Николай Басов

Рождение гигантов

Большая, почти в три метра диаметром и слегка вытянутая сфера внушала сложные чувства. Иногда она казалась красивой, правильно оформленной, безупречной. А иногда вызывала дрожь, словно способна была из всех подряд выкачивать смелость, хотя ребята, которые ее разглядывали, почти сплошь были проверенными, по мнению Ростика, даже отчаянно смелыми.


Сонечка Пушкарева, на правах хозяйки, оставшись на Алюминиевом заводе кем-то вроде главного распорядителя, хотя и не получила назначение командовать всем этим скоплением построек, людей и нелюдей, а также неизвестно куда исчезнувших машин, как будто растаявших в воздухе, попыталась объяснить:


— Я полагаю, что это что-то новое, какой-то новый фактор, с которым мы прежде не сталкивались.


— Или новое проявление старого явления, которое мы уже знаем... Только объяснить не умеем, — добавил вполголоса Перегуда.


— Широв вызывали? — спросил Председатель Дондик, он выглядел донельзя усталым, даже глаза у него оставались полуприкрытыми.


— Вызывали, — бодренько доложил Пестель. — Они тоже ничего определенного сказать не смогли.


— А может... — Перегуда почему-то ежился даже в своем знаменитом, еще с Земли оставшемся, штатском пальто, сером и не слишком плотном, для Полдневья — в самый раз. — Нет, наверное, это чушь...


А ведь весна только-только перевалила за середину, иногда ночами в воздухе кружила обычная для Полдневья снежная крупа, которая куда чаще, чем хотелось бы, заменяла тут нормальный русский снег.


— Ты договаривай, — попросил его Пестель.


— А нельзя ли их попросить, чтобы они в своих книжках что-нибудь прочитали? У них же там целая библиотека, которой, — Перегуда повернулся к Дондику, — прошу это заметить особо, никто всерьез не занимался.


— Зачем так говоришь? — вступил в дискуссию Эдик Сурданян, некогда бывший главой человеческой колонии в Чужом городе, у Широв. Он стал каким-то коротким, но плотным, что часто бывает с мужчинами на Кавказе. Его акцент почти исчез, но иногда проявлялся, или Эдик им немного специально бравировал. — Занимались, многих мы туда возили, даже этих, прозрачных с мечами пробовали... Никто не способен это усвоить и привести в нормальное для размышления состояние.


— Да, — вздохнул Дондик, — один-два человека, какими бы они толковыми ни были, там не справятся. А обученного народа, чтобы всерьез эти таблички каталогизировать, просто понять, по какому принципу тамошняя библиотека организована, у нас, разумеется, не имеется. — Перегуда хмыкнул.


— Получается, что слишком много знаний — то же самое, что полное их отсутствие.


— Делали, что могли... — стал слегка кипятиться Эдик.


Но Перегуда и сам понял, что перегнул палку, поэтому примирительно похлопал его по плечу. Тогда Эдик успокоился. Рост еще раз посмотрел в сферу, которая лежала перед ними, до трети вросшая в крепчайший ширский литой камень, из которого были сделаны на Алюминиевом, казалось, все постройки.


На вид это была немного шероховатая, матово-серая поверхность, не слишком отличная от природных камней, временами в странных бороздках, как бы расписанная любителем орнаментов, временами слегка пупырчатая, как огурец. Там и сям через камень пробивались удивительные, явно металлические жилки, именно что живые стебли, а не арматура для крепости. И еще Ростик почувствовал, что под этой поверхностью происходит какой-то на удивление важный и сложный процесс. Он не брался его даже разгадывать, знал, что ему это не по силам.


Баяпошка неведомым образом поняла, о чем он думает, подошла ближе и попробовала что-то ему передать, то ли какую-то мысль, то ли просто свое ощущение. Но это сейчас мешало, к тому же Ростик не хотел, чтобы она стояла так близко. Лада, как будто он попросил ее вслух, тут же встала у другого его плеча, внутренне отталкивая Баяпошку. Спасибо, вздохнул Ростик, хотя лучше бы этого скрытого соперничества девчонок не было. Но тут уж он сам напортачил, приходилось терпеть.


С корабля, который стоял в Гринозере, так странно названном в честь Роста, он приволок с собой только Ромку и Ладу, но Баяпошка сама как-то появилась через пару дней, тоже прилетела, должно быть. Причем одна, без Квадратного, что было крайне неприятно Ростику, хотя, с другой стороны, и тут он поделать ничего не мог, отношения мужчины и женщины — тайна двоих, в которую прочим вход заказан.


Дондик вдруг осмотрелся, словно бы проснулся, и обратился к незнакомому Ростику пареньку с новенькими лейтенантскими погонами, который сопровождал Председателя в этой поездке и был кем-то более значимым, чем просто пилотом на начальственном антиграве. Незнакомый лейтенант поднял факел повыше, осветив дальнюю стену.


Помещение, где они находились, сразу стало огромным, более угрюмым, пожалуй, даже давящим.


— А что это такое? — Дондик не слишком определенно повел рукой над собой.


— Тут было убежище против возможного налета борыма, — пояснила Сонечка. — Тогда, если вспомнить, мы борым здорово переоценивали, вот и строили, как бомбоубежище. — Она вздохнула, вероятно, что-то личное пришло ей в голову при воспоминании о тех временах. — Потом, когда стало ясно, что борым в эти края почти не доходит, про него забыли. Иногда этот подвал использовали как склад, но тут много грунтовых вод, слишком сыро, техника ржавела, вот и забросили... Даже не заметили, как это выросло.


— Выросло или появилось? — спросил Пестель. — Если выросло, тогда следует полагать, что оно — живое.


— Оно — живое, — раздельно проговорил Рост.


— Еще соображения имеются? — Дондик уже внимательно смотрел на него.


— Не слишком разумные, Степан Кузьмич, вряд ли стоит...


— Тогда я прошу тебя как следует это дело расследовать. Сможешь?


— Нужно поездить... И не только тут посмотреть, но и на Вагоноремонтном побывать.


— Побывай. У тебя теперь антиграв с персональным пилотом имеется, — он с озорной усталостью поглядел на Ладу, разумеется, все понимая. — По времени я тебя не ограничиваю, только разберись, пожалуйста.


Антиграв Росту и вправду выделили, едва они добрались до Города, причем Лада добилась, чтобы на него тут же перевели и Микрала, которого ценила за способность понимать приказы и не слишком сердиться на нее, если она бывала не в духе. Вторым пилотом как бы сам собой сделался Ромка, вот только летал он еще даже не как ученик, а гораздо хуже. Но Лада утверждала, что научит его, и через полгода парня можно будет хоть в бой посылать.


— Мы не сумеем разобраться, пока это не проявится как следует, — сказал Ростик, понимая, что недоговаривает. Следовало бы пояснить, как оно может проявиться и что из этого выйдет... Вот только он сам этого не знал, а гадать просто так не хотелось, с начальством все-таки разговаривал. — Но я утверждаю, что для нас, людей, эта штука не опасна. Хотя, скорее всего, она очень мощная.


— Мне нужно, чтобы она не просто безопасной была, а чтобы мы ее контролировать умели.


— Вот про это — ничего пока не скажу, — решился на «приговор» Ростик. — Поживем — увидим.


— Не слишком ли легкомысленно, — спросил Перегуда, — ждать, пока оно проявится? Что, если потом спохватимся, а остановить его?..


— Другого все равно не дано, — проговорил Рост, и на том, как ни странно, обсуждение прекратилось.

* * *


Когда вся команда, освещаемая факелом неизвестного лейтенанта, выползла на свет, Дондик быстренько пробежался по заводу и уже через полчаса улетел в Боловск. Рост тем временем пил с Пестелем и Ладой чай, который им на удивление вкусно приготовила Сонечка. Еще тут был Микрал, бакумур-загребной-адьютант раздобыл где-то мелких сушеных рыбок, кажется, выловленных местными волосатиками из ближайшей речки, но к ним никто, кроме него, не притрагивался. Зато он-то жевал их горстями, с головками и хвостами.


