло не давало обзора по сторонам, но они определенно не летели. Над Ростом мягко светилось серое Полдневное небо, и в нем на очень длинных и нешироких крыльях, похожих на лезвия мечей, летали птицы. Они кружили, словно чего-то ждали, может быть, трупов, которыми можно будет закусить?


Вытащить из трюма Шипирика, который был в сознании, но не мог двигаться, Гесигу не удалось. Он честно пытался, но без успеха. Тогда пилот быстренько скользнул до выходного люка, открыл его, сбросил лесенку и с этого постамента огляделся по сторонам. Обернулся к Ростику.


— Запаздывают они что-то, — оповестил он. — А ведь тут торопиться надо, иначе прихватят и кончат, даже воды напиться не успеем.


Неожиданно, словно из-под земли, появились трое... Похожие на людей, только диковатые на вид, перемазанные в земле и саже, хотя и без оружия. Они ловко стащили Ростика на землю, уложили у одной из посадочных ног ракеты, словно тюк с грузом, а не живого еще человека. Снова тут же пропали во входном люке.


Ростик лежал у горячей после посадки ракетной ноги, чувствовал ее жар, следил за мангустами, которые затеяли обследование поля вокруг. Кстати, было на что посмотреть, это в самом деле оказалось какое-то странное место.


С той стороны, куда Рост мог взглянуть, склоны не слишком высоких холмиков были сожжены очень сильным и точным огнем. Велся он прицельно, об этом говорили попадания по верхушкам холмов, раздробленные и почерневшие от жара камни, прорубленные в почве полосы. И опять же над ними кружили птицы, те самые, которых Рост уже видел. Тут, на открытом воздухе, они не понравились ему еще больше — определенно относились к падальщикам, не иначе.


Шипирика стянули по лесенке, словно он был еще легче Роста. Или он как-то помогал своим носильщикам, хотя и незаметно. Потом Гесиг постоял над Ростом и вполне мирным тоном, уже не пытаясь кричать, пояснил:


— Я — на дозаправку. Может, для последующей переброски для вас найдут машину пошире.


Роста с пернатым отволокли в сторону, Гесиг тут же легко ушел в небо, оставляя за собой чуть видимый розово-серый хвост отгоревших газов. Командир группы, которая выволокла Роста и Шипирика из ракеты, что-то резко пролаял, сейчас же появились новые... люди. Роста подхватили за руки-ноги, понесли чуть не бегом. Направление вся команда держала к низким скалам, отливающим странным серо-черным блеском. С полдороги Шипирика попробовали вести, но в конце концов снова понесли, хотя и придерживали при этом очень неловко. Он невнятно ворчал и пытался вырваться, чтобы самому бежать, хотя и заплетающимися ногами. Мангусты семенили неподалеку от Роста и не пытались влезть на него, хотя им всем было очень страшно.


И тогда Рост увидел... Из-за одного изрытого пальбой холмика показались... Да, это были комши, гигантские пауки. Но какие! Огромные, раза в два больше, чем из тех гнезд, что стояли на континенте Боловска, увешанные какими-то защитными доспехами или оружием, которое они, как и те, уже знакомые Росту, придерживали под брюхом, в нижних лапах, приспособленных для тонкой работы. Передние их ноги были угрожающе подняты, они и бежали только на задних, чем существенно раздвигали возможный сектор обстрела.


И хотя до них было далеко, Рост опустил голову: этих пауков следовало бояться. А главное, оставалось непонятно, на что же рассчитывали его носильщики.


Вдруг откуда-то издалека, пожалуй, с трех-четырех километров, ударили зеленоватые лучи. По паукам стреляли из крупных пушек, но на таком расстоянии этот огонь их, в общем-то, уже и не пугал. Они и не опасались, догоняли людей, как на лыжах с горки. Некоторые даже пробовали достать беглецов огнем своих ружей, но и для них было еще далековато.


Командир группы спасателей снова что-то проговорил, Рост скорее догадался, чем понял:


— На этот раз успели... Все-таки Гесиг слишком далеко от входа садится, нужно ему будет сказать.


И тотчас, словно в подтверждение этих слов, Рост услышал неприятный, лязгающий звук, где-то поблизости металл скрипел по металлу. Значит, слух к нему постепенно возвращался, это было хорошо. Потом Рост увидел это устройство, когда оно оказалось в поле его зрения. Это были толстенные ворота, даже не сваренные, а словно бы выплавленные из цельного куска металла. Но какими массивными и прочными они были! А поворачивались легко...


Теперь пауки молотили без передышки, но пока ни в кого не попадали. А ведь носильщики с Ростом и пернатым стояли так плотно, что хватило бы даже не выстрела, а лишь его рикошета, когда толстый луч вдруг рассыпается на несколько мелких, бьющих в разные стороны брызг... Ворота закрылись, и почти тотчас где-то над ними, за перекрытиями, заработала мощная, уверенная пушка. Рост, лежа на каменном полу, повернулся к командиру:


— Они, кажется, тоже слишком близко подошли и теперь попались.


Командир кивнул, присел, провел пальцем Росту по лбу и шее, стирая пот, словно бы знакомился... на ощупь. Выровнял дыхание, тоже вытерся тряпочкой, которую извлек из рукава:


— Мне говорили, ты никогда не боишься.


Рост разлепил губы.


— Дай воды... — Подумал. Снова спросил: — Разве мы знакомы?


Командир улыбнулся, посмотрел на своих солдат, те тоже подвыдохлись, но пара из них поглядывали одобрительно. В их глазах не было враждебности.


— Про тебя-то мы уже кое-что знаем. — Пауза. — Даже многое знаем... Достаточно, чтобы сгонять за тобой ракету.


Это интересно, подумал Ростик. А вслух спросил:


— Я-то думал, вы меня для коллекции сюда доставили. — Поднялся на локте, голова закружилась, но он все-таки спросил, вглядываясь в пернатого, который, как и человек, лежал на голом бетоне и тяжело дышал, даже перья у него на плечах и шее поникли.


— Как Шипирик? — И лишь тогда повторил: — Так даст мне кто-нибудь воды?


Ростик все присматривался к существам, которые втащили его в этот бункер. Сначала они показались ему совершенно похожими на привычных, виденных в Боловске людей, только с чуть другими выражениями лиц. Или на аймихо, в крайнем случае, уж это он знал очень хорошо, потому что две девушки из этого племени стали его женами. Казалось бы, кому как не ему быть экспертом по аймихошкам? Но чем дольше он смотрел и думал, чем больше перед ним проходило этих ребят, тем сильнее его одолевали сомнения.


Возможно, дело было в том, что он уже очень давно не видел не то что аймиховского, но просто человеческого облика, привык глаз к губискам, их пурпурной коже, ярким зеленым глазам и почти всегда белым, как бумага, волосам. Вот и казалось ему, что его от ракеты несли люди... Ну, почти люди.


А может, все было еще проще. Это были солдаты, причем хорошо обученные, в единообразных, мешковатых комбинезонах. И это значило, что их облик в чем-то неуловимом сходился, совмещался, они все делались похожими как братья и сестры, на разные лица и характеры, но... общая стать закаленных бойцов, суровое, немного даже непрошибаемое выражение, внимательный и одновременно чуть расслабленный взгляд солдат, находящихся в относительной безопасности, которая, впрочем, может рухнуть в одну минуту. От них даже пахло как-то одинаково — начищенной кожей, оружием и потом не слишком хорошо вымытого тела.


Ростик поднялся на ноги почти сразу после Шипирика. Только у бегимлеси это получилось более естественно, все-таки он был намного здоровее человека, даже Ростика. Оставалось только удивляться, как некогда с таким вот здоровенным бойцом, как Шипирик, голыми руками расправился сержант Квадратный? К тому же ему достался еще более мощный... образец, ведь он дрался с вождем, предводителем, тренером остальных пернатых.


Рост понял, что стоит, раскачиваясь, придерживаясь за стену. Шипирик со странной заботой рассмотрел его:


— Вид у тебя, Рост, как у разбитого яйца.


— Ты хоть понимаешь, что это значит по-русски? — спросил Рост. Вот она, гарнизонная жизнь, даже пернатый заговорил на... не совсем «печатном» языке.


— Что? — не понял пернатый. Он-то, вероятно, имел в виду что-то совсем другое, бегимлеси ведь действительно из яиц вылупляются.


— Ладно, неважно. Ты лучше вокруг осматривайся, непонятно же, куда мы попали?


— Почему непонятно, вполне пригодный для обороны форт, — уверенно заявил Шипирик, делая плавный жест рукой, охватывая весьма немалый тамбур, в котором они стояли. — Ты, люд, такие же строил.


Рост все-таки постарался сосредоточиться. Действительно, бункер, в котором они оказались, был изрядно похож на те крепости, которые люди строили под Боловском, когда пытались защититься. Толстые стены, то ли из литого камня в пару метров толщиной, то ли... что-то вытесанное из хорошо пригнанных блоков. Много металла, стрелковые щели сделаны с умом, позволяют и круговую оборону держать, и во все стороны смотреть, не давая противнику шанса для внезапной атаки.


Только какая же тут атака, неужели пауки тут умнее тех, с которыми воюют люди? Но тогда — могут ли пауки вообще умнеть?


Гулкие шаги по коридору произвели на тех солдат, кто находился неподалеку, странное впечатление. Они подтянулись, присевших от усталости у стен словно подбросило вверх. Это была, конечно, не стойка «смирно», но нечто на нее похожее. Рост тоже попробовал выпрямиться, зачем-то проверил пуговицы у шеи, лишь тогда вспомнил, что он по-прежнему одет в хламиду кваликов, которая походила на военный комбинезон, как фартук домохозяйки.


Из бокового прохода появился офицер. Из оружия у него был только небольшой пистолетик, но по властному выражению глаз, по уверенной походке сразу стало понятно, кто тут главный. Офицер щурился, видно, в переходах этой крепости было темновато, даже свет тамбура его слепил. Нашел Роста, мельком оглядел пернатого, что-то негромко сказал остальным бойцам. Все стали еще прямее, едва ли не в шеренгу построились.


— Гесиг вас очень неудачно подтащил, — сказал он таким будничным тоном, словно речь шла об обычном тут деле — подвозе из лесов непонятных... бродяг в странной одежде.


— Зато ваши ребята нас очень удачно вытащили, — сказал Ростик, тщательно скопировав последнее слово с произношения офицера.


Тот говорил на очень внятном едином, вот только интонации были какие-то слишком певучие на гласных, но от этого его речь почему-то становилась еще более грозной, с тем же ощущением властности, которое чувствовалось во всем этом человеке.


— Не слишком, — буркнул офицер. — Теперь вас очень сложными ходами придется отправлять дальше.


— Командир, — негромко позвал наблюдатель у одной из бойниц. Офицер, не повернув голову, добавил:


— К тому же срочно. — Подошел к бойнице, посмотрел секунд десять, вздохнул. — А у меня стрелков даже для хорошего чаепития не хватит.


В общем, он сказал какое-то другое слово, но Рост его понял именно так, а может, и неправильно понял. Он отлично сознавал затруднение этого офицера, посылать неизвестно кого с одним провожатым ему казалось неправильно, а отсылать сразу несколько бойцов — не вовремя.


— Если вы дадите нам оружие... — начал было Шипирик и странно присел, выражая подчинение по жестикуляции бегимлеси.


— Оружие полагалось бы свое иметь, — буркнул кто-то сбоку, явно сержантским тоном.


— Там, откуда мы прибыли, не то что ствол, даже копье — редкость, — для убедительности Шипирик потряс своими, вымененными у кваликов. В его руке они казались штопальными иглами. И как он их не забыл в ракете, подумал Ростик.


— Посмотрим, — вдруг согласился офицер. — По местам. К бою!


И тут же бросился в тот же проход, из которого вышел. Рост попробовал поспевать за ним, но куда там... Хорошо хоть верный Шипирик подхватил его под локоть и поволок за собой, едва ли не как куклу, Ростик даже не всегда успевал ногами перебирать.


В переходах действительно было темно, к тому же они были очень тесными и низкими. Ростик попробовал понять, куда следует двигаться, и тогда, к своему удивлению, выяснил, что они поднимаются по пологому пандусу, скрученному в спираль. Понятно, решил Рост, если бы не подъем, я бы, может, и успевал.


Патерны несколько раз делились, но офицер явно бежал вверх и только вверх. Шипирик, когда впереди стало чуть светлее, оставил Роста, да и трудно было в иных узких местах тащиться рядышком. Ростик пошел, отчетливо наблюдая всю несуразную, но такую дружескую и знакомую фигуру пернатого. Потом спереди ударил выстрел.


И тотчас откуда-то снизу, сбоку и даже сверху ударили другие выстрелы. Сколько же на нас навалилось восьминогих, удивился Рост.


Первую же пушку, похожую на крупнокалиберный пулемет с сиденьем для стрелка, с несоразмерно длинным стволом, как показалось Росту, занял Шипирик. Тот сразу стал разбираться, как вставлять в приемник рамки с патронами и как целиться, что для него было довольно трудно — уж очень он отличался от обычной тут обслуги этого инструмента. Рост прошел дальше и оказался у входа в довольно широкую башню, с которой во все стороны смотрело пушек семь или даже больше, пара из них палили так, что из-за закиси азота не совсем понятно было, кто же сидел за стрелков. Но стрелки били отменно — экономно, зло и, вероятно, очень точно. Рост догадался, что стрелки тут имели возможность тренироваться годами, причем в самых натуральных, а не учебных условиях.


Он дотащился до пустующего кресла перед небольшой спаркой, плюхнулся в него так, что даже самому стала противна собственная слабость, и принялся осваивать пушку, как это пару минут назад делал Шипирик. Прицельная рамка была привычной, затвор чуть другой формы, чем помнил Ростик, но планка очень правильно легла под большие пальцы. Рост нашел противника и тихо присвистнул.


Их было слишком много, пожалуй, несколько сотен, даже под тысячу, и это только с его стороны. Если пауки не уймутся, нам их не сдержать, решил он. И, отыскав патроны в сумке под сиденьем, принялся стрелять, тщательно, даже слишком старательно надевая одного паука за другим на свои жалящие, горячие, пахнущие сгоревшим воздухом лучи. Стрелять было просто, пауки даже не притворялись, что собираются прятаться. Они рвались вперед, как бегуны, лишь слегка приседая к земле, но это им, конечно, не помогало, они все равно оказывались на виду.