— Не чавкай, — сердито бросила Лада. Микрал послушался, стал жевать потише, поглядывая на нее своими здоровенными глазищами, прикрытыми дневной мутноватой пленочкой, на всякий случай поигрывая высокими и острыми, как у овчарки, ушами, которые то поднимались у него на затылке, то опускались. А может, он дергал ими от наслаждения, ну, любил он покушать, что тут поделаешь?


— А этот парень, который возит Председателя?.. — неопределенно спросил Рост.


— Лешка Костыльков, — пояснил Пестель. Поправил очки. — Он служит кем-то вроде адьютанта при Дондике. Тот ведь теперь армией сам занимается, никому больше не доверяет, а одному все это волочь — не всегда получается.


— И аглорами командует? — поинтересовалась Лада.


— Нет, с невидимками никто общего языка найти не может. Они Председателю недоступны, — отозвалась Сонечка.


— А тогда — хрен ли в этой армии? — благодушно спросила Лада.


Пестель пожал плечами. Лада повернулась к Росту.


— Ты на самом деле хочешь смотаться в Боловск? А то мне неплохо бы профилактику нашему антиграву устроить, он же тысячу лет, почитай, на складе валялся, его и не осматривал никто. А стоило... В общем, многое нужно, чтобы он не поломался где-нибудь над Водным миром.


Ростик кивнул, и удовлетворенная Лада потопала готовить машину к отлету. На этот раз почти с энтузиазмом. Рост подумал и спросил:


— Чего Председатель такой квелый?


— У него что-то разладилось с девицей. Он ухаживает, даже окучивает ее, образно говоря, а она... Не в порядке наш глава, далеко не в порядке.


— И у этого тоже с девицами? — искренне удивился Ростик.


— Что значит — тоже? А еще у кого? — Подумав, Пестель вдруг пустился в объяснения, согласно собственной версии. Ростик и забыл такую вот особенность у друга. — Когда мало мужиков осталось, мы на все девчоночьи перипетии смотрели сквозь пальцы. Оно и понятно, это согласуется с природой. Мужики, с точки зрения общества — менее ценный материал, потому что для восстановления популяции достаточно совсем немного... этих самых мужиков. И упустили момент, когда... Да, кажется, это называется точкой возврата, когда еще можно было бы восстановить привычные морально-брачные обычаи. И вот наши, так сказать, феминистки, которым, в общем, маловато досталось внимания и мужской энергии, пустились...


— Девицы всегда отказывали тем, кого не слишком уважают, или не любят, или когда просто имеется более знакомый и удобный вариант, — сказала Сонечка.


Рост вздохнул и отпил чаю.


— Да, пожалуй, они всегда нацелены на удобность партнера или мужа для себя... Хотя, нет, им нужен комфорт для всей семьи разом.


— В случае с Председателем это не сработало.


Росту даже не захотелось узнавать, что это за тетка такая, как ее зовут и знает ли Ростик ее лично. Скучная это была материя. И малозначимая. К тому же они и так ни с того ни с сего насплетничали больше желаемого. Не любил Ростик такие вот пересуды.


— Джордж, ты покажешь мне то место, откуда арматура из разрушенных пятиэтажек исчезла?


— Сегодня? — Получив утвердительный кивок, Пестель оживился. — Могу показать. Мы несколько кусков на исследования даже в Универ сволокли... Только, знаешь, мы и лабораторными средствами ничего нового не выяснили. Представь себе, вот была арматурная сталь впечатана в панели наших пятиэтажек, а потом... Растаяла. Словно бы ее кто-то очень аккуратно растворил. Следы ребристости арматурин остались, даже следы проволоки, которой строители их связывали, чтобы сваривать, тоже наблюдаются. Но и проволока эта, и, представь себе, ржавчина — все исчезло. — Он помолчал. — Испарилось без следа. Было — и нету ничего, только пустоты в цементе с отпечатками.


Ростик почему-то сразу представил себе эту картину. Наверное, потому, что Пестель так здорово и точно заметил исчезновение ржавчины, которая, что ни говори, а тоже состоит из металла.


— А в целых пятиэтажках?


— Кто же теперь, когда нет ни воды, ни электричества останется жить в этих доминах? Там упаришься только воду носить на этажи.


— Они все покинуты?


— К сожалению, брат, места для проживания хватает. — Пестель сокрушенно покачал головой. — Слишком много народу погибло в первые годы, слишком мало нас осталось.


Ростик отставил кружку, поднялся.


— Значит, покажешь.


— Ну, вообще-то, я собирался еще в Лагерь пурпурных заскочить, полюбоваться, как они на свой манер наладили выпуск молдвуна, но теперь... Как-нибудь в другой раз. У вас место для меня в гравилете найдется? А то я тут засиделся с тобой, и наши все уже уплыли.


— О чем речь?

* * *


Они нашли Ладу, которая, нахмурив брови, совершенно по-шоферски пинала сапогом по одному блину выделенной ей летающей лодочки. Микрал стоял рядом и ждал, когда его попросят сделать то же самое, только размашистей и сильнее.


— Ага, — буркнула Лада, в последнее время она часто бывала не в духе, в ней даже какая-то беспричинная грубость проскальзывала, — явились. Котел кочегарить?


Сверху, из какой-то надстройки на стене вокруг завода, сбежал Ромка с Фремом. Они неслись, как мальчишки, которые играют в футбол, но даже не запыхались при этом. Ромка спросил:


— Я нужен?


— Он тебе на аэродроме нужен, для твоей профилактики?


— Пускай здесь послужит, — отозвалась Лада, не оборачиваясь, — у Сонечки, почитай, и служивых не осталось, как только управляется, бедняга.


Вылетели минут через десять. Рост с сожалением подумал было, что так и не узнал, какие новости о Лагере способна ему сообщить Сонечка, которая в силу близости к постоянному месту обитания пленных пурпурных должна была знать о них больше всех, кроме, может быть, постоянно обитающих в этом самом Лагере стражников, которые давно, наверное, уже превратились просто в наблюдателей, не вмешивающихся в жизнь малопонятных и не склонных к лишним контактам с людьми губисков.


Потому, кажется, и не стал настаивать, чтобы Лада подождала его для этого разговора с Пушкаревой.


Лада по неизвестной причине продолжала злиться. Рост ее не слишком понимал, и, может быть, зря. Что-то такое с ней происходило, причем это касалось и его, не слишком сильно, не радикально, но все-таки... Он размышлял о том, что, возможно, это ошибка, но почему-то решил, что на эту ошибку Лада каким-то образом рассчитывает... Или надеется, что Ростик не станет ее слишком уж внимательно читать.


— Ты остановиться в городе где думаешь? — спросил Пестель, который своей нескладной и еще более худой, чем в юношеские годы, фигурой устроился сразу за креслами пилотов, в пушечной башенке.


— Как это? — удивился Ростик. — Дома, конечно.


— Не повезло тебе, — оповестил Жорка. — Таисия Васильевна опять укатила к своим любезным лошадям. У них сейчас сезон спаривания в полном разгаре.


— Жалко, — откровенно признался Ростик. — Я маму уже больше года не видел.


— Машину починю, — вдруг «снизошла» Лада, — и смотаемся на пару часов. Для наших забот — невелика потеря.


Ростик хотел было ответить, что два часа — это не то, чего он хочет. Что ему важно поймать маму, когда она наливает ему чай с вишневым вареньем, или даже вовсе приготовила бы вишневый компот, пусть и из сушеных ягод, и чтобы она была спокойной, милой, расслабленной, в знакомом с детства халате и шерстяных вязаных носках, в которых давала своим ногам отдохнуть. Но так ничего и не сказал.


— Лихо ты гонишь, — похвалил Ладу Пестель. — Я так уже не могу.


— Если ты уравновесишь машину, отправившись в трюм, тогда еще быстрее пойдем, — отозвалась пилотша.


— Ты чего такая? — поинтересовался Ростик.