Первая волна атакующих была чуть задержана, зато вторая... Она докатилась до крепости, и в ход были пущены какие-то очень короткодействующие, но весьма мощные лучеметы. Сначала Рост даже не поверил своим глазам, но потом убедился — пауки резали... стальную поверхность крепости, вырывая огромные куски еще раскаленного металла. Отодрав кусок килограммов в двести-триста, паук быстро убирался за спины других атакующих и несся что было сил назад, за холмы.


— Эдак они всю крепость по кусочкам растащат, — крикнул Шипирик поверх пальбы.


— Потом за нас примутся, — проорал сбоку еще кто-то.


Нужно будет спросить, как зовут офицера, подумал Рост... Попадание вышло очень точным, пожалуй, даже чересчур. Башню заволокло дымом, в котором уже не очень понятно было, кто где может находиться. Рост перезарядил пушку и стал поливать собравшихся пауков внизу, пробуя убивать их сразу по двое, а то и больше. Другим глазом, как ни странно, он выискивал — откуда же прилетел этот чрезмерно точный выстрел. И увидел...


На холме, прямо над крепостью, задом к ней, двигалось что-то весьма неопределенное, огромная квашня, из которой сочилось... нечто, похожее на тесто. На очень слабых для такой туши ножках она ворочалась, в чем ей помогали, как муравьи, паучищи, некоторых из них, кажется, эта квашня даже давила своей массой. Но все равно из комши никто не разбегался.


А туша, несомненно живая, пыжилась, стараясь, словно собиралась выбросить из себя все дерьмо, которого в ней, конечно, должно было оказаться немало... И вдруг верх этой квашни в самом мягком месте раскрылся, как крышечки на спинке божьей коровки, и оттуда ударил безобразный, переливающийся в воздухе комок огня и еще чего-то очень плотного, что, как ни странно, поддерживало этот заряд в воздухе. Он прочертил плавную траекторию и ударил в боковую пристройку крепости, где пауков было поменьше, чем в других местах.


Лишь тогда Рост понял, что пытался огнем своей пушки приостановить или даже вовсе сбить эту огромную... ракету, но безуспешно. Она проглотила все четыре снаряда, которые Рост в нее всадил, без малейшего для себя вреда. Стало ясно, что эти попытки смысла не имеют, поэтому Рост снова принялся поливать пауков, которых почему-то стало поменьше, то ли набрали металла и удрали в тыл, то ли оба выстрела великанской квашни оказались для нападающих не менее разрушительными, чем для стрелков крепости.


Неожиданно кто-то вполне вежливо, даже интеллигентно проговорил над ухом Ростика:


— Все, друг, бей по комше... Сегодня они только одного каваху привели.


Рост дострелял обойму до упора, поднял голову. Рядом стояла невысокая, очень привлекательная девушка... М-да, привлекательной бы она была, если бы не жесткая складка губ и морщины у глаз, как у человека, привыкшего тревожно смотреть в сторону врага.


Ростик попытался выбраться из кресла стрелка, которое занял самовольно, но неудачно, слишком для такого гимнастического упражнения его растрясло в ракете. Поэтому просто подобрал новую обойму и вставил ее в казенник.


— Рост, люд с континента Росса.


— Я знаю, — девушка поправила прядку волос, которая совсем по-человечьи упала ей на глаза. Вздохнула, даже, кажется, зубами скрипнула. — Командира убило, — пояснила она и добавила со злой, как вкус горчицы, резкостью: — Теперь я здесь распоряжаюсь... Продолжай, у тебя неплохо получается.


Вот так, решил Рост, продолжая стрелять, но и думать одновременно. Если бы мы не прилетели сюда, тот парень был бы жив и не было бы этого боя... Кажется, я приношу одни неприятности.


Бой затихал, но как-то неопределенно, так бывает, если боевая инициатива находится у противника, а не у тебя. Когда это стало окончательно ясно, девушка подошла к Ростику еще раз, на этот раз она была категоричней или справилась с эмоциями. Или, что вернее всего, выяснила состояние теперь уже ее крепости.


— Все, люд, или как там... Не хватало только, чтобы тебя зацепило шальным выстрелом. Слезай, я перевожу тебя вниз.


Рост с неохотой сполз с сиденья, ноги дрожали, руки тоже, просто удивительно, как он не мазал — такими-то руками. А впрочем, такое тоже бывает, к счастью, с хорошими солдатами только после боя.


Шипирику первым выстрелом кавахи, как девушка назвала гигантскую стреляющую квашню, разбило пушку, и один из отлетевших кусков пробил ему ногу повыше колена. Молча, не очень верными пальцами он перевязывался. Заметив, что Рост смотрит на него, он оповестил:


— Идти-то я смогу, а вот нести тебя...


— Смотри, как бы тебя нести не пришлось, — почему-то разозлился Ростик, хотя пернатый этого явно не заслуживал.


Внизу, в другом уже тамбуре, собралось бойцов двадцать. Некоторые из них были перевязаны, их бегло и как-то очень жестко осматривала другая девушка, похожая на командиршу крепости как две капли воды. Убитых отнесли в другое место, поэтому Рост даже не смог последний раз посмотреть на того парня, который здесь командовал прежде. Зачем-то ему это было нужно.


Та девушка, что подходила к Росту, разбирала итоги боя:


— Они ударили отсюда.


Она обвела возвышенности на подробном и тщательном макете пальцами, между которыми Рост только сейчас заметил явственные плавательные перепоночки, к тому же измазанные гарью от стрельбы.


Макет был, как во всех штабах, установлен на широкий неуклюжий стол. Глядя на него, Рост понял, что крепость, где они с Шипириком оказались, была подготовлена для круговой обороны. Со всех сторон ее обступали холмики, некоторые с явно искусственными прорезями, чтобы можно было ближе подбираться к крепости. По ним, похоже, паукам удавалось проводить даже кавахи, хотя и не везде. Вообще, инженерное обеспечение у восьминогих страдало какой-то незаконченностью, может, поэтому они и несли такие огромные по любым меркам потери. И поэтому этим ребятам, кажется, еще удавалось отбиваться.


Либо возможные потери не слишком интересовали восьминогих, пусть даже сама эта крепость не могла считаться слишком важной, потому что практически ничего не защищала. Рост еще раз подумал, что, если бы не посадка Гесига, если бы не попытка прикрыть Ростика с Шипириком, этого штурма вообще бы не было.


— Пожалуй, нужно просить подкрепления, — проворчал уже знакомый Росту сержантский голос.


— Не исключено, что нас вообще отсюда выведут, — спокойно отреагировал еще кто-то. — Тяжелые пушки у нас выбиты, а остальными мы не отобьемся.


— Они уже треть наших стен раскурочили, тут и защищать-то нечего, — брякнула девушка-санитарка. Ей, как медику, было очень обидно, что людей, которых она безусловно уважала, даже любила, приходится лечить... И, конечно, хоронить.


— Когда придет приказ, тогда и будем обсуждать, сколько у нас стен осталось, — оборвала дискуссию командир. Снова сосредоточилась на макете. — Пожалуй, нужно будет попробовать заминироваться отсюда, если они сегодня атаковали здесь, то кавахи сумеют накопить силы только с этой стороны.


Рост не понимал ее, но все остальные, кажется, внутренне соглашались. Неожиданно в зал втащился Шипирик. Ему было очень плохо, санитарка сразу подлетела к нему, зачем-то заглянула в чудовищный клюв, обмяла ногу. Выхватила из сумочки на бедре что-то, напоминающее одноразовый шприц, сделала инъекцию прямо в рану. Уж на что пернатый был крепким парнем, а и он чуть не взвился под потолок от этого лечения. Но руки его по-прежнему были плотно прижаты к бокам, санитарка восприняла это как должное.


— Да, нужно уводить этих ребят, — командир небрежно кивнула в сторону Ростика и Шипирика. Она посмотрела санитарке в глаза. — Справишься?


— Придется пневмо, — ответила та. — Идти ни один из них не сможет.


— Тогда при возвращении с базы доставишь нам...


Дальше Рост не слушал, его почему-то стала раздражать та легкость, с которой его отправили в тыл. Но с другой стороны, если из-за него тут творились такие дела, то избавиться от него было самым правильным решением. Он бы и сам так поступил на месте этой командирши.


Санитарка еще что-то обсудила с двумя другими парнями, потом повела качающегося Шипирика и Ростика какими-то переходами вниз.


Теперь-то они не считают, что нас необходимо сопровождать, подумал Рост, если уж мы посидели за их пушками. Теперь к нам относятся со снисхождением и даже, кажется, с доверием. Он похлопал санитарку по плечу, чтобы она не так торопилась, потому что Шипирик явно не успевал.


Девушка обернулась, вгляделась в Роста. Достала из своей сумки какой-то пузырек из гибкого, эластичного материала:


— На-ка, прысни себе под язык и жуй.


— Я хотел спросить, где же другие раненые? —


Рост послушно проделал предложенную операцию, и, действительно, стало чуть легче. Какой-то мускульно-сердечный тоник, решил он, прожевывая густую, похожую на мятную конфету массу.


— А больше никого нет. — Санитарка еще раз по-хозяйски окинула взором пернатого. — Эти штуки или сразу... Или достаточно перевязки.


Они шли, шли, а потом, уже совсем в глубине, пожалуй, метров на пятьдесят под поверхностью, вышли в большой, гулкий, облитый каменно-металлическими тюбингами, словно метро, зал. Здесь и в самом деле под низкими потолками был проложен рельс, только необычный. Рост готов был поклясться, что внутри у него проходят какие-то кабели и много чего еще.


В дальнем конце платформы на рельсе висел металлический цилиндр. Он был не очень велик, как две шахтерские вагонетки, и внутрь его вела отодвинутая вбок дверца.


— Вползайте, — приказала санитарка.


Шипирик с удовольствием вполз, тут же растянулся на рифленом металлическом полу и закрыл глаза. Рост примостился на узеньком откидном стульчике, но так, чтобы ему было видно хоть что-нибудь в крохотные окошки в торцах цилиндра. Девушка протиснулась к месту водителя, похлопала по каким-то кнопкам, потом сдвинула с усилием пару рычагов. Вернулась и задвинула дверь. Стало темно, боковых-то окошек не было, а если бы и были, снаружи определенно не имелось ни одного фонаря. Даже те, что горели над платформой, выключились после того, как задвинулась дверь цилиндра. Санитарка снова уселась в кресло водителя, обернулась, посмотрела разом уставшими глазами на Ростика.


От нее пахло лекарствами так, как Ростик привык с самого детства, сколько себя помнил. И этот взгляд он, кажется, узнавал. Это был взгляд медика, разом обрубившего самообладание, давшего себе разрешение на усталость, чтобы быть готовым, когда потребуется, снова помогать больным или раненым.


— Ты пристегнись, — предложила санитарка, набрасывая на себя какие-то ремни через плечо и вокруг талии. — Я должна вернуться быстро, поедем на предельной скорости... Если они еще пути не обломали.


— А если обломали? — глуповато спросил Ростик.


— Тогда мы об этом не узнаем, — хмуро отозвалась девушка и дала ход. — Не успеем.


Цилиндр мягко, пожалуй, даже слишком нежно, тронулся, но скорость стал набирать уверенно.


Странные они тут, решил Рост, безнадежно проваливаясь в дрему, потому что в поле его зрения ничего не происходило, даже окошко пилота санитарка закрыла, как пробкой бутылку. Воюют с пауками, которые разделывают их крепость, словно мясную тушу... И вдруг он понял, понял, почему насекомые в первое же лето после Переноса таскали у людей металл. Этим же занимались и пауки тут, только в больших масштабах и с лучшим, так сказать, обеспечением. Значит, те рои насекомых, которые вообще очень восприимчивы к чужим мыслям, попросту скопировали эту войну, восприняли ее установку как приказ.


Но тогда чей приказ они выполняли? И что это были за ребята, которые отбивали металл у пауков ценой собственной жизни, совсем как люди в Боловске? И чем все это должно закончиться для них, для Ростика с Шипириком?


Почему-то пришла уверенность, что скоро он все узнает. И тогда он уснул уже спокойно, хотя избитое, измочаленное тело кричало от боли, даже «прыскалка» санитарки-аймихо не слишком помогла.


Мягкая живая подушечка улеглась вокруг Ростиковой шеи, и тотчас стало легче. Ростик даже повернулся, чтобы этому мангусту было удобнее. Но что-то пошло не так. Кто-то другой, с такими же острыми коготками деловито взобрался по нему и стал прогонять первого мангуста... Рост открыл глаза, вокруг него устроилась Белогрудка, на нее довольно рассерженно огрызался его главный кесен-анд'фа, пробуя занять свое место. Было непонятно, когда они успели проскочить в цилиндр.


Спина санитарки по-прежнему маячила впереди, только теперь они летели по тоннелю, все-таки изредка освещаемому слабыми фонариками, поэтому ее силуэт то и дело обрисовывался, словно вырезанный из черной светонепроницаемой бумаги.


Белогрудка наконец уступила, хотя и с ворчанием, и кесен-анд'фа улегся на Роста с полным на то правом, как показалось, даже с облегченным фырканьем. И сейчас же Рост стал растворяться в удивительном, ни с чем не сравнимом воздействии этого зверька. Первой его мыслью было, что он пришел сюда не просто так. И оказался...


Наконец-то ты тут, возникло в сознании Роста. Это был сильный и четкий сигнал. Мангуст улегся на Ростиковых плечах поудобнее. Существо, транслирующее эти мысли, все ощущало по-своему и было куда «весомей», чем чегетазуры. Кажется, оно даже присутствовало в обоих диапазонах Ростикова мышления одновременно — в чегетазурском и в том, который прежде назывался «подвальным».


Я тут, отсигналил Рост.


Тебе придется многому научиться, пришел ответ.


Я готов, на всякий случай отозвался Ростик, хотя отлично понимал, что ни черта он не готов, что таким слабым и беспомощным он уже давно не был... Но вместе с этими сигналами, в отличие от команд чегетазуров, к нему приходила какая-то сила, ясность и острота понимания, которой никогда не было в цивилизации каменноподобных гигантов.


Мне стоило труда добиться, чтобы ты был тут, сказал неведомый Некто. Это было трудно еще и потому, что я в тебе не уверен.


Испытай меня, предложил Рост прежде, чем понял, что же он, собственно, сказал. И тут же стал ментально голосить, требовать, чтобы его все равно, как бы ни испытывали, что бы про него в конце концов ни решили, отправили домой, в Боловск.