И вдруг она... В общем, у нее произошел какой-то всплеск, да так, что у Роста в прямом смысле слегка поплыла голова. Оказывается, Лада уже давно хотела его, хотела близости и любви, мечтала о ласке и страсти... А он почему-то этого не замечал или сознательно отгородился... И вот теперь, когда они летели в Боловск, где у Ладки кто-то был на примете, она боялась, что не выдержит, что... изменит ему в самом простом значении этого слова. Ну не привыкла она к воздержанию или была слишком уж сильной и накачанной физически девицей, не могла с собой не считаться.


Любила Ростика так, что у нее даже тепло вдоль позвоночника разливалось, когда она о нем думала или просто видела неподалеку... И боялась, что не сумеет сдержаться.


«Эх, девушка, — грустно подумал Ростик, и понял, что он от этого своего нечаянного открытия еще больше от нее отдаляется, — отпустить бы тебя, как птичку, но разве ты уйдешь? Так и будешь мучаться, плохо про себя думать, про меня тоже, и если не сумеешь держать себя в руках, только хуже все станет».


Он так задумался, что даже не понял, о чем она его спрашивала.


— Что?


— Может, не будем пока к аэродрому рулить? Я туда и завтра смотаюсь, профилактика — это не слишком сложно... А если что-то не будет получаться, возьму другую лодочку, не хуже этой. Даже еще лучше может обернуться, эта как-то нос по-дурацки опускает, что-то у нее с передними блинами.


— Ты к тому, что хочешь сесть перед его домом и побездельничать? — спросил Пестель.


— Ванну я хочу, причем настоящую, с мылом, и чтобы он мне горячую воду подливал, когда она остынет.


Ростик хмыкнул, что касается того неизвестного «на примете», то она себя победила, как привыкла побеждать всегда, как все люди здесь, в Полдневье, научились справляться с собой.

* * *


Город вывалился на них довольно неожиданно, Рост и забыл, что он стоял на небольшой возвышенности и потому в плоском мире Полдневья бывал виден издалека, но выпрыгивал, как из засады — весь и сразу, видный до отдаленных домишек, особенно с высоты. Рост посмотрел на Острохатки, показавшиеся ему странно разросшимися, на Бобыри, бывшие некогда простым хутором, а теперь потихоньку жиреющей пристройкой к заводу, и повернулся к Пестелю.


— Город разрастается.


— Нет, просто почему-то строить стали шире, с огородами, с участками не только для цветов или огурчиков. Теперь чуть не каждый собственную латифундию пытается устроить.


— Жрать хочется, вот и строят, — уронила Лада. — Это вы, служивые, о таких мелочах не думаете, а люди, почитай, не каждую весну, когда запасы кончаются, едят досыта.


— Мы-то — служивые, а ты кто? — съязвил Пестель.


Лада хмуро посмотрела на него, изогнув лебединую и не слишком чистую шею, потом нехотя отозвалась:


— А я, может, тоже о своем хозяйстве мечтаю.


— Давай, хозяйка, — приказал Ростик, — вон к тем развалинам. Домой позже полетим.


Он указал на почти уже не возвышающиеся среди каких-то рытвин груды мусора, бывшие некогда хрущевками, в стороне от красивого, издалека даже щегольского строения, в котором обитали Шир Гошоды, который эти полурастения-полулюди и выстроили в их городе как базу своей Боловской колонии.


Они приземлились. Лада сумела между рытвин и остатков стен найти едва заметную площадочку, покрытую лишь подтаявшим снежком и грязью. Рост с охотой выпрыгнул из машины. Почему-то сидеть рядом с женщиной, когда она так явственно обдавала его жаром своих мыслей и полуподавленных желаний, было трудновато.


За ним следом, с меньшей ловкостью, из невысокого антиграва выполз, пригибаясь, Пестель. А ведь когда-то он входил в волейбольную сборную города, вспомнил Ростик, и уж в чем-чем, а в неуклюжести замечен не бывал.


— Где будем смотреть? — спросил он.


— Какая разница?.. Вот плиты сломаны, — указал Пестель на обломки в полусотне шагов от места их посадки. — Там все видно.


Лада тоже спустилась за землю, удерживая полетный шлем в руке. Ее волосы стали какими-то слишком длинными... для нормального служаки.


Пестель вдруг убежал вперед, видимо, хотел найти наиболее доказательный скол бетонных плит. Ростик негромко проговорил:


— Лад, а воды я тебе подолью сколько угодно. Мама наших домашних бакумуров в ежовых рукавицах держит, они дров не пожалеют, все устроят в лучшем виде.


— Почувствовал, чертяка, — с чувством проговорила девушка. — Вот за это я тебя и боюсь, Гринев.


Пестель выскочил из-за соседней, боком стоящей плиты в мелких керамических квадратиках и взмахнул рукой:


— Рост, сюда, тут почти показательный скол имеется.


Ростик подошел, посмотрел, но особенно разглядывать было нечего — Пестель и так все описал исчерпывающим образом. Рост попялился на сломанную плиту, собрался... Ну, дырки у расколовшейся поперек панели, вторая ее часть упала и лежала теперь на метр ниже. Но потому и отвалилась, что в сколе, прямо по его середине однообразно и ровненько шли пустые, круглые, как от больших пуль, отверстия. И следов ржавчины вокруг них действительно не было.


— Что думаешь? — спросил Пестель.


И вдруг, словно бы наваждение, наведенное на него страстной Ладой, накатило снова. Рост понял, что ощущает... Он повернулся чуть не на каблуках, и посмотрел назад, туда, где они были только сегодня днем, откуда прилетели. В сторону Олимпа, который за туманной изморозью был отсюда не виден, хотя в ясную погоду летом его отлично можно было разглядеть.


— Ты чего? — спросила Лада, она обеспокоилась, у нее даже рука дернулась к поясу, где висел ее пистолет.


— На нас кто-то смотрит, — проговорил Ростик, не слишком понимая, что его слова могут значить.


— Откуда? — не разобрался Пестель. Тоже оглянулся, но смотрел на развалины, искал среди них хотя бы намек на настоящую опасность.


— С Олимпа, — упавшим до шепота голосом добавил Рост. — Эх, зря мы оттуда улетели. Главное — там.


— До Олимпа — почти три сотни километров, а если считать до вершины, тогда больше. — Лада призывала его к здравомыслию.


Ростик повернулся, чтобы лишить Пестеля возможного отказа, даже взял его за пуговицу бушлата, и спросил:


— Жорка, ты можешь нам раздобыть дыхательные аппараты, чтобы взобраться на Олимп?


— Акваланги подойдут? — спросил Пестель, хотя в его глазах определенно читался испуг, он почему-то не понимал, чего хочет Ростик.


— Не знаю, что подойдет, просто хочется иметь баллон с воздухом, чтобы можно было подняться туда и... Не знаю, но что-то мы там должны найти.


— Акваланги раздобыть несложно, — признал, наконец, Пестель, хотя по-прежнему мало что понимал. — Мы почти с десяток штук изготовили. А воздушный насос можно на заводе позаимствовать, там даже небольшие такие есть, для твоих... экспериментов в самый раз будут, их несложно в трюме антиграва закрепить.


Рост облегченно вздохнул, посмотрел на Ладу.


Она тоже мало что понимала, но привыкла Ростику доверять. И кроме того, она догадывалась, Рост приступил к действию. Новая ситуация получила свое развитие.


Ким мял Ростиковы бока и плечи так долго, что Лада даже решила вмешаться. И не без успеха, силушки ей было не занимать, уж в этом кто-кто, а Ростик убеждался не раз.


Впрочем, последнее время ему становилось все понятнее, что не он один. Но после того как Лада почти неделю прожила в его доме, он решил отгонять эти мысли. Не то чтобы в любовных делах он был фаталистом или... пацифистом, просто он все чаще подмечал за собой элемент стоицизма, когда перенести какую-либо неприятность было проще, чем разгонять нервы и усложнять ситуацию — прежде всего для самого себя.


— Ну, ты... — от волнения Ким, казалось, не находил слов. — Ты же... Вот наконец.


Что он хотел этим сказать, было понятно Ростику и немного Пестелю. А вот Лада слегка перепугалась, только виду не подавала. Зато, когда они уселись на бережку холодного ручья, который даже под весенним солнышком стекал с Олимпа пополам со снегом, Ким решил удариться в воспоминания.


— Все как встарь, — он счастливо оглядел Пестеля. — Когда мы втроем... Нет, вчетвером, с Антоном...


— Там еще много кого было, — высказался и Ростик. Он и корил себя за внешнюю холодность, и в то же время знал — того, как он смотрит на Кима, достаточно, чтобы друг не заподозрил его в черствости.


— Я про тебя много наслышан в последнее время, — оповестил Ким. — Такое впечатление, что только о тебе и говорят.


— Может, ты только о нем и слушаешь басни всякие? — спросила Лада подозрительно.


— Ничего себе — басни! Да у нас половина народу мечтает к тебе устроиться как-нибудь. Я по десятку рапортов в неделю получаю с просьбой перевестись в твою команду.


— Врешь, — уронила Лада. И тут же вгляделась в Ростика, не переборщила ли она.


— Тем не менее факт в том, что все полагают: только у тебя настоящие дела и творятся. — Ким махнул рукой, словно отрицал весь мир, который лежал под ними и был неплохо виден в этот ранний весенний денек с высоты Олимпа. — А остальное... Рутина, брат.


— На этот раз ничего рутинного я тебе предложить не могу, — смеясь глазами, оповестил Ростик. — Даже наоборот, будем, если все удастся, первой командой, которая заберется на верхушку Олимпа. Покорим его, так сказать.


— Неплохо, — кивнул Пестель.


— Ребята, — Ростик попытался стать серьезным, хотя рядом с Кимом в таком вот настроении это было непросто. — Давайте поймем главное — задача не из легких, как бы к этому ни относилась... молва, или начальство, или мы сами тут, внизу. — Он собрался, ребята немного притихли. Даже Микрал, который стоял рядом с загребным летающей лодки, на которой Ким с Пестелем приволокли, наконец, акваланги, здоровенный п'ток по имени Черак, поднял свои уши, чтобы не пропустить ни одного начальственного слова.


— Нам нужно обшарить практически весь этот склон Олимпа, причем, возможно, искать придется тщательно, не исключено, что не столько летать, сколько ползать над самой поверхностью.


— Что ищем? — спросил Ким.


— Не знаю. Что-то, что сразу должно броситься в глаза.


Ростик посмотрел на склоны Олимпа, покатыми волнами уходящие вверх, в серое Полдневное небо. Но уже через несколько десятков метров недоступные, потому что в Полдневье слой воздуха, которым можно было дышать, составлял над разными участками от четырехсот до пятисот метров. А они сейчас находились на высоте прилично за триста метров, может быть, даже приближались к четыремстам. Дышать тут уже было нелегко.

* * *


За те два дня, которые Ростик, Лада и Микрал провели у подножия Олимпа, изучая его склоны в бинокль, они немного привыкли к этой разреженности, уже меньше кружилась голова, меньше шумело в ушах, но все равно ощущение удушья не проходило, особенно во время сна. Лучше всех недостаток воздуха переносила Лада, привыкла, наверное, летая в поднебесье. Хуже всего приходилось Микралу, ему, вероятно, требовалось много кислорода для его большого и мускулистого тела.


— Вы сколько аппаратов привезли?


— Три, зато баллонов — четыре. И еще, конечно, как и обещано было, сумели выпросить у Поликарпа компрессор, чтобы набивать баллоны воздухом.


— Тогда так. Летать будем со сменными пилотами, на это отряжаю Кима и Ладу. Я буду ходить вторым номером, все-таки когда-то я умел искать то, чего никто прежде не видел. И даже находил кое-что. — Ким снова улыбнулся, отчего его корейские глаза стали уже, чем обычно. — Загребному придется давать два баллона, у него будет самая трудная работенка. Если они не сумеют тут справиться, придется их тоже сменять... — Рост задумался. — А впрочем, как я слышал, строение челюстей у бакумуров другое, чем у нас, для них наши загубники не подходят.


— Ничего страшного, — высказался Пестель. — Будет слегка подтравливать, но два баллона справятся.


— Все равно, объясните своим ребятам, чтобы они, если им станет нехорошо, стучали чем-нибудь в котел, мы услышим и поможем. Да и проверять давление в их аппаратах придется каждые минут десять, не реже.


— Чего ты так? — спросила Лада.


— Если мы грохнемся там, на Олимпе, вытаскивать нас будет некому. Дыхалок для второй, спасательной экспедиции у нас не имеется.


— С десяток минут можно работать на разреженном воздухе, — высказался Ким.


— А ты найдешь нас за десять минут, если мы серьезно разобьемся? — спросил в упор Пестель.


— Нужно маршруты полетов оговаривать, — предложила Лада.


— В том-то и дело, что оговаривать их не удастся. Заранее можно будет только начало обследований определить, — объяснил Ростик, — а потом... Как поведет чутье.


— Понятно. Только тогда, Рост, ты уж сам моему Чераку все это объясни, а то я по-ихнему не очень, хуже, чем он по-русски. — Ким озорно блеснул зубами. — Могу, конечно, по-корейски, но что-то мне подсказывает, это не поможет.


Загребного, который прилетел с Кимом и Пестелем, Ростик неожиданно вспомнил, он был с ними в походе, и его, кажется, очень рекомендовал Манауш, когда пилотов и загребных стало недоставать. Вернее, конечно, не хватало людей, они выматывались раньше, чем было нужно. Вот и привлекли к полетам пурпурных с малознакомыми волосатиками, к счастью, каких-либо эксцессов это не повлекло.


— Ким, а как этот Черак к тебе попал?


— Стали тренировать экипажи для крейсеров, чтобы воевать с пауками на южном берегу, и он мне так понравился, что... использовал, так сказать, служебные полномочия и ответственное положение командира летного отряда, — он снова улыбнулся. — Толковый парень, только русский учить не хочет, больше по-пурпурному балаболит.


— Как так? — не понял Ростик.


— Ну, за последние пару недель, что ты оставил корабль на юге, в Город много народу перетащили. Даже Василису твою, чтобы она пурпурным и волосатым переводила, что нужно.


— Она теперь на аэродроме? — спросил Ростик. Лада вытянула шею, чтобы получше слышать.


А Ростик тут же подумал, только не о Василисе и не о реакции Лады, а о том, что это объясняет, как в Боловск вернулась Баяпошка.


— У нас, — ничего не приметил Ким. — Девушка — загляденье. Говорит, что с тобой работала... Не понимаю, как ты такую красавицу упустил?


— Он не упустил, — буркнула Лада.


Ким вперился в нее, потом широко ухмыльнулся.


— Понятно... Я не знал, виноват. — Помедлил, снова оглянулся на Ладу. — Она, кстати сказать, больше всех рапортов подает, чтобы снова к тебе перевестись. Но без нее нам будет почти невозможно как-то объясняться, вот я и не разрешил.


— Правильно, — отрезала Лада. — И больше ничего не желаю слышать об аэродроме и летном отряде Боловска.


А ведь она, наверное, знала это, решил про себя Ростик, когда машину приводила в порядок, не могла не узнать... Но ведь ни словом не обмолвилась, когда вечерами приходила усталая на Октябрьскую.


А в походе бывало, купались с Василисой в одной ванной, вспомнил Ростик. Теперь же... Что-то девицы не слишком долго дружат, если у них не складывается на личном фронте. Или наоборот, дружат, если только оказываются в одинаковом положении.


— Сколько можно продержаться на баллонах? — спросил Рост.


— До часу. Но при желании можно их немного экономить, и тогда получится час с небольшим.


— Вот это «небольшое» придется тратить на возвращение, — пояснил Ким, тем самым поддержав мнение Пестеля. — Или даже спускаться оттуда, — он впервые за весь разговор посмотрел на Олимп, оценивая его, даже глаза сузил, чтобы снег на его вершине не слепил, — чуть раньше, чтобы до лагеря добираться без помех.


Примерно так Ростик и рассчитывал, когда обдумывал эту операцию.


— А сколько времени потребуется, чтобы накачать четыре баллона?