Об этом поговорим потом, решил голос в сознании. Пока мне нужно... А вот что ему было нужно, Рост совершенно не понял, просто абсолютно, напрочь. Что-то такое этот мыслитель делал с ним, что-то из него выкачивал и при этом внушал, может быть, даже более скверное, чем «закладку», которую когда-то пытался использовать Саваф. Но вот что?.. Рост и так и эдак напрягался, пробуя разобраться в этом программировании, но безуспешно. Наконец, он получил приказ, прозвучавший холодно, вежливо, но и весьма резко — не пытайся сопротивляться.


Рост понял, что изнемогает, он даже откинулся назад, придавив неудачно устроившегося кесен-анд'фу, и принялся думать, что пора найти самцу-мангусту имя. С его девушками-то сразу все получилось. И тогда тоненько, словно из брюшка детской игрушки «уйди-уйди», возникло слово — Табаск. Так, значит, думал Ростик, это и есть имя... Конечно, имя, если его следует писать с большой буквы. Почему он так подумал, он даже не стал гадать, просто принял предложение и решил, что остальное — не его ума дело.


У Ростика много что-то в последнее время таких дел набралось, которые были не его ума. Впору было протестовать, только как и перед кем? Нельзя же протестовать просто так, в пустоту, это уже попахивает шизофренией. Уж в чем-чем, а в этом Ростик разбирался, недаром мама была медиком.


Давление на сознание не ослабевало, даже сделалось более мощным, и стало ясно, что долго Рост в таком состоянии не продержится. Но у него почему-то была уверенность, что когда он по-настоящему устанет, этот сигнал уйдет сам собой, вернее, его прекратят транслировать на его истощенный мозг, чтобы он не надрывался. Что-то в этом диалоге, если это можно было так назвать, наводило на такую уверенность, в отличие от сигналов чегетазуров, которые всегда были грубыми, приказными и изнуряющими.


Гуманисты хреновы, со смешком подумал Ростик, потому что в этом способе общения не было ни грана гуманизма, но теперь он мог рассчитывать хотя бы на временные передышки, на пощаду со стороны своего нового... Хозяина? Не в том смысле, что Ростик оставался рабом, а в том, что он оказался под его воздействием, как бы пришел в гости... Хотя, наверное, и в первом смысле слова тоже — все-таки он слишком долго был рабом, чтобы сразу излечиться от комплекса подчинения.


Теперь уставать стал кесен-анд'фа, вернее Табаск. Он заерзал, и хотя ему было очень неудобно, он сидел тихо, только сейчас стал возиться, вытягивая лапки и ворочая головой. Все-таки он был очень приятным зверьком на ощупь. И на мысль, если так можно выразиться, тоже. Что бы я без тебя делал, вдруг с нежностью подумал Рост, но гладить зверя не стал, тот и так понял, как Рост к нему относится.


— Пробудился? — почему-то немного сонно спросила санитарка. — Правильно, пора, уже прибываем.


Рост стряхнул последние остатки сигнала, который теперь приходил к нему весьма неопределенно, даже можно было от него отгородиться, поднялся и попробовал через плечо девушки рассмотреть, куда они, собственно, прибывают.


Теперь они ехали по очень широкому коридору, рядом пролегали какие-то другие пути, и они сливались воедино. Стало ясно, зачем именно тут нужен был свет, чтобы пилоты таких же капсул не столкнулись случайно во тьме. Все напоминало подводку путей железной дороги к очень большой станции.


— Кажется, нас не ждут, — оповестила санитарка, но что-то в ее тоне заставляло усомниться, что она действительно так думает. Скорее всего, она знала, что их ждут, и даже с нетерпением.


Рост опять почувствовал запах этих странных людей. Сладковатый, немного кислый, но и горький, словно бы перечный, как ему и показалось в той крепости, из которой они выехали. Девушка неожиданно повела плечом, сидеть с налегшим на нее Ростом ей было неудобно.


— Пахнет от тебя... — Она снова усмехнулась, напряжение, которое потребовал от нее бой у крепости, а потом и эта долгая дорога, постепенно оставляло ее. Наверное, в обычной жизни она была смешливой и очень трогательной девчонкой. — Впрочем, для тебя, наверное, тоже.


— Тоже, — подтвердил Рост и отодвинулся, но стоять и не всматриваться вперед было глупо, поэтому он вернулся на свое место.


— Как вы себя называете? — спросил он. — Ваша раса?


— Выр-чх, — небрежно, с совсем другим выговором отозвалась девушка и сильно выдохнула воздух через ноздри, наверное, выгоняла остатки неприятного для нее запаха.


Шипирик заворочался, поднял голову со своим ужасающим клювом. Попробовал осмотреться, но для него света было еще маловато, кажется, он ничего не разобрал.


— Не знал, что такие штуки существуют, — объявил он. — И тем более не думал, что когда-нибудь увижу что-то подобное.


— Придется привыкать, — бросила через плечо санитарка.


— Э-э нет, — резковато вскинулся Шипирик. — Мы домой собрались, задерживаться тут не собираемся. — Поискал своими совершенно слепыми в тем ноте глазами Ростика, спросил: — Ведь мы домой едем?


— Это уж как придется, — сказала девушка и своими перепончатыми лапками принялась стучать по клавишам управления, двигать какие-то рычаги. Капсула стала сбавлять ход.


Света стало немного больше, Рост довольно бесцеремонно поправил на шее Табаска, чтобы он лежал удобнее для себя и для шеи, и тут же почувствовал полное доверие мангуста к себе. Это было очень определенное ощущение, как покалывание слабого тока в кончики пальцев. Только приятное.


Шипирик наконец-то увидел его, попробовал кивнуть или даже чуть присесть, словно он стоял, а не лежал пластом.


— Л-ру, Рост-люд, — зачем-то серьезно оповестил он.


— Привет, друг, — улыбнулся Ростик. — Кажется, тут войны нет, передохнем немного, перед тем как домой тронемся.


— А-ага... — протянул Шипирик в высшей степени неопределенно.


— Обязательно поедем домой, — серьезно высказался Ростик. — Для этого мы тут и потребовались. — Он подумал. — Хотя и непонятно, какую службу за это с нас стребуют.


Они прибыли в действительно большой город, где было много разных существ. Главными были, конечно, те, которых Рост с Шипириком уже видели в крепости. Эти самые вырчохи оказались вообще главенствующей расой, хотя и не совсем. По привычке шагая следом за носилками, на которых покоился Шипирик, — у него нога распухла так, что даже он с его выдержкой не мог шагать, — Ростик высматривал другие расы и после весьма непростого марша по каким-то каменно-металлическим переходам пришел к выводу, что тут есть еще два типа разумных. Очень высокие, какие-то ломкие, кажется, даже с суставчатым телом, как у насекомых, почти трехметровые гиганты, обряженные в жесткие, словно хитиновые, неприятно шуршащие плащи. И полупрозрачные, похожие на медуз, в еще более жестких одеяниях или даже скафандрах, источающих слабо светящийся туман, существа. У них даже головы были какие-то непомерно широкие и плоские. Но вот их щупальцы, количеством не менее двух десятков, вероятно, были отлично приспособлены для самой тонкой работы, так что в сознательности и разумности «медуз» сомневаться не приходилось.


Поместили Роста с Шипириком в небольшой, довольно уютной и отлично проветриваемой комнате — или палате, — в которой имелись даже зеркало и окно. Зеркало было очень большим, висело себе на стене, и лишь на второй день Рост вдруг понял, что оно — металлическое. А еще спустя несколько дней сообразил, что оно не просто так висит, что через него или посредством него кто-то наблюдает... Скорее всего, то существо, которое он «встретил», так сказать, еще в капсуле и которое своим внушением разрядило все и всяческие опасения Роста. С Шипириком было проще, он уже давно убедился в ментальном превосходстве Ростика и доверял ему, а заодно и реагировал так же, как реагировал на происходящее «люд».


Оба лежали в довольно удобных, хотя и неуловимо смахивающих на больничные кроватях, иногда к ним приходили вырчохи в светло-серых или салатовых комбинезонах, с очень чистыми руками. На поясе у некоторых висели какие-то поблескивающие приборы, которыми эти, с позволения сказать, медики обследовали и человека, и бегимлеси. Но чаще всего они просто ощупывали их своими перепончатыми ладонями, выясняя то температуру тела в разных местах, то пульсы от макушки до пальцев ног. Что они при этом думали, как могли диагностировать обоих, увидев их впервые, оставалось для Ростика загадкой, но по привычке доверять таким вот серьезным ребятам с явными следами постоянной заботы и ответственности за других живых и разумных на лицах, благодушно подчинялся им.


Вид из окна наводил на разные мысли, которые Рост попробовал было обсудить с Шипириком, но у него не слишком получилось. Диковатый бегимлеси действительно никогда не видел ничего подобного, даже не предполагал, что бы могла значить та или другая особенность их нынешнего места обитания, поэтому приходилось до всего доходить своим умом. Рост, конечно, расспросил бы кого-нибудь из обитавших тут вырчохов или тех, других, высоких и ломких, если бы они подвернулись под руку, но... Кроме врачей, к ним никто не заходил, а выбираться из палаты было затруднительно, потому что найти способ, как можно открыть раздвижные двери, Рост не сумел. Самое обидное было то, что он знал — их не заперли, при желании можно было отправиться в путешествие хотя бы по госпиталю, завернувшись, например, в простыню, но... Не удавалось.


А вид из окошка демонстрировал довольно неприятный лабиринт — уходящие вверх стены, в которых лишь изредка были пробиты окна. Днем этот лабиринт освещался солнцем, значит, он был выстроен уже на поверхности, как и человеческие города. Но в том, что гораздо более важные и разветвленные конструкции расположены под землей, Рост тоже не сомневался. Видел, даже проехался на одной из машин, которые были там, под поверхностью. Но даже не эти вот стены и как-то неровно выстроенные улицы, на которых очень редко показывался кто-то живой, наводили на всяческие неприятные сомнения. В отдалении, может быть, в нескольких десятках километров из их окошка можно было увидеть уже совершенно циклопическое сооружение, даже более высокое и сложное, чем башни, которые возводили комши на Россе.


Поразмышляв, Рост решил, что его тихая боязнь и отторжение этого места проистекает из той простой причины, что стены были выстроены из металла. Он-то привык, что металл — самая большая ценность в Полдневье, и такое малоразумное его использование вызывало напряженность. Из металла могли строить только существа, абсолютно не способные к иному строительству, более дешевому.


Нет, конечно, Рост помнил, что значительная часть тех построек, которые он видел, например, крепость, где они оказались сразу после перелета, была сделана и из камня. Но там камень прошивала металлическая арматура или даже конструкции... которые выглядели какими-то живыми. У них не имелось ни сварных швов, ни заклепок, ни болтовых соединений... Стоп, как-то после тонкого сна сказал себе Ростик, вот в том и дело. Даже не сам металл кажется тут неприятным, а эта заглаженность, ребристая, как стебелек травы, поверхность каждой стены, словно части этих сооружений не обрабатывались на прокатном стане, не отливались и уж тем более не ковались, а... росли сами по себе прямо из земли. Но как металл может расти, словно дерево? И что значит оказаться внутри такого строения, как бы внутри огромного живого существа? Подсознательно Рост мог это понять только так — этот живой металлический монстр их с Шипириком... переваривает?


В общем, удобству комнаты, всему этому месту Ростик не доверял. Даже присутствие трех мангустов не меняло его ощущений, хотя было очевидно, что они спокойны и помогают Росту принять все эти странности, как умеют. А умели они немало. Табаск вообще научился чуть ли не объяснять Ростику, что он сам думает по поводу всего, что с ними происходило.


Думал он, кстати, вполне ясно, только редко. Но если уж начинал соображать, то Росту приходилось нелегко — слишком этот мангуст сложно и непривычно представлял себе мир. Нет, разумеется, это была не высшая математика, не абстракции и даже не конкретное представление каких-то вещей, хорошо мангусту знакомых, как, например, деревья. Но цвета, запахи, формы мира, в которых Табаск существовал, способны были довести до расстройства любое человеческое восприятие. Не раз и не два, когда Табаск пробовал поделиться своими «идеями» с Ростом, приходилось буквально просить пощады, иначе он перегрузил бы Ростика куда серьезней, чем его во время обучения на роль Познающего, например, перегружали аймихо.


А потом Рост понял, что период рекреации завершен и пора переходить к чему-то другому, ради чего их сюда, собственно, и притащили. Вернее, конечно, вытащили.


Для подготовки он неплохо помедитировал по схемам все тех же аймихо, сначала сам, потом с Табаском. С ним уже установился такой плотный контакт, что Рост, даже не очень напрягаясь, чувствовал, как посредством этого зверька в него вливается непонятная, но в целом благотворная энергия, и совершенно этому воздействию не сопротивлялся. Он поверил в Табаска, и мангуст это понял.


Однажды дверь в их... апартаменты раскрылась, и через порог ступил один из тех высоких, ломких и совершенно незнакомых типов, которых Рост уже видел раньше и даже почему-то хотел бы с ними познакомиться. Шурша жесткими одеяниями, существо поклонилось почти по-человечески, а потом на очень чистом едином заговорило:


— Можешь обращаться ко мне друг-Докай. Так ко мне могут обращаться все, кому я не открыл своего личного имени.


Понятно, решил Рост, сидя, как обычно, у окна и пытаясь оставаться спокойным, даже расслабленным. И внимательным, чтобы все замечать и потом, если потребуется, все вспомнить.


Друг-Докай подошел к Ростику, Шипирик, осознав, что здесь что-то произойдет, подтянул одеяло под самый клюв, у него это получилось едва ли не по-человечески, даже по-детски. Рост почему-то был ему за это благодарен.


Докай постоял, а у Роста возникло ощущение, что он впервые встретил расу, которая способна не только сотрудничать с людьми, но и быть им чем-то вроде руководителей. Более того, они естественным для себя образом внушали нечто вроде вполне родительского верховенства и ответственности за происходящее. Это было удивительно, аймихо, при том что они были гораздо более умными, развитыми и цивилизованными, чем люди, никогда не вызывали у Роста подобного к себе отношения. Друзья — да, партнеры и сотрудники исключительной квалификации — тоже да. Но вот чего-либо родственного они не вызывали в людях. А этот парень как-то сразу оттранслировал именно подобный тип отношений. Рост даже позавидовал Шипирику, который мог спрятаться под одеяло.


— Ты отлично подготовился, Рост-люд, мы тебе благодарны.