— Думаю, часа три-четыре, — снова высказался Пестель, видимо, он лучше знал эти аппараты. — Компрессор ручной, не очень производительный.


— Что же получается, — Ким рассудительно наклонил голову набок, рассчитывая, — всего три ходки в день будем успевать? Маловато, эдак мы тут на неделю застрянем... Если Рост, конечно, все сразу не определит.


— Все-таки что мы ищем? — спросила Лада. — Рост, у тебя хоть гипотезы какие-нибудь есть, что к нам прибилось?


— Скорее всего, — Ростик постарался выбирать слова, — это зерно, которое мне дал в свое время Нуакола. Может быть, даже не само, но нечто, что с ним связано, что могло из него вырасти. Я в этом почти уверен... Потому что больше тут нечему быть.


— Стоп, ты приволок эту штуку лет пять назад и писал в своей книжке, что она — железная.


— Металлическая, — поправил Пестеля Ким.


— К тому же, я думаю, что всякие исчезновения металла в Боловске совсем не обязательно увязаны с зерном, которое тебе подарили в металлолабиринте, — высказалась и Лада. — Вот скажи, почему ты решил, что искать нужно тут?


— Не знаю, — не объяснять же им, подумал Ростик, как на меня с Олимпа кто-то смотрит. Пожалуй, в психушку определят, если у нас имеется что-то подходящее.


— Если это то самое зерно, как ты написал, тогда все просто, — Ким слегка просиял, — ты определишь место, где его выложил тогда, мы туда отправимся...


— Я не могу отыскать это место через пять лет, — терпеливо пояснил Ростик. — К тому же, если зерно дотянулось до Боловска, и как сказывают некоторые, даже до Одессы, которая более чем в полутысячи километров отсюда, тогда... Бесполезно искать именно то место, где я его... выложил, как ты выражаешься. Оно уже оттуда переехало куда-нибудь еще.


— Как это — «переехало»?


— Откуда же я знаю? Оно способно высасывать металл из бетонных разваленных коробок, оно ворует его с площадок складирования на Вагоноремонтном, оно растворило динамомашины на Алюминиевом, каким-то образом пожирает корабли у Одесского берега... Это самое зернышко, если это оно, что еще не доказано, не привязано к одному месту. — Рост, как и Ким перед этим, посмотрел на Олимп, хотя все глаза уже проглядел, изучая его покатости. — И обладает самыми невообразимыми свойствами.


— Ты вот что скажи, — Ким, кажется, впервые после встречи посерьезнел, — оно — враг?


— Вот этого я бы не сказал, — решительно отозвался Ростик. — Оно... Как бы это выразить?.. Оно — скорее союзник, но такой, у которого есть своя воля, свои задачи и своя манера поведения. То есть метод решения этих самых собственных задач. — Он хлопнул в ладоши, словно ставил точку после всех разговоров. — Хватит, давайте приниматься за дело.


— А мы готовы, — улыбнулся Ким. — Баллоны заполнены, машина на ходу. Кто первым полетит?

* * *


Вылетели втроем — Ким, Рост и Черак. Поднимались медленно, Черак крутил котел довольно скверно, часто пропускал лунки, куда полагалось бы вкладывать топливные таблетки, это Ким сообщил Ростику, на миг оторвав загубник от своей пасти. Как он это чувствовал, оставалось для Ростика загадкой, он бы не то что пропущенные лунки на экваторе котла, он бы даже неработающий блин антиграва не почувствовал — не та у него была техника полетов.


Но с Чераком скоро наладилось, видимо, он отрегулировал поступление воздуха в свои легкие, в общем, как-то приноровился, и тогда тяга сразу возросла. Рост снова, как обычно тут на высоте, в разреженном воздухе, почувствовал покалывание в висках и ушах, сморгнул, возвращая требуемую зоркость глазам, и...


И тогда понял, что нужно не смотреть по сторонам, а сосредоточиться. И как это было на Вагосе, найти наиболее горячий, или светящийся перед внутренним взором, кусок территории, которая расстилалась под ними. Он так и сделал. Ким что-то прорычал при этом, но звучало это не страшно, разреженность была такой, что его голос показался слабым.


Сознание Ростика поплыло, отвлекаясь от этого мира, смещаясь в то состояние, когда он лучше представлял себе мир мысленно, чем видел его, со всеми этими камнями под лодкой, складками Олимпа, заглаженными снегом, хотя и снега тут было уже немного, вернее, он лежал слишком тонким слоем, напоминая скорее ледовую чешую, чем полновесный ледник... Впрочем, лед все равно здорово прятал под собой то, что Ростик пытался найти.


Он уже давно заметил, что вода, пусть и замороженная, очень серьезная преграда для его ментального зрения, она обладала слишком большой емкостью, как электрический конденсатор, поглощала практически любое внимание, как бы его ни удавалось собрать в пук. И требовалось приложить массу усилий, чтобы пробить ее... Вернее, лед в данном случае.


То место, где Ростик приблизительно сбросил зерно Нуаколы, он, кажется, определил. Располагалось оно от их нынешней стоянки чуть не в пятидесяти километрах восточнее, до него лететь было бы лучше, обходя склоны ниже, так, чтобы не использовать акваланги прежде времени, поэтому исследовать эту точку Рост решил позже. Теперь же дышать из баллонов они начали сразу. Как бы там ни было, а следовало испробовать эту технологию, определить ее пригодность, выявить ее необходимость и, разумеется, найти слабые стороны. То, что эта технология могла оказаться ненадежной, не давало Росту покоя.


Ким оторвал от лица загубник.


— Ты же почти не смотришь вниз.


— Знаю, — Рост даже не открыл глаза.


— Тогда чего мы высматриваем?


— Чуть правее, то есть западнее и, если можно, повыше, — попросил Ростик.


Ким больше ничего говорить не стал, кажется, сделал так, как его просили.


Наверное, мы поднялись уже метров на семьсот, решил Ростик. И снова попробовал просканировать как можно более широкий участок под ними и немного впереди, потому что до настоящих возвышенностей Олимпа было еще неблизко.


А ведь мы за один час, если будем ходить с такой скоростью, до верхушки не доберемся, подумал он. Или доберемся? Если попросить поднажать... Нет, тогда я не смогу правильно оценивать местность.


Да, лед мешал гораздо больше, чем хотелось бы. Но все-таки, решил Ростик, на этих склонах ничего не выросло. Нет тут никаких новообразований. В принципе, можно возвращаться.


— Ким, идем назад, но попытайся спускаться другим маршрутом, чтобы я...


— Мог бы этого не говорить, командир ты... лапотный.


— А вот этого мог бы не добавлять ты, — хмыкнул Ростик. — Сам знаю.


Антиграв плавно развернулся, земля поплыла немного вниз и вбок. И без того эти склоны, висящие перед ними, как стены, сбивали ориентировку по горизонту, а еще Ким, оказывается, научился летать с виражами, почти как самолет, когда одно крыло выше другого. Прежде он летал, словно воду в блюдце возил.


— Ты чего так?


— Я думал, тебе понравится. — Через пару глотков воздуха из мундштука: — Это новая техника, ее нам пурпурные недавно показали.


Ростик сходил назад, к Чераку, тот чувствовал себя неплохо. Утомления видно не было, он даже показал большой палец, как делали люди, когда объясняли, что все в порядке. Рост проверил давление в его баллонах. Воздуха волосатик расходовал куда больше, чем люди, но для полета назад его должно было хватить. Рост вернулся в кресло второго пилота.


— Черак, кажется, кайфует, сделал подачу воздуха больше, чем следовало бы.


— Ему нужно, — отозвался Ким.


Все равно, подумал Ростик, стоит выяснить у Пестеля, биолога нашего, гипервентиляция — это позволительно или все-таки нет?


Когда добрались до временного лагеря под Олимпом, который они организовывали с Ладой, она тут же приставила Микрала крутить ручку компрессора, а сама стала выяснять с Кимом подробности полетной техники над Олимпом. Тот пустился объяснять что-то специфическое, подбрасывая веточки в костер. Но Ростик его не слушал, у него по-прежнему кружилась голова, и он знал, что если быстро не найдет то, что они тут искали, будет худо. Потому что долго он не продержится. Это место выматывало его куда быстрее и основательнее, чем это происходило на равнинах Вагоса, чем над лесами дваров, быстрее даже, чем в междулесье.


А подменять-то, подумалось ему, придется не пилотов и загребных, а меня... И с этой идеей, так и не успев ее оценить, он неожиданно уснул. Хотя ему казалось, что он слышит все, что Ким рекомендовал Ладе.


Как Ростик ни старался, а три вылета в день оказались для него чрезмерной нагрузкой. Он даже ругать себя пытался, но не помогло. Два раза — один до обеда и еще разок — после, и на этом все. Пространство перед ним казалось даже не враждебным, а каким-то непробиваемым, вот он, пытаясь преодолеть эту преграду, и истощался.


На четвертый день, вернувшись с Ладой из полета, он выслушал нелестный комментарий Пестеля, который тоже попытался его пришпорить. Но тут уж за него заступилась Лада. А потом, когда обсуждение несколько стихло, неожиданно включился Ким. И он-то высказал совершенно парадоксальную идею:


— Вы не понимаете, ребята. Он не просто так... телепатит. Он что-то изучает, что, кажется, оказалось ему... В общем, никто, даже аймихо, этого с ходу не поймут.


— Их тоже следует подключить, — буркнул Пестель. — Тогда быстрее получится.


— Они все как один отказались, — напомнил Ким.


— Вообще-то, их можно было бы и подстегнуть, — высказалась Лада. Она всегда не очень хорошо реагировала в тех случаях, когда Рост приходил в состояние, близкое к полному безволию, когда впадал в черную меланхолию, или депрессию, как называла это мама.


— Но ведь невозможно допустить, чтобы ценное исследование зависело от... настроений одного человека.


— Не от настроений, как ты изволил выразиться, — Ким сделался велеречивым, — а от его возможностей. Ты что же, в самом деле считаешь, что он — волынит?


— Я просто не знаю, как это квалифицировать, — признался, наконец, Пестель.


— Хватит, — приказал Ростик, — взялись помогать, значит, помогайте, а не деритесь. Не то, к чертовой матери, всех отошлю в город... И выступайте перед начальством, как хотите. Сам разберусь, с Ладой.


— Вот это да, — восхитился Ким, хотел что-то добавить, но смолчал.


На следующий день, чуть притихших и немного более исполнительных загребных Рост заставил передохнуть. Не потому, что хотел сам восстановиться, и не для того, чтобы подчеркнуть собственное исключительно командное положение, просто вдруг понял — он что-то знает. И пришла пора, когда следовало предоставить возможность этому выдвинуться в участок мозга, где его можно было рассмотреть подробно. Он просто давал всплыть этим мыслям и знаниям в контролируемую, внятную часть сознания.


Трюк оказался удачным. День отдыха, хотя никто, кроме Ростика, в нем и не нуждался, прошел достаточно спокойно. Даже обычные споры велись умиротворенно, никто не хотел обострять отношений. А через ночь Ростик...

* * *


— Значит, так, полетим все вместе, снимаемся, по сути, с этого лагеря, и переходим в новый, из которого будет ближе...


— К чему? — поинтересовался Пестель.


— Думаю, еще до вечера сам увидишь.


Почему Ростик вдруг сделался таким уверенным, он и сам не знал, но такое с ним уже бывало, и он привык этому чувству доверять, может быть, потому что оно редко подводило.


К тому же он, кажется, понял, какую совершал ошибку. Он смотрел... не так, как полагалось. Он попытался объяснить это Ладе, когда они вылетели в первый, дообеденный полет.


— Понимаешь, я разглядывал что-то, что скрыто, кажется, всей тушей Олимпа. Слишком глубоко, слишком обще... И надрывался, определяя детали. Так нельзя, нужно найти главное... Опять не то, нужно отыскать внешние проявления того, что мы способны определить.


— Не понимаю, — мотнула головой Лада. Дальнейшие разговоры стали затруднительными из-за дыхательных трубок. Ростик на этот раз довольно уверенно показал направление, и оно выходило сложным. Их путь наверх проходил, казалось, как обычная наземная дорога, по расселинам, через невысокие, но острые ребра, которые образовались с восточной стороны горы, примерно из того каньона, который переходил в Перевальский проход через Олимпийский хребет.


— Выше? — спросила Лада, когда они забрались уже, кажется, метров на восемьсот или даже больше.


Рост кивнул. Он не хотел тратить дыхание и свою сосредоточенность на слова. Он ждал, что вот-вот... И наконец это открылось.

* * *


Это была довольно большая, в несколько километров, горная терраса, почти ровная, обращенная к солнцу чуть не всей своей плоскостью. И даже Лада сразу заметила, что под внешне невыразительным, как и все с этой стороны горы, ровным участком находится нечто неожиданное. Она пригляделась, потом повернула голову к Росту.


— Почему-то плато чернеется.


Рост снова кивнул и рукой показал, чтобы она снижалась. Но Лада и сама шла очень низко, от непонимания она скроила странную физиономию. Ростик вынужден был вытащить загубник.


— Садись, но будь готова удирать.


Лада послушно задвигала педалями, уменьшая тягу на антигравитационных блинах, потом дернула рычагами, и они, спустившись совсем низко, повисев на одном месте, нежно, — как обычно Лада не садилась никогда, — приземлились. Рост быстро, потому что времени было мало, вскочил, пробежался до люка, выполз из машины, когда волны антигравитации еще обжигали ноги даже через плотную ткань и кирзовые сапоги с тонкой байковой подкладкой для тепла.


Он отошел от машины шагов на сорок, остановился, подышал, чтобы вернуть себе утраченную от ходьбы сосредоточенность, и, когда понял, что сумеет разобраться, опустил голую руку на камни у ног... Но это были не камни. Это было что-то, что могло быть запекшимся от жара природным стеклом, почти гладким, если бы не общие неровности почвы. А нормальные камни, которым не повезло тут находиться, вплавились в эту поверхность, утонули, как в жидкости. И эта темная масса в разводах, даже припорошенная снежной крупой... Да, она была теплой.


Рост хотел было ощупать ее внимательнее, но Лада, вредная девчонка, дернула его за полу бушлата.


— Так-то ты выполняешь приказ приготовиться драпать? — спросил он ее, даже за эту короткую фразу три или четыре раза переводя дыхание. Но в целом он уже приноровился говорить, едва отодвинув мундштук от губ, перехватывая достаточно воздуха, чтобы легкие работали почти нормально.


— Ты стоишь тут уже четверть часа, — пояснила она. — Пора спускаться, не то воздуха не хватит.


Рост обалдело посмотрел на нее, потом вынужден был подчиниться. То, что он провел на этой темно-серой поверхности столько драгоценного времени, не укладывалось у него в сознании.


Но переспрашивать, мол, уверена ли Лада, что они тут подзадержались, было откровенной глупостью. Раз она это высказала, значит, так и есть. Виной всему было странное состояние Роста, которое не оставляло его на этих склонах.


Они спускались довольно резво, Лада развила предельную скорость, кажется, используя даже не столько отбрасываемые назад волны гравитации, сколько пробуя падать с этой высоты под воздействием естественного притяжения лежащей внизу поверхности, лишь уворачиваясь от слишком опасных камней. Дышать нормально все равно удалось лишь после того, как воздух в Ростиковом баллоне стал ощутимо заканчиваться. Он слегка осоловел от этого.


К его удивлению, Лада, даже занятая выше крыши своим скоростным спуском, поняла, что с ним происходит, и наставительно на полминуты всунула ему в пасть собственный мундштук, обслюнявленный до невозможности и горячий от ее дыхания. Под водой этот трюк, подумал Ростик, выглядит более гигиенично.


Потом он решил, что сумел прийти в себя, и отправился посмотреть, каково приходится Микралу. Но его тревога оказалась напрасной, бакумур работал как проклятый на своем котле, крутил экватор так, что только руки мелькали, и не думал ни о какой недостаче воздуха. Убедившись, что давление в его аппарате еще вполне приемлемое, и догадавшись, что Микрал, пока Рост работал на серой площадке во всю прыть, отдыхал и экономил воздух, он вернулся в свое кресло, жестом показав Ладе, что все нормально.