Рост хотел было спросить, кто это «мы», но не сумел. Он ждал, ему показалось, что Докай сейчас погладит его по голове, как в детстве любил его гладить отец, не всей ладонью, а одним пальцем завернет ему волосы на макушке... Рост и забыл, как это было приятно, насколько в этом жесте было много такта, удовольствия и признания за ним, Ростиком, какого-то высокого, благородного смысла и значения.


— Мы пришли к выводу, что воздействовать на вас, как на другие существа, например выр-чх, бесполезно, — продолжил Докай, убедившись в полном Ростиковом понимании. — Вы слишком странные существа, у вас нет никакого фокуса, вернее, у вас много фокусов взаимодействий с природой. Может быть, поэтому... — Он умолк.


— Продолжай, — попросил Рост. Ему были неприятны все умолчания этого... друга. Он действительно не хотел, чтобы самые ценные, самопроизвольные его мысли пропадали в недоговоренностях.


— Поэтому вы, кажется, и способны так здорово воевать, — договорил Докай, который, конечно, все понял.


Рост и не заметил, как поднялся на ноги и теперь стоял, задрав голову, разглядывая лицо этого существа. Вблизи оно казалось некрупным для такого тела, слегка размытым, но в нем отчетливо проступали очень человеческие черты и свойства, например мимика. Или он специально готовился к тому, чтобы говорить с человеком, спросил себя Рост.


— Немного специально, но не слишком, — проговорил Докай. Тогда-то стало понятно, что он читает Ростиковы мысли, причем незаметно, легко и совершенно свободно. И еще: новой волной возникло ощущение доверия, потому что это свое превосходство над Ростом Докай и не думал скрывать.


— В чем конкретно вы видите нашу странность?


— Понимаешь, это сложно, но если объяснять упрощенно... Существуют создания, которые действуют преимущественно за счет инстинктов, это самая сильная форма взаимодействия с миром, хотя и слегка ограниченная. Такие существа страдают ксенофобией... Кажется, так называется это свойство на вашем языке.


Рост был потрясен, этот друг-Докай очень легко и почти без акцента произнес слово на древнегреческом, совершенно медицинский термин, и даже не улыбнулся при этом.


— Другие ощущают мир главным образом на уровне эмоций, они вчитываются в тех, кто генерирует сильные чувства, и это следует признать самой слабой формой взаимодействий, хотя и необходимой. Кстати, за ослабленность прочих своих контактов с окружающей средой такие существа расплачиваются значительной степенью подчиненности.


— Третьи — думают, верно?


— Вот именно, — согласился Докай. — И возникают, как мы теперь понимаем, еще очень странные существа, которые находятся где-то в середине этого треугольника. Кажется, это вы — люди.


Опять он произнес слово правильно, а Рост и отвык от его множественного числа. Вообще, он переживал легкий шок и очень качественную заинтересованность. Он был почти в подвешенном состоянии, как после воздействия самых сильных внушений аимихо или после той гадости, которой напоили его квалики. Но сейчас он пришел к этому сам, от простых и весьма внятно изложенных идей. Как такое могло получиться, он не знал. Должно быть, Докай вызвал это состояние простой... ну, почти простой «доверительностью». «Потом обязательно разберусь в этом феномене, — дал себе обещание Рост, — иначе внушат невесть что, а я и не замечу».


— Прежде мы таких не встречали.


— Мне показалось, что вырчохи умеют отлично воевать, — отозвался Рост. — Не уверен, что мы могли бы действовать лучше, чем они, даже если вы весь Боловск перетащите сюда.


Докай рассмеялся.


— Отлично, — он еще немного посмеялся. — Ты, кажется, уже готов заключать какие-то договора, ставить условия и выяснять собственные позиции... Я имею в виду вашу общую позицию, всего человечества Полдневья.


— Мы своих не бросаем, — рассудительно отозвался Рост. — Если бойцы оставят Боловск, если вы перетащите его сюда, он станет уязвимым... И люди, которые, может быть, там останутся... — Куда-то его не туда понесло, решил он и умолк.


— Ты преувеличиваешь наши возможности, — неожиданно суховато отозвался Докай. — Мы не собираемся переносить сюда целую цивилизацию, тем более... такую неординарную и неспокойную. — Он помолчал. — Мы собираемся вас, конечно, использовать, но только тем способом, который вы сами изберете.


— А если мы не сумеем правильно его избрать? — Рост замялся. — Ну, с вашей точки зрения?.. — Он-то был абсолютно уверен в добром отношении этого существа, как и того, кто разговаривал с ним телепатически, но вот как убедить в этом других людей, даже тех, кто ему, Росту Гриневу, вполне доверяет? Этого он не знал. — У нас всегда следует считаться с возможностью недопонимания, которое может обернуться... трениями и взаимными претензиями, а в конце концов приведет и к враждебности.


Нет, определенно, он был сегодня какой-то тупой, или просто пробовал думать о вещах, к которым не был готов, или воздействие на него этого места и всего, что с ним происходило, выходило за рамки его способности элементарно адаптироваться.


— Ты думаешь, мы можем быть настроены против некоторой части людей? — прямо спросил Докай, но лишь для того, чтоб выиграть время и немного подумать.


— Именно так.


— Вот для этого, кажется, меня к тебе и послали. Я должен немного пообучать тебя философии, которой мы руководствуемся, — признался Докай и слегка вздохнул. — Другого способа, кроме убеждения, мы не придумали. — Он даже чуть голову приподнял, чтобы Росту было трудно прочитать выражение его глаз. — Понимаешь, мы очень заинтересованы в вашем участии в одном нашем плане.


Рост посмотрел на пернатого. Тот сидел на своей кровати, свесив ноги, обычно бегимлеси так никогда не сидели, всегда в их ступни должно было что-то упираться. Но он был заинтересован, он просто пылал желанием узнать, что попытается усвоить Рост с «подачи» этих самых докаев, разумеется, со своей колокольни, с точки зрения бегимлеского отношения к миру.


— При этом обучении должен присутствовать мой друг, — Рост указал почти церемонным жестом на Шипирика. Тот слегка засмущался.


— Разумеется, — быстро согласился Докай. — Мы даже рассчитываем на это. — Он вдруг улыбнулся. — В том, что вы необычайно дружелюбные и коллективистские существа, мы уже убедились.


А Рост вдруг затосковал, ему показалось, что даже этот Докай чуть было не назвал людей «зверенышами» или как-то похоже. Немного унизительно с человеческой точки зрения, хотя, может быть, и совершенно нормально для этих вот... продвинутых.


Но он также знал, что вынужден с этим примириться. Потому что главное было — вернуться, снова оказаться в Боловске. А если они допускают мелкие бестактности, это вполне можно списать на огрехи его, Ростикова, понимания чужого языка. Да, именно так, будем считать, что это недостатки, которые можно не замечать.


Ростик сидел перед тем самым зеркалом, которое показалось ему подозрительным. Теперь на его поверхности возникали видения, от которых у нормального человека давно пошли бы мурашки по телу и от которых вообще иногда хотелось спрятаться. Докай расхаживал и свободно, легко, даже с удовольствием объяснял Росту то, что он видел. Шипирик сидел сзади, за Ростиковым плечом. В этом было внутреннее признание его превосходства и даже того факта, что он, Шипирик, собственно, оказался тут случайно. Он просто подглядывал, хотя от него ничего и не скрывали.


Росту было неприятно, что пернатый так неточно ведет себя, ставит себя ниже его, Ростиковой, человеческой природы. Но зато, подумалось мельком, пернатый сохраняет достаточно сил, чтобы шляться чуть не по всему этому городу, причем его нигде не останавливают и, как он недавно оповестил, частенько приветствуют. О нем уже знает чуть не вся живая... если так можно выразиться, одушевленная часть города. А неодушевленную он практически не чувствовал, хотя признавал, что она тоже существует.


По вечерам они долго разговаривали перед тем, как уснуть, перегруженному впечатлениями пернатому это было необходимо. А Рост не мог спать потому, что его регулярно, как кассетную боеголовку, как обойму для очень грозного оружия, заправляли сведениями, каждый раз новыми, на понятийном, а не «программном» уровне, так что он в последнее время даже слегка заскучал.


Он сидел перед этим экраном по много часов подряд, понимая, что другого такого материала он не получит нигде... Ну, может, такие же сведения были заложены в библиотеке Шир Гошодов, но прочитать их человечество было не способно. Поэтому Ростик каждый раз с утра пытался подготовить себя к тому, что должен запомнить все, что сообщит ему Докай. В итоге уже к полудню у него начиналось легкое головокружение, а к вечеру он был так вымотан, что ни при каких условиях не мог составить Шипирику компанию. Росту и хотелось пройтись по этому городу, хотелось хоть немного разобраться в месте, где они оказались, но...


У него просто не было сил. Нервная выносливость у него оказалась настолько слаба, что он даже злился на себя... пока не понял, что именно это и входит планы Докая или того, другого, который «общался» с ним еще в капсуле пневмометро.


С таким положением вещей оставалось только примириться, возможно, Докай был слишком увлеченным учителем, или сам Рост оказался невосприимчивым, или это было не под силу никому. И в этом тоже был какой-то расчет, в котором Рост не мог разобраться.


— Следующие существа, с которыми ты должен познакомиться, заочно, разумеется, — боноки. Это такие лесные медузы, которых вы в своем спектре зрения почти не способны видеть. Они охотятся, стреляя парализующим веществом либо спрыгивая с деревьев на наземную живность, к которой относитесь и вы, люди, для того чтобы, обволакивая их своим телом, переваривать внешним образом, — говорил Докай.


Рост даже головой покрутил, чтобы избавиться от воспоминаний о том, как его «внешним образом» пытались переварить паукомуравьи у пыточного столба кваликов. Это перебило даже мелькнувшее было, не очень четкое представление о том, что однажды Ростик уже видел боноков во время боя с племенем восхунов.


— У них есть зачатки коллективного, безусловно синхронного разума. Поэтому у них имеется свое искусство, которое отлично представил в своей работе «Спектральная живопись боноков» Сам-Вел Ка-Шли-Шург. С исключительными работами этого докая я знакомил тебя на прошлой неделе. Этот его труд сначала оказался незамеченным, но послужил зерном понимания их философии, которую мы сейчас подробно разберем.


Рост старался все запомнить... Нет, правда, ему все это казалось важным, может быть, именно это самонастроение так изнуряло его. Кто бы мог подумать, что обучение, даже в привычных, почти человеческих рамках, — такой дикий, едва ли не невероятный труд, подумал он. И снова попытался сосредоточиться на том, что говорил Докай. Самостоятельно, Табаска еще не позвал... Впрочем, обе самки мангустов, Белогрудка и Длиннохвостая, уже сидели у него на коленях.


Рост погладил зверьков, он их действительно любил теперь, они изрядно помогали в его нынешней работе... Правда, обе почему-то испытывали к нему не вполне платонические чувства, Белогрудка так вообще требовала, чтобы он ее гладил на ночь, иначе она плохо спала, ворочалась, однажды закатилась к нему под бок, и он ее чуть «не заспал», как это, кажется, было названо у Толстого в «Восемнадцатом году», когда Даша потеряла своего мальчика от Телегина... Нет, так учиться нельзя, решил Рост и снова изо всех сил попробовал сосредоточиться.


— Философия же боноков довольно проста, они не способны выдумывать собственные идеи. Возможно, они не понимают, не способны признать убедительной ту мысль, что математика и философия — науки, которые черпают силы для саморазвития в состоянии общества. Иногда к нам доходили вести, что наиболее умные из боноков для поддержания персонального мышления питаются травой ихна, которая, как я тебе уже рассказывал, сплетаясь корнями, создает достаточно объемные образования. Они обладают возможностью передавать энергию и информацию на расстоянии, а следовательно, образуют живой фонд знаний. Некоторые даже признают за этими образованиями подобие нейронно-информационной организации, то есть речь может идти о полуразумной основе этой травы... Кстати, именно ихна, взаимодействуя с деревьями леса уже неплохо тебе знакомых дваров, вдохновляют их, что привело к их обожествлению ящерами. Еще раз, тут следует очень четко понимать, что в этом симбиозе — трава и деревья — первично, а что является следствием этой способности травы ихна не терять множественного, утвержденного в среде этих клубней знания и фактов. Даже после тления, в виде гумуса...


Вид бонока на экране неожиданно сменился какой-то схемой, которую Рост, будь он даже не семи, а девяти пядей во лбу, никогда бы не запомнил.


— Что-то непонятно? — с проклятой участливостью спросил Докай.


— Я не совсем... Генетическую память живого мира я способен признать, но в растительной среде...


— На самом деле, — почти обрадовано начал очередное отступление Докай, — живая память — основной вид оперативной, изменяемой памяти во вселенной, возможно, это и приводит к необходимости создания жизненных образований. Насколько я могу судить, ты неплохо понял, что растительность, особенно трава, деревья и уж тем более их сообщества, в итоге накапливает то, что мы назвали всеобщим сверхсознанием. Потому-то трава и является первоосновой питания, находится в самом начале пищевой пирамиды для многих животных. В свою очередь...


Рост снова отключился, ему это было интересно, да еще как! Но он был не в силах осознать схему мироустройства, которую выстроили для себя докай, за слишком короткий промежуток времени. Он с силой откинулся назад, демонстрируя этим, что — все. Он — в ауте, говоря по-нашему, по-русски.


— Что-то случилось? — вежливо, издевательски хладнокровно спросил Докай. И все протесты Ростика, которые, возможно, могли проявиться, исчезли.


— Нет, ничего, просто я... немного перегрузился. Но я постараюсь разобраться.


— Ты постарайся, — серьезно ответил Докай и продолжил: — Итак, как я уже тебе объяснял, вы, люди, занимаете очень сложное положение в этой системе. Вы всеядные, и у вас совершенно неоднозначное отношение к пище. Которое свидетельствует о вашем внутреннем понимании того, что опыт пищи, которую вы потребляете, непроизвольно ведет к серьезным психологическим наводкам, может быть, даже деформациям, возникающим, как мы говорим, в идеальном образце вашей расы.


Теоретики — худшее наказание мира, решил Ростик. Эти типы, которые знакомы только со мной, вывели постулат идеального человека, а ведь они еще не знают женщин... От этого ему стало смешно, но он не рассмеялся. Почему-то для этого требовалось другое состояние духа, а смеяться фальшиво Рост не собирался, не хотел предавать неискренностью это очень человеческое качество — смех.


А может быть, все наоборот, сказал себе Ростик, будь ты поумнее, ты бы уже выискал здешнюю библиотеку и читал ученые трактаты о том, что эти ребята напридумывали. В том, что здешняя библиотека не считалась «закрытым» объектом, как в цивилизации пурпурных, он был уверен. Наоборот, здесь приветствовали каждого, кто хотел бы хоть немного продвинуться в изучении мира, но не исключено, что отслеживали бы книги и авторов, которыми увлекается такой необычный читатель... М-да, решил Рост, возможно, это справедливо. Все-таки война идет, причем тяжкая, с непомерными потерями и уступкой влияния, даже с признаками отступления... Хотя до полного проигрыша, кажется, еще далеко. Вот тогда, кажется, он и решился. Он сказал:


— Друг-Докай, все это очень здорово. Но вот ведь какая штука, не могу избавиться от впечатления, что это вам нужно для какой-то цели. Да ты и сам кое в чем признавался во время нашей первой беседы...


Шипирик за плечом даже зашипел от такой бестактности. Но Рост был уверен, что он делает все правильно. Более того, он почему-то сразу, едва произнес эти слова, понял — Докай готов к такому повороту событий, даже рассчитывал на него. А возможно, ему кто-то подсказал, что так и должно получиться.


Докай все же помрачнел, потом слегка небрежно произнес:


— Я еще многого не досказал, чему хотел тебя научить. Но если так получилось... Вы, люди, вообще слишком торопитесь.


— Расскажи, друг-Докай, чего вы ждете от человечества? — попросил Ростик, уже остывая после своего эмоционального всплеска. Добавил: — Чего вы ждете от меня?


Докай молча походил перед экраном, который уже не был экраном, а показывал какие-то разводы, довольно интересные для глаз, но вполне бессмысленные. Рост, кажется, уже знал это молчание своего учителя. Оно показывало, что он пребывает в сомнении.


— Чем я оказался для вас интересен настолько, что вы, не считаясь с трудностями и затратами...


— Хорошо, — серьезно отозвался Докай. — Ты единственный, кто видел...


— Лучше я сам, — вдруг проговорил еще чей-то голос.


Рост огляделся в поисках динамика, но не нашел его, вероятно, он был очень здорово замаскирован. Пернатый сжался в своем полукресле-полулежанке, ему стало очень страшно.


— С кем я говорю? — вежливо поинтересовался Рост, не сомневаясь, что помимо динамика тут находится и микрофон.


— Я — Саа-вюрмп-то-нуакола, — проговорил голос с совершенно непонятным выговором. Он вообще произносил слова без ударений, с некоторой механической старательностью.


— Кто ты?


— Металлолабиринт, как ты назвал меня в одном из своих размышлений. Я разговаривал с тобой, когда тебя только подвозили сюда.


Вот теперь Росту было впору сжаться в своем кресле, чтобы не так видно было, насколько он ошеломлен.


— Весь город... разумен?


— Более того, я единственный действительно разумный среди вас всех.


Будь в этих словах больше выражения, можно было бы подумать, что металлолабиринт, служащий основанием всего этого города, а может, и всех других циклопических строений, которые Рост с Шипириком видели на горизонте, хвастается своей силой и могуществом. Рост перевел дыхание и спросил:


— Чего ты хочешь... Никола?


Так уж у него получилось. Он и не хотел ерничать, но все длинное, с невозможным выговором слово уложилось в одно русское имя. Докай неожиданно хихикнул. Он продолжал читать сознание Ростика, словно это была открытая книга.


— Ты... — голос помедлил, — можешь меня так называть. — Снова молчание, во время которого для этого существа, вероятно, проходили геологические эпохи. Почему-то Рост отчетливо понимал, каким чудовищным, невероятным по человеческим представлениям разумом, какой интеллектуальной мощью обладает это металлическое образование. — Ты единственный человек, вообще единственное существо на этом континенте, кроме очень доверенных чегетазуров, кто видел, где в их цивилизации находятся... площадки складирования окаменевших «думающих камней».


Рост не понял его, но потом, возможно, из-за сигнала, который пришел от мангустов, вспомнил... Он действительно что-то видел, в той самой странной машинке, установленной на специальном столике в имении Фиската. И угораздило же его... А может, только так и нужно было поступить? Кто бы его вывез от пурпурных, если бы он тогда не сунул свою голову в шлем?


— Речь о старых чегетазурах, — еще раз пояснил Никола.


— Я ничего не помню из того, что видел там, — признался Ростик. — Вы ошиблись, я не могу служить источником каких-либо знаний.


— С твоей помощью, — неожиданно мягко вступил в разговор друг-Докай, — мы способны восстановить эти видения, реанимировать их. Если ты позволишь, конечно.


Кто когда-либо спрашивал разрешения залезть в мои мозги, хмыкнул про себя Ростик, но внешне серьезно ответил:


— Разумеется, я разрешаю. Но ведь не только для того, чтобы узнать, где находятся эти площади, вы возитесь со мной? Достаточно одного толкового разведчика, того же Гесига, если у вас трудности с другими ракетолетами, и вы бы получили... Так что давайте уж начистоту — зачем я вам. нужен?


— Ты не представляешь, как они защищают эти пространства, — сказал Докай.


— Летатель ничего бы не принес, — своим механически-мерным тоном сказал Никола. — Во-первых, мы даже приблизительно не знаем, где искать. А во-вторых, они умеют очень неплохо сворачивать пространство. На их картах, которые иногда тоже попадают к нам в руки, это видно, я даже думал, что ты уже подошел к этому пониманию.


— Если и подошел, то неявно для себя, — буркнул Ростик. — Я видел только то, что было там изображено. Кажется, действительно, там было поле, довольно значительное, в десятки квадратных километров, уставленное этими самыми менгирами... Но как его можно спрятать в пространстве? — Он вдруг спросил в упор, не замечая, что его тон стал резким, чуть ли не приказным: — Почему это для вас так важно?


— Правильно, — отозвался Никола. — Ты и к этой идее уже почти подошел. Еще бы немного, и ты... Видишь ли, Рост-человек, Полдневная сфера обладает только двумя конструкциями, удерживающими ее в состоянии общей, едва ли не живой чувствительности. При желании ты можешь назвать это ее нервной системой, помимо тех систем, которым тебя пытался научить друг-Докай.


— Так системы менгиров и есть...


— На первое место я бы поставил систему металлолабиринтов.


Кажется, Николе понравился этот термин, хотя словцо было далеким от того, чтобы оказаться правильным. Скорее, это образование следовало бы называть металлогородом или одушевленной железкой... Стоп, решил Рост, они меня читают, не нужно слишком веселиться. Останемся пристойно серьезными.


— Поэтому вы ведете с ними войну? — спросил он.


— Для обеих этих систем, как оказалось, маловато места даже тут, в Полдневье. — Никола помолчал. — Если бы вашу цивилизацию занесло в другую точку Полдневной сферы, вы бы никогда не влипли в такую ситуацию, когда приходится так много воевать. Осваивать новый мир, распространять свое влияние — с этим вам бы пришлось столкнуться. Но не воевать, да еще с таким сильным, изворотливым и жестоким противником, как пурпурные.


Он вообще все термины, которые Ростик полагал «своими», внутренними, человеческими, применял без ошибок. Вероятно, уже давно в них разобрался и сейчас, как взрослый ребенку, объясняет Росту то, что для него абсолютно ясно, и в выражениях, которые могут быть понятны ему, человеку.


— Отсюда и война за металл, и общая напряженность места вокруг Боловска, его враждебность не только к людям, но и к аймихо, например...


— И многое другое, что ты узнаешь в свое время, — мягко подсказал Докай.


Нет уж, стоп, чуть не заорал Ростик. Сосредоточился и с легкостью мощного порыва всезнания спросил осторожно, словно ступал по тонкому льду:


— Но ведь не только для того, чтобы выкачать из меня эти сведения, как сказал друг-Докай, вы удерживаете меня здесь?


В комнате повисла тяжкая тишина. Даже возникшее где-то потрескивание не столько нарушило это молчание, сколько подчеркнуло его. И как это прежде я не замечал шум, свойственный только очень хорошим динамикам под напряжением, подумал Ростик. Хотя, возможно, раньше это устройство оставалось незадействованным.


— Верно, — согласился Докай. — Ты проявил необыкновенную проницательность, друг-люд.


Рост ждал, объяснением эти слова, конечно, быть не могли.


— Я бы хотел, человек, чтобы ты сослужил мне, именно нашей цивилизации, одну службу, довольно непростую, — проговорил Никола. — Чтобы ты принял решение сознательно и с пониманием, на что я обрекаю не только тебя, но и всех людей тоже...


— И наших союзников, — буркнул Ростик, покосившись на Шипирика, который отошел в самый дальний угол комнаты и присел в ожидании.


— И ваших союзников, разумеется, — согласился Никола. — Вы все равно скоро осознаете, что до того, как мы вмешались в ваш мир, вы жили иначе. И были центром притяжения, объектом действия совсем иных сил. Видишь ли, прежний ваш мир был организован иначе...


— Я понял, — отозвался Рост. Неожиданно для себя он перешел в атаку. Такое объяснение, вообще такая щепетильность, если это можно было так назвать, для этой цивилизации было нормально. Для пурпурных же с чегетазурами было немыслимо. Но они и не нуждались ни в чьей помощи, они все хотели решать самостоятельно, без участия воли или желаний других подчиненных рас. — Я только думаю, что помимо моей... вербовки вам еще необходимо было время. Возможно, оно вам все еще необходимо.


Нет, тут же появилась волна уверенности, больше им не следует тратить время, они даже ждут, что Рост это поймет и предложит какую-то другую игру. Вот только бы знать, что это за игра такая?


— Время нам больше не нужно, — согласился Никола. — Насколько я понял твои мысли и воспоминания, у вас, в вашей цивилизации, имеется немалое количество сырого железа, других металлов, возможно, множество всяких прочих элементов. Вы прибыли из очень богатого минеральным сырьем мира, человек.


— Что из этого следует?


— Мы вырастили зерно, — сказал Никола. — По моему подсчету, этого металла вам как раз хватит, что бы зерно разрослось и пришло в полуразумную форму. Это значит, что полностью металлолабиринт развиться не сможет, у вас не хватит ресурсов. Но некую промежуточную его стадию, к тому же способную к размножению, вы получите. А это является основным признаком того, что мы можем вас использовать как плантаторов нашего продолжения.


У него есть единственная форма в обозначении себя, мельком подумал Ростик. Но он использовал множественную... Что же это значит?


— Что это даст нам, кроме бесконечной, очень опасной для нашей цивилизации войны с пурпурными? — спросил он. — Ведь если им станет известно, что вы наградили нас своим зерном, тогда война станет неизбежной?


— Вы найдете способ защититься, — твердо, очень категорично, как никогда не бывало раньше, высказался Докай.


— Все-таки я повторяю, что это даст нам?


— Вы быстро убедитесь, что это дает вам, помимо опасности, массу преимуществ, — сказал Никола. — Я не знаю, какие формы для того места, куда мы тебя с твоим другом переправим, то есть в Боловске, примет неполное существо моей породы, моей расы. Оно может быть ориентировано исключительно на войну, но может придать вам способность, например, к мгновенному переносу определенных существ за тридевять земель, туда, где есть другие... металлолабиринты. Это означает включение в общеполдневный цикл наших городов и других цивилизаций.


— А если... — договорить Рост не успел, Докай его опередил, ответив:


— Нет, влиять на зерно вы не сможете, оно выберет специализацию самостоятельно.


— И когда это произойдет? — спросил Рост, решив, что любые, даже вот такие глуповатые вопросы сейчас не могут быть лишними.


— Не скоро, по вашим меркам. Мы, — Никола слегка щелкнул в динамике, — можем расти и развиваться в срок до двадцати тысяч лет, а живем... Если нас не убивают, мы вообще не умираем.


— Это что же получается, мы должны будем защищать твое зерно двадцать тысяч лет, прежде чем получим реальные результаты и действенную помощь?


— Долгое восхождение во взрослое состояние в данном случае неприемлемо, — отозвался Никола. — Я заложил в свое зерно программу очень быстрого развития. Но насколько оно будет быстрым, ответить не могу. Признаюсь только, я сделал все что мог, что было в моих силах.


— А знает и умеет он немало, — добавил Докай.


— Так, — Рост думал. Его способность предвидеть будущее подсказывала ему, что это очень опасно, что теперь, когда у пурпурных будет представление, во что может превратиться человечество в реальном союзе с такими, как Никола, война пойдет уже не для того, чтобы тупо воровать металл с вагоноремонтного завода или захватывать рабов, которые им едва ли нужны. Их целью будет уничтожение, причем не из-за чьих-то амбиций или из-за чегетазурской привычки к главенствованию в той области сферы, в которую волей случая попал Боловск, а всерьез, по системным, самым высоким требованиям, по условиям их выживания.


Но с другой стороны, получить мощного союзника, возможно, будущее убежище, если что-то пойдет не так, создать систему, работающую на оборону, возможно, дающую несравненные преимущества во всем, чего люди когда-либо тут, в Полдневье, сумеют добиться, — это тоже было серьезным аргументом.


Рост вдруг ощутил тайную, но весьма явственную неприязнь к этому живому городу из металла, к этому Николе или как его там... Он подставлял человечество, причем очень небрежно, зная, что людям некуда деться, кроме как согласиться. И подстава эта могла оказаться очень опасной, без малейших шансов на выживание всего, что Ростик любил, чему он привык радоваться. Он вздохнул.


— Хорошо, давайте для начала найдем те поля скрытого, как вы говорите, пространства, где складируются полумертвые чегетазуры. Как вы можете мне в этом помочь?


Сейчас же на экране бессмысленное мельтешение самых разных расцветок и форм сменилось... почти на ту же картинку, которую Рост когда-то, много месяцев назад видел в магическом экране чудесной машины Фиската. Это было то же самое место, с чего он тогда начал свой необъяснимый, прекрасный полет. Хотя что-то в ней было не так, что-то отсутствовало.


— Смотри, — мягко проговорил Докай. Все-таки не удержался, видимо, Никола покинул их, уже не участвовал в их... тренинге, и добавил: — Все-таки, друг-Рост, я учил тебя неплохо и многое успел в тебя заложить.


— Друг-Докай, займемся делом, — попросил Ростик очень вежливо.


— Да, — обреченно вздохнул Докай. — Что в этой картинке напоминает тебе то, что ты видел тогда, и что тут неправильно? Не спеши, думай тщательно, я тебе помогу. И вспоминай подробно, вплоть до цвета почвы, до теней от кустов или деревьев.