Они вышли даже немного ниже Перевала, Лада попросту перемахнула необходимую высоту, чересчур озаботившись состоянием Ростика. Он ей, впрочем, ничего не сказал об этом, лишь попытался помочь, когда они снова стали подниматься с равнины в свой новый лагерь.


Пока Микрал, полный сил и вполне трудоспособный, набивал баллоны новой порцией воздуха, Рост попробовал пояснить ребятам то, что он открыл:


— Это какой-то аналог фотоэлементной ткани, которую пурпурные растягивают над своими кораблями, понимаете? — А вот дальше он задумался. — Она, безусловно, дает энергию, она даже способна вырабатывать массу энергии, но... Это какое-то сырье, что-то, что может поддержать зерно только вначале.


— А потом? Когда ему потребуется больше энергии? — спросил Ким. И чтобы быть понятным, добавил: — Ведь ты к этому ведешь?


— К этому, — согласился Ростик. — Откуда оно будет брать энергию впоследствии — не знаю. Даже гадать не хочу.


— Ну да, придет время — узнаем, — решил снасмешничать Пестель. — Обычная твоя присказка.


— Как же иначе? — искренне удивилась Лада. — Тут же столько всего непонятного, что только держись.


— И еще вот что, — продолжил Рост. — На имеющихся баллонах мы до верха Олимпа не доберемся. Не хватит нам этих вот самых — по баллону на нос пилота, и две штуки загребному.


— В Боловске больше баллонов нет, — мерно оповестил Пестель. — Придется, кажется, в Одессу слетать, но это — время. Может быть, неделя на это уйдет.


Рост посмотрел на гору, возвышающуюся над ними, пожевал губами, словно хотел что-то высказать, но замялся. Такая вот стеснительность на него неожиданно напала.


— А тебе обязательно туда подняться? — спросил Ким. — Это для дела?.. Не из спортивного азарта?


Рост только посмотрел на него, и тогда вдруг Пестель, старый дружище, почесал затылок, словно дед на завалинке, который в силу опыта знает что-то такое, чего никто другой не знает. Все с интересом посмотрели на него.


— Тогда так, — он снова почесался, растягивая момент. Было очевидно, что он извелся, без дела просиживая тут, под горой, все те дни, пока остальные работали. — На всякий случай я прихватил побольше шлангов, их-то у нас в городе полно осталось, еще с Земли. И проволоки...


— Да не тяни, — потребовал Ким.


— И даже один переходничок прихватил, чтобы лишний раз в Боловск не мотаться, если что-то не выйдет... Поэтому я предлагаю.


Конструкция, которую Пестель, в силу не шибко развитой технической грамотности, конечно, не сам придумал, а просто запомнил по его многолетним плаваньям с аквалангом в Одессе, когда он изучал донную живность, была довольно простой. В какой-то момент он стал чертить на песке и пояснять:


— Вот тут мы ставим тройник, и пилот с Ростом дышат из общих баллонов. Это дает нам почти полтора часа лету, если осторожно и бережливо относиться к воздуху.


— Все равно накачать баллоны следует с избытком, мембраны дыхалок тут выдерживают, — вставил Ким не вовремя. Он, кажется, уже все понял, но Ростик все равно слушал внимательно.


— Загребным лучше взять Черака, он посмышленей, не напутает, будет дышать из одного баллона процентов шестьдесят воздуха, я позже рассчитаю давление, которое для этого потребуется, а потом переключится на новый баллон. И его ему, кажется, должно хватить до конца, когда вы сумеете спуститься и отдышаться уже тут, внизу.


— Понятно, — кивнула и Лада. Но Рост по-прежнему не очень-то понимал.


— А потом ты, — Пестель посмотрел на Ростика в упор, — отсоединяешь этот баллон от загребного, перетаскиваешь его в кабину, подсоединяешь, и... возможно, вам хватит, если спуститесь так же лихо, как уже научились это делать.


Рост, наконец, понял.


— И насколько это увеличит наши возможности?


— Думаю, если загребные используют эти два баллона, считая оба за двести процентов, и примерно половина второго у них остается... Да, это позволит нам увеличить время пребывания там, — Пестель кивнул в сторону горы, — минут на тридцать, если вы будете экономны и если накачать их, как было предложено, с небольшим запасом.


— Только бы они наверху не сломались, а то не успеем вернуться на этом остатке от загребного, — заметила Лада.


— Если такое случится, ты переходи на дыхание из своего аппарата и не обращай на меня внимание, — сурово сказал Ростик. — Без пилота мы сдохнем все, а с пилотом...


— Ерунда, — высказался Ким. — У кого аппарат останется целым, тот в таком случае и поведет. Ты тоже летать умеешь.


— Не так, как Лада сегодня. Она просто как на лыжах соскользнула, даже, кажется, использовала что-то от экраноплана, когда проходила пологие склоны. Молодец, — похвалил ее Рост.


— Это Ким придумал, не я, — твердо отозвалась девушка. — Он мне показал, как это делается, просто ты не замечал последнее время, что у нас творится, вот и это проворонил.


— Так вы уже давно... этот способ? — Рост посмотрел на Кима, тот кивнул.


Росту сразу стало очень неприятно, что он так плохо ориентируется в происходящем. Это надо же, не заметить новую технику возвращений, просто как чурка какой-то, а не командир.


— Ладно, хватит переживать, — Ким хлопнул Ростика по плечу. — Ложись-ка отдыхать, у каждого своя забота. Пестель вот сделает нам эту систему и обозначит на манометрах положения стрелок, при которых следует перебрасывать баллоны, а я ему помогу.


— Лучше я, — заявила Лада, — тебе тоже следует отдохнуть. Ведь тебе же лететь с Ростом.

* * *


Через часок после обеда все было готово. Как ни странно, Пестель с Ладой возились с новой конструкцией всего-то ничего, а успели. И на манометрах теперь прямо на стекле была прорисована жирная, какая-то липкая черта. Баллоны были забиты, машина была облегчена до предела, и следовало отправляться в полет.


Ким вылетел в такой манере, что Росту стало ясно — парень решил показать класс. Черак тоже работал как полоумный, потому что все его действия были едва ли не отрепетированы под присмотром Пестеля. Да и день стоял отличный, кажется, впервые за всю весну стало ясно, что лета не миновать. Даже тут, на высоте, где не весь лед стаял.


Рост, разглядывая проносящиеся чуть быстрее, чем обычно, склоны Олимпа под машиной, за стеклом с его правой стороны, почему-то подумал, что хотел бы умереть вот в такой свежий и ясный день. Если можно, сказал он кому-то про себя, лучше весной. Это веселее, чем осенью, например.


И лишь потом сообразил, что думать о смерти в такой ситуации не следует. Он больше и не пытался. Хотя все было очень просто — они вылетели, и через пару часов, а то и раньше, могли быть уже мертвы. Или кто-то один из них мог умереть... Хотя все-таки хотелось, чтобы вернулись все.


Кабинет Председателя, как обычно, выглядел официозно-уютным. Ростик за свою жизнь видел не слишком много разных кабинетов, но этот вызывал у него доброе отношение. Он даже слегка отвлекался, чтобы проверить себя, и полагал, что не ошибается. Хотя с этой комнатой было много чего связано, и даже не слишком приятного.


Народ набрался тоже знакомый, с ними Рост ощущал себя гораздо лучше, чем с каким-нибудь сборищем чиновников или просто аппаратчиков из Белого дома. Он оглядел все собрание разом, чтобы ничего не перепутать.