Табаск подошел, одним движением мордочки согнал обеих своих подруг, улегся у Роста на шее и успокоился. А Ростик принялся вспоминать. Почему-то сейчас это ему казалось вполне возможным — вспомнить то, что он видел тогда. С помощью кесен-анд'фы и Докая, разумеется. А может быть, и с тайной, но действенной помощью Николы. Уж лучше его величать по-русски, мельком подумал Ростик, не так страшно влезать в эту кашу... Или во что он там в действительности вляпывается?


Рост и пернатый сидели вдвоем под очень пышным кустом, который почему-то образовался прямо тут, чуть ли не в центре металлогорода. Шипирик хмурился и довольно озабоченно поглядывал на происходящее, а Роста это почти не интересовало. Консультации с Николой, если это так можно было назвать, привели его в редкостное для него состояние расслабленности, покоя и благодушия. Он даже почему-то вспоминал фразу, которая всегда казалась ему странной, — «тих, как день ненастный»... Там дальше еще было что-то про печаль. Ненастье он привык воспринимать совсем не как «тихость», но вот оказалось, что великий поэт был прав.


— Все довольно просто, — сказал Ростик после паузы. — Чегетазуры потому и посадили меня рисовать те дурацкие карты и якобы разрабатывать наступательные действия против восхунов, которые были им совершенно ни к чему, чтобы понять, что же я видел в их компьютере.


— В чем? — не понял Шипирик.


— Так машинку Фиската назвал Никола, — Рост пожал плечами, — наверное, ему виднее, он в этом больше смыслит. Вот что меня удивляет, — он понимал, что этого его заявления Шипирик не поймет, но поделиться идеей очень хотелось, — как менгиры до такого изобретения додумались? Та машинка им же совсем не нужна, у них другие параметры мироощущения... — Помолчал. — Наверное, срисовали эту идею у Николы или у кого-то вроде него.


Пернатый покрутил головой, он действительно ничего уже не понимал. Но Рост безжалостно добавил:


— А может, они просто проверяли, способен ли я видеть те закрытые пространства, где они устроили склады омертвевших чегетазуров. Значит, и поставили ее сознательно, чтобы меня оттестировать. Значит, и карту склада менгиров могли подсунуть фальшивую, ненастоящую, чтобы я приволок сюда дезу, а не подлинное расположение тех полей. Если даже способен был усвоить эту информацию.


— И как оказалось, — спросил Шипирик, — способен?


— Не-а, — ровно отозвался Рост. — Не очень даже понимаю, как это возможно — оказаться в других измерениях и освоить иные пространства. Тут еще один вопрос — пурпурные почти такие же, как мы, люди, а вот ведь ходят туда и обратно, и даже не очень сложно у них это получается... Не понимаю и не уверен, что когда-нибудь пойму.


Пернатый привстал, но сидеть в тенечке было очень приятно, поэтому он снова присел, как курица, на ноги, или, если не быть расистом, на корточки.


— Что же из этого выходит? — в голосе его звучала безнадега.


— Может, когда-нибудь найдем туда ход, и тогда мы тоже... Нет, это вряд ли, нет у нас таких средств и, скорее всего, никогда не будет.


Около ракеты, в которую грузили какую-то довольно сложную деревянную конструкцию, появилось десятка два тех самых медуз, которых Рост встречал в городе и раньше, но с которыми познакомиться так и не сумел. В сторонке от них, явно опасаясь чего-то, стояли три Докая. Эти тихонько между собой переговаривались, хотя один из них явно менталил, не раскрывая рта. Рост попробовал было уловить его сообщения, но не сумел: или Докай использовал какую-то недоступную человеку частоту, или закрывал свои мысли от прослушивания. Что тоже было непонятно, потому что на силу сигнала действовало только расстояние, а на сотне метров Рост мог бы улавливать даже ментальный шепот.


Вот тогда-то и появилась эта процессия. Впереди очень медленно двигался уже знакомый Ростику и Шипирику друг-Докай. Он руководил изрядной труппой вырчохов. Они на больших носилках из светлого металла, но, вероятно, не тяжелого, по крайней мере вполне подъемного, волокли... Да, это было зерно. Большое, продолговатое, с прожилками по неровному корпусу, как у рисинки... Вот только размера она была такого, что Рост даже присвистнул. Получалось, что втащить эту «рисину» в ракету будет невозможно. Или у табиров есть другое место транспортировки, кроме трюма?


А пилот, уже знакомый Ростику Гесиг, с вполне объяснимой тревогой следил за тем, что происходило вокруг его корабля. Рост, все еще настроенный на ментальное подслушивание Докаев, поймал его растущую волну протестов и отчаяния. Хотя и знал, что все равно Докаи или кто-нибудь еще сделают по-своему.


— Ты не знаешь, скоро стартуем? — спросил Шипирик лениво и даже прикрыл глаза. Он не хотел лететь, очень уж это было трудным делом, но Рост не сомневался: ради того, чтобы вернуться домой, пернатый сделает все, что нужно.


— Вот это зернышко погрузим, и сразу.


Процессия с носилками подходила. Рост отчетливо видел, как медузы вдруг выстроились каким-то непростым строем, образовав то ли четырехлучевую звезду, то ли подобие неровного круга, и принялись думать о чем-то своем... А потом, да, так и было, хотя у Роста возникло желание протереть глаза. Потому что зерно неожиданно поднялось над носилками, повисело в воздухе, словно испытывая свои способности к полету, и медленно поплыло к ракете.


Гесиг что-то выкрикнул и быстро, как обезьяна, спрятался в кабине ракеты, видеть такое у него не было сил. Зерно медленно придвинулось к ракете, повисело, повертелось вдоль своей продольной оси, потом стало подниматься, чтобы занять место на корпусе кораблика, выше дюз, но и значительно ниже головной части.


Прозрачным медузам приходилось нелегко, некоторые из них покачивались от напряжения, другие просто дымились от прилагаемых усилий. Этот туман, вероятно, был каким-то особенным, потому что троица Докаев быстро убралась от него подальше.


Из ракеты выдвинулись крепления, похожие на огромные многосуставчатые манипуляторы. Они повисели в воздухе без дела, потом подставились, и зерно опустилось на них с явственным металлическим звоном.


— Погрузились, — выдохнул Шипирик, оказывается, происходящее интересовало его больше, чем он показывал.


Манипуляторы прихватили зерно, прижав его к корпусу.


— А почему его не в сам летающий корабль засовывают? — спросил Шипирик.


— Выгружать-то нам придется. И как ты это сделаешь, если оно будет внутри? Животной левитацией мы не обладаем.


— Что?


— Нет, это я так, не обращай внимания, — отмахнулся Рост. Помедлил, все-таки поднялся. — Пошли к ракете, только не подходи близко к медузам.


Теперь медузы расслаблялись, некоторые из них стали даже ростом пониже, и уж дыма из них выходило больше, чем прежде. Они даже что-то схожее с небольшим светящимся облаком образовали, которое несильный ветерок теперь сносил в сторону степи, окружающей эту часть Николы.


Пилот-табир снова высунулся из люка и принялся кричать своим высоким, несильным голоском. Топающий сзади Шипирик поинтересовался:


— Чего это он?


— Говорит, что взлетать будет сложно, потому что ракета перегружена. Да еще на один бок. То есть у нее центровка нарушена.


— И как же он?


— Прикажут — сделает, — твердо отозвался Ростик, который не сомневался, что нервическое поведение пилота объясняется недостатком его самообладания, а не технической немощью ракеты.


Вблизи ракета показалась куда больше, чем прошлый раз, что-то ей добавили, решил Ростик. Двигатели стали какими-то раздутыми, и блины... Да, что-то случилось и с этими металлическими блямбами, которыми ракета, кажется, управлялась.


Внезапно со стороны стоящей стайки Докаев пришел сигнал, четкий и очень теплый. Он означал одно — можешь лететь, человек, и будь здоров. Рост повернулся и помахал рукой. Ему было немного смешно прочитать в сознании перевод на единый этого очень русского пожелания, но и грустно. Докаи ему нравились больше, чем аймихо, которые стали почти людьми, и даже больше, чем аглоры. Даже жалко было, что он никогда, может быть, не увидит вот этих высоких и ломких, как сухое печенье, ребят, обладающих таким изумительным тактом и доброжелательностью... Интересно, подумал он, каковы они в бою? Да и могут ли вообще воевать? Кажется, нет, решил он, слишком у них высокие этические постулаты, а этика с войной плохо совместима.


И полез по лесенке в кабину пилота. Тот все еще не мог успокоиться. Сидел, что-то бормотал сквозь зубы, едва ли не плевался прямо на управляющие панели своей ракеты.


— Привет, Гесиг, — поздоровался Ростик.


— Ага, вот и вы... — пилот даже не обернулся. — Обещали, что сделают из моей машины что-то исключительное, а сами, сами... — Дальше шло непереводимое, и, кажется, правильно, что непереводимое.


Кабина как была маленькой, так и осталась, но люк, который вел в трюм ракетки, расширили. И, заглянув туда, Рост почти с облегчением увидел два креслица, сделанных из какого-то металлического плетения, словно корзинки из проволоки. Еще в них было аккуратно уложено два довольно толстых на вид спальных мешка. Угадать, кому из обоих пассажиров какая корзинка предназначена, не составляло труда.


Увидев корзинки, Шипирик облегченно вздохнул, видимо, ему здорово досталось во время первого перелета, если он так заметно обрадовался. Гесиг по-прежнему ругался, Шипирик, выяснив свою перспективу с полетным креслом, чуть озабоченно поглядел на Роста. Тот пожал плечами, настроения пилота были важной составляющей, но почему-то Рост был уверен, что все пойдет хорошо.


Пока оба пассажира усаживались в кресла, пристегивались кстати оказавшимися ремнями, оглядывали контейнеры, расставленные вдоль бортов ракеты, видимо, с водой, пищей и даже, как показалось, с канистрами для отходов, Гесиг со звоном захлопнул внешний люк и принялся трудиться над управлением. Его ругань стала громче, потом вдруг стихла.


И стало понятно, что все и правда будет хорошо — как дошло до дела, табир мигом успокоился, сделался холодноватым, расчетливым и очень собранным.


— Эй, вы там, готовы? — прокричал он сверху. Мог бы и не кричать, в ракете стало тихо, как в погребе.


— Готовы, — отозвался Ростик. Шипирик тоже что-то проклекотал по-своему.


Снаружи накатил какой-то гул, потом он стал более резким, Рост хотел было поднять руки, чтобы закрыть уши, но передумал. Воспоминания о перегрузках на старте способны были примирить его с любым визгом.


Гул стал едва выносимым, но ракета не двигалась. Затем по ней прошла волна дрожи, и все стало более тяжким, даже глаза стали плохо видеть, но... Они не взлетали. Что-то было не так.


— Гесиг, скоро? — спросил Ростик. И лишь тогда понял, что они уже летят.


Пилот не отозвался, он работал, да так, что у него не было времени отвечать на глупые вопросы.


Ракета поднималась, причем так плавно и уверенно, что Рост даже головой покрутил от удивления. Похоже, что после переделки, которую упомянул Гесиг, она в самом деле стала неотличимой от пассажирского лайнера. Впрочем, если присмотреться, то можно было понять, что взлетает она боком, видимо, вес металлического зерна в самом деле был немалым. Но не страшным, зря Гесиг так уж нервничал. Или не зря?..


Хотя ремни, удерживающие тело в кресле, изрядно мешали, Рост поднял голову и попробовал рассмотреть хоть что-нибудь в иллюминаторе перед пилотом. Да, они поднимались, потому что освещенность слегка менялась, смещалась в сторону, это могло получиться лишь оттого, что они поворачивались боком к солнцу.


— Приготовьтесь, — приказал пилот. И сделал несколько очень резких движений.


По ракете снова прошла дрожь, но теперь более сильная, какая-то неудержимая, перегрузка сразу стала оглушающей. Лишь спустя пару минут Рост понял, что это не только перегрузка, но и звуковое давление, которое теперь мерно доносилось снизу, видимо, включились маршевые, ракетные двигатели.


Шипирик от удивления покивал, ему очень нравилось лететь и не страдать так, как прошлый раз. Он даже попробовал было что-то сказать, но вдруг у него в уголке клюва появилась кровь, он почувствовал ее вкус и ничего говорить не стал, решил подождать.


А потом ускорение так вмяло Ростика в плетеную корзинку, что он, кажется, ощутил каждый прутик, из которого она была сделана. И его сознание поплыло. Все-таки, как он понял, они поднялись над городом-Николой, и теперь Гесиг дал волю своей пилотской тяге к скорости и лихости, а заодно решил и мощность новых двигателей проверить. Вот в этом он переборщил...


Когда Рост понял, что снова может нормально воспринимать этот мир, они почти парили. Лишь откуда-то со стороны доносились осторожные, царапающие звуки. Он повернул голову, удивляясь, как после этого отчаянного жеста она не свалилась с его плеч.


По металлическому помещению трюма носились, распушив хвосты и с трудом цепляясь коготками о стенки и потолок, кесен-анд'фы. Им очень нравилась невесомость, хотя использовали они ее своеобразно — устроили настоящую щенячью потасовку. Должно быть, приятно быть таким вот мангустом, подумал Рост и тут же снова почти отключился. Хотя на этот раз, кажется, не полностью, потому что отлично слышал, как Гесиг прогоняет мангустов, которые решили обследовать его самого и, кажется, пилотский пульт.


А потом Рост уснул, уже не от слабости или перегрузки, а потому, что так было нужно, потому, что это было самым лучшим действием с его стороны. Проснулся он оттого, что кто-то всовывал ему между губ горлышко фляги. Рост открыл глаза, Шипирик парил над ним чуть в карикатурной позе и пытался его напоить.


— Ты чего? — не понял Ростик.


— Ты же пить просил, — отозвался пернатый. — Интересная штука, — он осторожно огляделся. — Тут нужно не пить, а всасывать. И бутылка — смотри, сжимается, чтобы выдавливать жидкость.


Рост поднялся, воспарил над креслом, повисел, справляясь с головокружением, потом уверенно двинулся вверх и вперед — к пилоту. Гесиг снова впал в дурное настроение и не собирался от него избавляться, что в целом чрезвычайно успокаивало. Он мельком осмотрел Роста, нависшего над ним и пультом, буркнул:


— Спать ты горазд.


Сам пилот выглядел не ахти, глаза его запали, он даже под полетным комбинезоном стал каким-то костлявым, хотя для этих миниатюрных коротышек терять вес было, вероятно, мудрено. Рост спросил его, потому что впереди, в пилотском окне, не было ничего интересного, одна только серая муть:


— Слушай, а почему у нас веса нет?


— По инерции идем, — нехотя ответил пилот. По том вдруг ухмыльнулся: — Они требовали, чтобы я форсировал, но топливо — не пиво, его экономить нужно.


Пристрастие табиров к пиву еще в Вагосе вызывало у Роста веселое удивление, поэтому он хохотнул. Но потом стал думать.


Это что же выходит — над Полдневьем имеется некая область, где можно лететь по инерции? И скорее всего, она простирается не слишком высоко над поверхностью? Эдакая сфера Лагранжа, выражаясь в терминах земной физики? Но ведь это очень важно, потому что позволит, если преодолеть собственно притяжение у поверхности, летать с очень малым запасом топлива? Тем более что преодолевать ее можно, кажется, с помощью антигравитационных блинов, с которыми человечество уже неплохо научилось обращаться.


— Все-таки странное у сферы устройство, летать, наверное, интересно, — высказался Рост.


Теперь ему понятнее становилась общая, весьма упрощенная конструкция ракетки, на которой они летели. Действительно, даже с точки зрения человечества у нее не было чрезмерно сложных элементов... Это было чертовски важно, Рост даже задышал как-то иначе, потому что Гесиг снова попросил:


— Иди вниз, водички выпей, эти полеты на новичков всегда так действуют. — И добавил: — Ты лучше не о полетах думай, а о том, где мы ваше сокровище будем сбрасывать.


Рост послушно спустился в трюм, мельком спросил Шипирика, который ужинал или обедал:


— Сколько я спал?


— Почти сутки, — был ответ.


Ого, здорово меня измотали друг-Докай с хозяином-Николой. Давненько такого не было, решил Рост.


— Гесиг, а за нами пурпурные не погонятся? У них ведь тоже имеются подобные ракеты...


— Что? А, ты о моей машине... Нет, не погонятся. Я иду по очень широкой дуге, меня еще в Нуаколе предупредили, чтобы я не напрямую перся. — Он вздохнул. — Расходы воды и воздуха, конечно, огромные получаются. Но это лучше, чем напороться на их патруль. — И доверчиво сообщил: — Пушек-то у меня нет, если попадемся, они со мной разделаются, как с дыней.


Мышление этого типа определенно было изысканным, как у земного таксиста, решил Рост. И сразу, как бывает, когда хорошо, правильно отвлекаешься от главного, пришло решение, над которым давно думал.


— Гесиг, я знаю, где мы высадим наше зерно. Вот только... Они его несли очень аккуратно, даже слегка дрожали над ним. Ты уверен, что сумеешь его выгрузить, не ударив о поверхность?


Пилот повздыхал, поднялся над креслом, отстегнувшись, повернулся к Росту, даже слегка свесился в люк и разразился речью:


— Они к этим самым зернам относятся, как... мамаша к младенцу. Даже хотели устроить нечто вроде прощального торжества. — Он снова хмыкнул. — Но нам удалось улететь без этих поклонов и прочего. Я бы не выдержал, если бы они еще и расставание устроили.


Рост очень сомневался, что вырчохи вздумали бы танцевать вокруг ракеты с зерном Николы, как квалики перед их с Шипириком отбытием из племени, и еще меньше он подозревал в этом Докаев, но кто его знает, может, Гесиг знает, о чем говорит.


— Поэтому ты выбери место, а там я освобожу немного нижние манипуляторы, придержу верхними, зерно и скатится... Падать до поверхности ему не придется. Так что не расколется. Мне рассказывали, его можно даже с парашютом сбрасывать, а там удар куда сильнее, чем у нас, получится.


Над пультом, сразу в трех местах, вдруг запищали и замигали какие-то устройства. Гесиг рванул к креслу. И, уже пристегиваясь, заорал:


— Беловолосые нас засекли, но мы... — дальше шло нечто неразборчивое. — Уходить придется... сурово.


Шипирик, а за ним и Рост среагировали тоже довольно бурно. Пристегиваясь, Рост отчаянно сигналил кесен-анд'фам, чтобы они где-нибудь укрылись. Они успели еще раньше, чем он устроился в кресле.


А потом начался кошмар. Перелет от кваликов в Николу мог бы показаться нежной прогулкой по сравнению с тем, что стал вытворять Гесиг. Теряя сознание от перегрузок, Рост с мрачным удовлетворением подумал, что проблема, как сгружать зерно, отпадает, если оно выдержит то, как им теперь доставалось, да еще и... не сломается при этом.


О том, что Гесиг может сбросить его на одном из своих рывков, Ростик даже не думал. Он был уверен, что этого табир не сделает. Хотя, конечно, кто его знает?


Из странного розово-серого тумана выползала какая-то мысль, Рост сосредоточился на ней. Идея была простая. Если на ракете Гесига были антигравитационные блины, значит, где-то находился и котел, чтобы они могли работать, но его никто не крутил, он работал сам, от механического привода. Следовало расспросить табира об этой конструкции... И лишь потом Рост подумал, а как там Гесиг вообще уходит от торпед пурпурных? Ведь он же не мог, как Рост, отключиться, он должен был работать на своих рычагах и кнопочках?


Почему ему в голову приходила торпеда, а не, к примеру, ракета класса воздух-воздух, он не знал. Плохо ему еще было, очень плохо.


Наконец он понял, что кесен-анд'ф Табаск отлично понимает опасность и делает, в его-то положении, что может, то есть отлично, почти без затруднений, вызванных перегрузкой, транслирует ему мысли Гесига или просто так настроил мозги Ростика, что он читает пилота, как все, кому не лень, в прошлом читали его собственные, человечьи мозги.


А пилот откровенно думал, что сами-то корабли пурпурных до него не доберутся. Двигатели его машины, которая несла сейчас не столько человека и пернатого бегимлеси, сколько зерно Нуаколы, были не хуже, чем движки перехватчиков пурпурных, и расстояние между ними практически не уменьшалось, хотя все форсировали ходовые части своих машин так, что только визг стоял. Неприятный, кстати, визг, металлический и не очень ровный, словно где-то что-то готово было сломаться. А вот пальнуть пурпурные могли, но не делали этого, расстояние было неподходящим. Стрелять с такой дистанции — себе дороже, потому что стоили эти ракеты при относительно примитивном хозяйстве цивилизации чегетазуров уйму денег, вот пилоты на корабликах пурпурных и экономили их, вернее, все еще пытались подойти поближе, чтобы действовать наверняка... Но Гесиг делал все, чтобы не позволить им оказаться ближе, на расстоянии достоверного выстрела, и не собирался им этого позволять...


Снова беспамятство. А когда Рост опять пришел в себя, хотя так можно было выразиться с большой натяжкой, ситуация, кажется, разрядилась. Они уходили, запас топлива у них был куда больше, чем у машин губисков, и тратить его они могли щедрее, и легче были, несмотря на жалобы Гесига о перегрузке при старте. Получалось, что они все-таки уходили.


На этот раз я не буду вырубаться, как полено под забором, чуть мрачно потребовал от себя Рост, просто усну... Он так и соскользнул в беспамятство, мягко и пробуя управлять этим состоянием, когда Гесиг еще немного поддал жару своим двигателям, уходя от очередного, уже последнего рывка перехватчиков пурпурных.


На этот, третий раз после старта Рост очухался оттого, что кого-то неподалеку отчаянно рвало. Он открыл глаза, хотя это было мудрено. Увидеть удалось немного, к тому же и кровавая пелена по-прежнему плыла перед глазами, даже как-то светилась, закрывая полупрозрачным занавесом мир. Конечно, рвало Шипирика, он склонился над контейнером, в который пытался выплюнуть содержимое желудка, и следовало признать, это ему почти удавалось. Едва ли не половина того, что он изливал из себя, оказывалась все-таки в канистре, а не на полу... Потом вонять будет, решил Рост, примирившись с неизбежным. Требовать большего от бедняги-пернатого в этих условиях было бы жестоко. Все-таки Шипирик не поленился, встал из кресла, чтобы подтащить одну из этих... бочек.


Только бы он еще канистру с водой не перепутал с той, что предназначена для отходов, медленно, с трудом подумал Рост, и тогда будет совсем молодец, я бы на его месте так церемониться не стал, блеванул прямо в кресле... Хотя уже и почти невесомость стояла в их кораблике, но все равно двигаться было трудновато для измочаленного тела.


Нет, не невесомость, решил Рост наконец, а почти нормальное ускорение. И они по-прежнему живы, что-то это да значило.. Только бы еще сообразить, что именно. Он сосредоточился и вспомнил — глаза у пернатого были абсолютно красными, полными крови от лопнувших сосудов... Нет, не то. И вдруг сообразил — они живы, значит, Гесиг все-таки ушел от пурпурных. Молодец.


Он едва был способен чувствовать онемевшими мускулами мангустов, сидящих у него на коленях, испуганных, но все-таки не за себя, а за него. Им-то, лесным зверям, эти перегрузки были не так страшны, как ему, неловкому и слабому человеку... Но они опасались остаться без него в этом чужом и враждебном мире, что и давали ему понять осторожными, вкрадчивыми мыслями


Кто будет о них заботиться, кто приведет их на новое место обитания, ведь им нужен лес, им нужно, чтобы вокруг была трава, ветви замечательных, полных живности и пищи деревьев. Ведь не этот чудовищный, почти не понимающий их пернатый?.. Значит, нет уж, человек, лучше не впадай больше в такую муку, а то и умереть в таком положении недолго, с твоим-то слабым сердцем и едва справляющимися со своей работой легкими.


Хорошо, решил Рост, больше не буду. И мангусты сразу обрадовались. Рост даже открыл глаза и присмотрелся к ним, потом повернулся к пернатому. Тот уже озирался, нашел Ростика, разлепил клюв, все-таки он у него чудовищно некрасивый, решил Ростик и прислушался.


— У тебя глаза — в крови, — пояснил пернатый, кажется, с десятого раза... И что-то еще хотел добавить.


Рост усмехнулся, потом понял. Оказывается, его бывший соглядатай, а теперь друг на всю жизнь, волок к нему флягу с водой. Рост спросил:


— Ты чего?


— Пей, ты же просил... — объяснил бегимлеси. Кажется, такое уже было, решил Рост, но деталей вспомнить не сумел. Он стал просто пить. Оказалось, Шипирик все-таки позаботился, чтобы выворачиваться в нужный контейнер, не в тот, в котором была вода. Потому что пить воду, которую он поднес, было очень приятно.


Рост напился, попробовал было посмотреть, как там наверху Гесиг, но не сумел задрать голову и отказался от этой попытки. Уснул он почти спокойно.


А когда проснулся, сразу же понял, они уже давно летят и даже, кажется, подлетают. Вернее, им осталось лететь еще немало, но... Они были уже далеко от того мира, который мог обернуться для них смертью. Это читалось и по сознанию Гесига, и по тому, как скакали по всей ракете мангусты, и как с пилотом почти на равных разговаривал Шипирик. Он-то висел где-то в голове машины и клекотал что-то, едва ли не басовито. Рост и не знал, что у него имеется такой голос.


А Рост просто думал, мягко и умиротворенно. Это было приятно — не ощущать, как перегрузки выжимают из тебя саму способность соображать, а просто лежать.


Шипирик как-то почувствовал, что Рост приходит в себя, и радостно помог ему с водой. У него это стало дежурной реакцией — поить человека, который оказался на его попечении.


Приведя себя в относительный порядок, Рост снова улегся в кресло. То, что творилось впереди, его еще мало интересовало, слишком он был вымотан. Все-таки он понял главное, провозглашенное пернатым:


— Знаешь, мы вместо девяноста часов, как обещал Гесиг, дойдем с теми рывками часов за сорок. Он и не ожидал, что мы с тобой этот темп выдержим, все боялся, что тут кончимся.


Не кончились, думал Рост, разглядывая квохчущего вокруг него пернатого. Не дождутся, не выйдет, не получится у них... У кого — «у них», было понятно, у пурпурных губисков. На этот раз его зачем-то усыпили сами кесен-анд'фы, видимо, решили, что так для него будет лучше.


Проснулся он уже почти нормальным, хотя до настоящей его нормы, конечно, было еще далеко. Шипирик пришел в себя быстрее, чем он. Пернатый был уже едва ли не весел, даже глаза у него больше не заливала кровь, он и клекотал, не переставая, должно быть, от вынужденной скуки:


— Ну, люд, поднимайся. Посмотри, какая внизу панорама расстилается.


— Да чего смотреть-то, — отозвался сверху и спереди Гесиг. — Море и есть вода.


Рост слабо усмехнулся. Шипирик, которому это мимическое движение было отлично знакомо, покивал головой.


— Ты спал больше тридцати часов, мы уж и беспокоиться устали.


— Зато теперь я... — дальше Рост не знал, что сказать. И потому ничего не добавил, уж очень любое его заявление походило бы на хвастовство.


Шипирик, как бы по долгу дружбы, потолокся немного около него, потом все-таки снова ушел наверх, к пилоту. Благо, невесомость позволяла ему висеть над пилотом и почти не стесняла его. Мангусты, которых совсем недавно напоили и накормили досыта, резвились вовсю, на Роста они почти не обращали внимания. Значит, не так уж плохи мои дела, решил он.


И отлеживаясь, пробуя восстановиться почти по методике аймихо, неизбежно принялся соображать. Странные это были мысли.


Что же я делаю, думал Рост. Что делаю?.. Ведь волоку в Боловск, в свой родной город самую большую и непонятную проблему, которая только может тут с нами случиться... По сути, везу то, что приведет к возникновению очень долгой, бесконечной войны между людьми и пурпурными. Зерно металлолабиринта, нового образования расы Николы и ему подобных...


Или нужно проще? Ну, привез, сбросил, оно вырастет, самоорганизуется, и пусть уже потомки думают о том, как с этим обходиться? Ха, какие потомки? Вполне может случиться, что еще я увижу, как это зерно прорастет и станет тем, чем должно стать. Почему-то он не был в этом уверен, его хваленое предвиденье ничего не подсказывало ему. Да он и не очень пытался, слишком был слаб и слишком мало в нем оставалось необходимого для прозрений азарта. Поэтому на этом он задерживаться не стал.


Итак, потомки, думал он дальше. А что, собственно, это значит? Да всего лишь то, что будут еще какие-нибудь люди, мои дети, по сути, мои родные человечки, которым придется разруливать эту ситуацию... Вот и попробуем ее решить сейчас, а не когда она созреет. Да, отнесемся к ней ответственно и в высшей степени стратегически.


Слишком мало как-то в России, у нас, русских, вообще принято думать в стратегическом плане. Все больше пробуем просто вывернуться, сделать так, чтобы вот сейчас, при нас было хорошо, а о цепочке жизней, о людях, которым придется существовать после нас, не думаем. А это значит, что не думаем, по сути, о тех, за кого, хочешь или нет, но все равно нужно отвечать.


Что-то у него с головой творилось не очень внятное. Он то ли полагал, что отвечает за весь человеческий — и не только, но еще и с союзниками — мир в целом, или... Или имел все-таки право устраниться от того, каким этот мир будет в будущем. Нет, решил он наконец. Никуда я от этого решения не денусь, придется соображать тут и сейчас...


Ладно, решил Рост наконец, все-таки будем действовать так, как было обещано Нуаколе. Ведь он узнает, как Рост поступил, непременно узнает, пусть и не сразу. А получать двух мощных врагов — пурпурных и металлолабиринт — для человечества многовато. Вот и выходит, что лучше стать на одну сторону, и будь что будет... Все-таки следовало что-то предпринять, чтобы не ощущать себя совсем уж пешкой в их игре.


И тогда Рост понял, что знает, как поступит. Он вывалит зерно не на заводе, как думал вначале, среди обильной и удобной для зерна пищи — всех человеческих запасов металла, а... Да, на Олимпе.


И он вспомнил, что всего лишь повторяет мысли, которые приходили ему раньше, что он уже придумал, что следует вывалить зерно подальше от города. Но тогда он был в лучшей форме, и это далось ему проще...


— Рост-люд, кажется, мы оба молодцы, — оповестил Шипирик.


Рост открыл глаза. Значит, ощущение, что они приближаются к дому, стало явственным и для пернатого.


— Там наших земель не видно? — спросил Рост, отлично понимая, что еще рано. Но уж очень хоте лось спросить.


— Я пробовал, — серьезно ответил Шипирик. — Не получается.


Со зрением у этих ребят всегда было худо, подумал Рост и решил уже было сам подняться в кабинку пилота, чтобы выглянуть из его иллюминатора, но неожиданно выключилось солнце. И все исследования пришлось отложить на завтра.


А поутру, приходя в себя, Рост понял, что давление в кресле стало каким-то иным, он чуть ли не подлетал в нем, значит, ускорение стало обратным, вернее, конечно, уже торможение. В этих условиях тоже не очень-то хотелось вылезать из кресла, кроме, разумеется, самых необходимых гигиенических процедур. Наконец, уже ближе к обеду, когда даже пернатик извелся от нетерпения, Гесиг прокричал своим пассажирам:


— Эй, кто-нибудь из вас сверху свои края узнает?


Они ломанулись в кабину, разом забыв об элементарной выдержанности. В дверях Шипирик все-таки уступил, что-то в нем еще осталось от субординации, которую он поддерживал в городе Нуаколы.


Рост попытался понять, что же он видит за хмарью, густо размазанной по поверхности под ними. Он даже не сразу сообразил, что заходят они не с условного запада, как он почему-то предполагал, а чуть ли не с юга. Почему так получилось и как это теперь придется понимать по отношению к континенту, с которого они удрали, Рост не понял, но и не особенно старался в этом разобраться.


Под ними оказалась какая-то полоса очень редкого, просвечивающего до самой почвы леса, начинающегося у моря и заканчивающегося перед темными, густыми и значительно более высокими деревьями, словно бы обрамляющими эту полоску суши. Сбоку от нее Рост без труда различил равнину, бесконечную и очень гладкую... Он не сразу догадался, что это Водный мир, огромная болотина, протянувшаяся за олимпийской грядой, если считать от Боловска.


Насмотревшись, Рост пустил к окошку нетерпеливого Шипирика, а сам спросил Гесига:


— Сколько до поверхности?


Карликовый пилот ответил в том смысле, что точно не знает, потому что его приборы не слишком совершенны, но думает, около... Рост перевел названную им цифру в привычные метры и получил примерно километров восемнадцать или чуть больше. Потом пернатый снова пустил к иллюминатору Роста, изображая разными телодвижениями, каких прежде за ним не водилось, свою радость. По сути, он танцевал, только это был такой странный танец, что Рост поскорее отвел глаза, да и занятие у него было поинтереснее.


Внизу, на полосе земли, ограниченной двумя лесными массивами, принадлежащими, без сомнения, дварам, — Водным миром и безбрежным океаном, — стали видны реки. Их было много, Рост без труда насчитал пять штук, призадумавшись при этом, почему вода из болот стекает в море? Нет, на самом-то деле, ведь привычный еще со школы круговорот воды в природе для Водного мира был не слишком действенным законом, из-за слабости Полдневной атмосферы тут обычных дождей почти не было...


И тогда вдруг он увидел, что где-то впереди, вдали, куда едва протягивалось зрение, мелькнуло что-то знакомое. Всего лишь на миг, но и этого было достаточно. Рост заголосил, потом опомнился и сбавил тон:


— Гесиг, кажется, я видел Олимп!


— Если ты пояснишь, что это такое, — сухо ото звался пилот, — я, возможно, пойму твои переживания.


— Это гора... — Рост уже взял себя в руки. — Гора, на которую следует выложить зерно, которое мы по лучили от Нуаколы.


— Всего-то, — пилот зевнул и стал вполне решительно отпихивать пассажиров от своего пульта. Близкая твердая поверхность начинала действовать ему на нервы.


Потом они еще снизились, еще... Наконец, пилот приказал им вернуться в кресла и безо всякого стеснения, хотя Рост и пернатый еще не устроились в вонючем трюме как следует, выключил ходовые движки. В ракете сразу стало иначе, на уши перестал давить тот шум, который после перелета уже и не воспринимался как звук. Определенно они пошли на антигравитационной тяге.


Шипирик наконец-то перестал незаметно для себя танцевать, зато принялся как-то не очень уверенно и тихо подвывать. Не составляло труда догадаться, что он запел. Ну что же, решил Рост, у каждого свое выражение счастья.


Тем временем ракета пару раз качнулась из стороны в сторону, а потом... вдруг так сдвинулась с курса, что Рост и пернатый зависли чуть не вниз головой. На Роста это произвело странное воздействие, он вдруг словно бы выделился из своего тела и... увидел ракету со стороны.


Она приближалась к верхушке Олимпа хвостом вперед, потом накренилась и поползла, словно пятилась, продолжая при этом снижаться. Все шесть антигравитационных ее блинов развернулись на консолях, как весла в уключинах, и работали на полную мощь.


Ракета проплыла последние километров сто, которые ей оставались до цели, замедляясь, затем полетела строго горизонтально. Очень осторожно и медленно. Рост обратил внимание, что зерно металлолабиринта оказалось под брюхом машины, словно балласт на яхте. А может, так само собой получилось, все-таки очень уж тяжелым оно было, перевернуло ракету согласно неизбежным законам гравитации. Вот только человек с бегимлеси при этом оказались перевернутыми, повиснув в ремнях перед глухой стенкой трюма. Почему-то при этом, не расставаясь с «посторонним» виденьем, Рост вспомнил, как они с отцом ходили в парк на аттракционы. Тогда на некоторых из этих приспособлений тоже приходилось висеть самым немыслимым образом, особенно, кажется, на «иммельмане», было когда-то в их «Металлисте» такое устройство, которое потом почему-то разобрали задолго до Переноса.


Ракета подошла чуть не к самой верхушке Олимпа, Гесиг еще немного снизился, вдруг что-то получилось не так, корабль дернулся, да не вверх или вбок, а вниз, прямо на скалы. Пилот выругался, и Ростик про себя с ним согласился. Шипирик, который мало что понимал, дрогнул, очень уж на него давило это замкнутое пространство, но быстро вгляделся в лицо Роста, понял, что бояться пока рано, и немного расслабился.


Гесиг снова подвел ракету, которая превратилась в вычурный антиграв, примерно к тому же месту, где пробовал уже выложить зерно, видимо, нашел его самым безопасным для трюка, который задумал. Еще ближе, еще ниже... И вдруг дрогнули захваты, удерживающие зерно, они разворачивались, отпуская его. Зерно покачалось, потом натужно заскользило вниз, скрипя металлом о металл. Теперь Гесиг перестал дышать, Ростик тоже.


Зерно сползло почти на самый конец захватов, повисло, удерживаемое едва ли не чудом. Гесиг на очень короткое мгновение снизился так, что даже пыль полетела от земли, разогнанная действием антигравитационных блинов, и сделал незаметное движение, утопив какую-то клавишу на панели перед ним. Захваты широко разошлись, зерно перекатилось и завалилось в ямку, которую пилот, конечно, высмотрел заранее, и которую Рост просто не заметил. При этом было непонятно, как табир все видит и понимает.


Ракета тут же, словно воздушный шар, освобожденный от груза, дернулась вверх, Гесиг перехватил ее, остановил подъем, вытер пот. Зрение у Роста стало почти нормальным. Он сразу же посмотрел на своих кесен-анд'ф, которые мирно лежали перед ним на каких-то мешках с продовольствием, но они были разумно-спокойны. Все же, вероятно, это они постарались, чтобы он сумел все видеть.


Для верности Ростик зачем-то погрозил им пальцем, было бы неприятно, если бы они привыкли так управлять им. Но в данном случае ругаться не имело смысла, они все сделали правильно. Гесиг обернулся:


— Куда вас высадить?


— Сразу же за этой горой, где мы не задохнемся, — отозвался Ростик.


Конечно, было искушение прилететь в Боловск на этой машине, сразу же увидеть и родные улицы, и знакомых людей... Вот только они, скорее всего, не разобравшись, примутся палить, нервничать, и вообще ничего хорошего из этого не получится. Лучше уж он дойдет до дома на своих двоих, тем более что ракету уже почти наверняка заметили и сюда идет какая-нибудь экспедиция, чтобы выяснить, что это за странная машина метеоритом вторглась на их территорию. В этом он был уверен, хотя тоже — непонятно почему.


Гесиг пошуровал над своим пультом, снова вытер пот с лица. Это было странно, худенький, привыкший к самым разным перегрузкам табир, и вдруг — потеет. Видимо, то, что он только что сделал, и ему далось нелегко. Но зато выполнил он этот маневр отлично, даже виртуозно, как и предполагалось. Зерно не грохнулось, не ударилось, а мягко скатилось и теперь лежало, поблескивая неровными боками, в удобной лунке, незаметное со стороны.


Шипирик вдруг стал отстегиваться и искать оружие. Без оружия он не решался выйти из ракеты даже на своей земле, а может, и правильно, решил Рост. Не хватало еще стае панцирных шакалов в зубы попасть после всего-то, что они уже пережили.


Гесиг высадил их с немного торжественной миной, даже люк открыл как-то замедленно, словно подчеркнул важность момента. Посмотрел на Роста, на Шипирика, поднял руку в прощальном жесте.


— Все, моя служба на этом кончается, — сказал он.


Рост по-простому, по-человечьи пожал ему руку, что табира немного взволновало, но он и это вытерпел. Шипирик подзадержался, накладывал в импровизированную торбу, сделанную из покрышки одного из кресел, побольше еды. Но и он что-то проклекотал пилоту, а потом присел перед ним в жесте прощания и благодарности.


Они спустились по лесенке, ступили на знакомый краснозем. Вот тут бы Росту и следовало опуститься и прижаться к нему лбом, как он уже разок хотел сделать, когда вырвался из плена пурпурных, но было не до того. Ракета готовилась к старту, следовало от нее убраться подальше, а потом, когда она уже взлетела, — какое же прижимание и вообще — символические глупости? Они просто проводили ракету взглядами, повернулись и стали спускаться с Олимпа, не слишком торопясь, потому что воздуха тут было еще маловато и дышать было трудно. Но это был свой воздух.


Наконец, Рост снова почувствовал, что может набрать полные легкие без труда, и почти сразу же заболело все тело. У него закружилась голова, он даже вынужден был присесть, чтобы ненароком не свалиться. Шипирик послушно постоял рядом, мангусты резвились, выискивая каких-то мелких зверей в траве, принюхиваясь к миру, который отныне должен был стать их домом. Мир этот им не слишком нравился, тут оказалось много опасностей и слишком мало деревьев, а кроме того, непонятно было, что тут можно есть, а от чего следовало держаться подальше.


Рост послал им утешительный сигнал, мол, будут вам деревья, и попробовал подняться. Это вышло у него не очень грациозно.


— П-ра дви-ахать, Рост-люд, — сказал Шипирик по-русски. — Вот тол-к к'да?


Действительно, идти можно было в трех направлениях. К Боловску, к алюминиевому заводу, благо Гесиг высадил их почти с той стороны Олимпа, где нужно, видимо, заметил на горизонте город, или к крепости на перевале.


А Рост пощурился, посмотрел на солнышко, вгляделся вдаль, где этот самый завод должен был располагаться, оглянулся туда, где находился Боловск, и вдруг растянулся на траве, словно решил устроить тут привал. Даже свое ружье отложил.


— Не нужно никуда идти, — сказал он наконец. — Они сами скоро подойдут, целым отрядом.


Он лежал вытянувшись, прикрыв локтем глаза от солнца. Тело болело больше, чем он хотел бы в этом признаться. Пернатый его понял, присел рядом, скинул ремень с пушкой, покачал головой.


— Это хорошо, а то мешок тащить... — говорил он на своем едином, из которого только половина букв звучала правильно, и Рост усмехнулся. Слишком уж бегимлеси был рассудительным, даже в такой момент. — А когда они?..


До подхода высланного из алюминиевого завода отряда оставалось часа три, не больше. Те, кто должен был двинуться из перевальской крепости, должны были подъехать чуть позже, но на какой-то машине, которую сейчас активно готовили к бою, еще не зная, что боя не будет. Почему Рост знал это, он не понимал, да и не хотел сейчас в этом разбираться. Будет еще время...


До встречи с людьми, скорее всего знакомыми, едва ли не родными, оставалось часа четыре, и то если посланные на разведку будут не в меру осторожничать. Можно было подождать, они с Шипириком ждали больше трех лет. Но теперь с этим покончено. В этом Рост был уверен, вернее, знал наверняка. Их подберут еще до того, как выключится солнце.