Перегуда стоял рядом с Поликарпом Грузиновым, и оба что-то усиленно внушали Пестелю. Тот злился немного, даже пятна какие-то у него появились на щеках, но говорили они не слишком громко. Лада сидела на стуле у стеночки, вполоборота к Киму, который хмурился и показывал ей руками и ногами какие-то сложные движения, как будто правил антигравитационной лодкой, иногда Лада ладошкой демонстрировала себе положение этой самой воображаемой лодочки в воздухе. Ким иногда сердился и поправлял ее ладонь, словно бы это была моделька машины, а не живая рука. Лада потряхивала головой, не понимая, кажется, она училась делать развороты с креном, не теряя скорости. Совсем в углу восседали Герундий с Астаховым, которые пытались понять, почему на слабенький лагерь исследователей под Олимпом не напали гиеномедведи, которых, вообще-то, в тех краях было видимо-невидимо.


Рост подошел к Поликарпу, потому что тот постепенно стал злиться еще заметнее, чем Пестель.


— Так, — говорил Полик, — значит, вы просто натягивали шланг на ниппель и прикручивали его проволокой. Сколько было таких соединений?


— Ну, не считал, но, может, пять... Или больше. — Пестель уже пошел не пятнами, а изображал настоящий пожар.


— И несмотря на это, у вас ни одно из соединений не лопнуло, не соскочило?


— Как видишь, все живы-здоровы.


— Уму непостижимо.


— А что нам оставалось?


— Что? Ты меня спрашиваешь? Да вам повезло, олухам царя небесного... Вы же должны были с этой вашей ерундой там все и остаться!.. Была бы моя воля, я бы вам всем строгий выговор влепил за неоправданный риск, за глупость и за лихачество, вот.


— А вам!.. Вам тут, в кабинетах, легко строгачи лепить, а мы...


— Объясняю для тугодумов. Во-первых, следовало найти еще баллонов, — кажется, Поликарп до того разошелся, что уже не следил за правильностью речи, — не полениться и слетать в Одессу. Во-вторых, даже если бы эти баллоны и были, все равно следовало явиться ко мне на завод и оборудовать машину стационарной разводкой воздуха из большой и серьезной, а не этой вшивенькой системы, чтобы не рисковать, например, заклинившим вентилем или лопнувшей мембраной. В-третьих, дышать следовало бы не из подводных загубников, а по-пилотски — из маски, закрывающей полрожи, и дышать тогда можно было бы всем воздухом из баллонов, а не травить его через рот и нос в пустоту... Не бороться легкими за каждый глоток, а просто — дышать!


— Мы думали об этом, — сказал Ростик спокойно, стоя за плечом у Пестеля, — но жалко было времени — лететь в Одессу, потом к тебе...


— Кстати, — продолжал яриться Пестель, не обратив внимания на Роста, — почему ты раньше не предложил свою эту... как ее, разводку, раз такой умный? Я ведь у тебя на заводе все эти причиндалы получал и с тобой разговаривал...


— Да кто же знал, что вы затеяли групповое самоубийство? Ты вот появился, сказал, что тебе нужно, и получил все со склада. А требовалось объяснить задачу, тогда бы я сразу тебе нарисовал, как и что, и своих слесарей подключил бы... Уж они не такие лопухи, как... — Грузинов все-таки взглянул на Ростика, — как некоторые.


— Брэк, — проговорил Ростик, — ребята, все обошлось... Никто не погиб.


— Ага, только вы, со своими доморощенными приспособами, себе бронхи, наверное, поморозили, недаром все, как один, перхаете.


Это была правда. Рост, Ким, Лада и даже обычно непробиваемый Микрал довольно сильно кашляли и говорили какими-то не слишком привычными, простуженными голосами. К тому же, даже вернувшись в Боловск, они не могли надышаться, Лада, по крайней мере, жаловалась, что по ночам ей снится, что она задыхается под водой.


— Да, — Ростик кивнул, отчетливо меняя тему, — есть такой эффект. Кстати, объясни, чем это вызвано?


— Ну, газ, по закону Бойля-Мариотта, при расширении охлаждается, — буркнул Грузинов, уже оттаивая, — на этом основан принцип действия детандеров. Вот и вы, получая воздух из очень неважно работающей системы, вынуждены были вдыхать очень холодную струю, думаю, даже более холодную, чем зимний воздух. Как же тут не прихватить дыхалку? Странно, что еще ни один из вас воспаление легких не заработал... Исследователи.


Так, объяснил, подумал Ростик, внезапно жалея, как всегда, что неважнецки отнесся в свое время к формальному образованию. Ведь мог бы, при желании, хотя бы книжки почитать... Или действительно времени на это не хватало? Так нет же, просидел в Храме несколько лет, мог бы, мог...


— Бакумуры с твоей маской на полморды не слишком-то и заработали бы, — вдруг высказалась Лада, оказывается, она с Кимом уже наговорилась, и оба пилота прислушивались к спору. — У них на морде шерсти больше, чем у тебя когда-нибудь будет.


— Побрились бы, — все еще недобро отрезал Поликарп. — Или летали бы только с пурпурными гигантами, у них бороденки редкие.


— Ладно, — Рост даже ладонью рубанул, чтобы прекратить это препирательство, — хватит. Критику принимаем, на будущее учтем. А тебе, — он посмотрел на Поликарпа, — следующий раз не возбраняется выяснить, для чего мы у тебя просим оборудование, тогда и общую задачу, как ты выразился, будешь знать, а не просто так от нас отмахиваться.


— Кто отмахивается?.. — казалось, Поликарп мог спорить бесконечно.


— Правильно Гринев сказал, — оказалось, у двери, ведущей куда-то вбок, стоял Председатель. Он улыбался, но глаза у него оставались внимательно-напряженными. — И предлагаю на этом прекратить дебаты.


Он прошел за свой стол, все расселись по стеночкам, а не вокруг стола, поставленного к председательскому как длинная ножка у «Т». Дондик даже удивился:


— Вы чего так робко? Подсаживайтесь ближе. — Пришлось перебираться к столу, когда все разместились, Дондик кивнул Росту:


— Докладывай, Гринев.


— В общем, дело понятное. Те площади, которые чернеются под снегом, — Рост понимал, что прозвучало это не очень толково, но лучше сформулировать не мог, — лишь верхушка какой-то очень мощной конструкции, которая скрыта теперь внутри Олимпа. Доказательства, как я и предполагал, мы обнаружили почти на самой вершине. — Он оглянулся на Кима и Ладу, те в унисон кивнули, поддерживая его. — Там мы обнаружили закругленные... но и весьма здоровые, искусственные скалы.


— Какого размера? — спросил Поликарп.


— Мы не высаживались, смотрели издалека, воздуха было уже не слишком много... Но кажется, метров по пятнадцать-двадцать в длину и по пять-семь в поперечнике. В целом они похожи на гладкие валуны, даже низом притоплены в грунт, как у валунов бывает.


— Гладкие? — спросил Перегуда. Кажется, он впервые задавал вопрос.


— Да, и мне показалось, они уже из другого материала, чем площадка, обращенная к солнышку. И они не просто там стоят, а... Да, они выращены, как и наплавлена эта самая площадка. Кстати, полагаю, что площадка там не одна, а несколько, но их количество, разброс и конкретное местонахождение, разумеется, мы определить не сумели, впрочем, думаю, ключом к их поиску должны стать плоские участки Олимпа, обращенные к солнцу. По поводу «валунов» думаю, это что-то вроде антенн, но для чего они — непонятно. Возможно, с их помощью наше зерно, которое я выложил совсем в другом месте, пытается связаться с металлолабиринтом Нуаколой.


— Само-то зерно на месте?.. — спросил Герундий, подумал, замахал рукой. — Извини, не допер сразу, вопрос снимается.


— Оно превратилось в огромное металлическое растение... — пробормотал Перегуда и покачал головой. — Чего только не бывает на свете?


— Собственный металлолабиринт... — в тон ему высказался и Председатель. — М-да, задачка. А он не враждебен, как тебе показалось?


— Сложно сказать. Эти антенны... Или, вернее, органы чувств, если так можно выразиться, наводят на разные мысли, но главное — не в них, а в том, что это... «растение» продолжает развиваться в горе и выстраивает себя, делается больше и совершенней. По-моему, как-то слишком быстро оно развивается. Нуакола, когда я был там, — Рост неопределенно пояснил это «там» жестом, Дондик кивнул, понимая, — настаивал, что развитие взрослой особи металлолабиринта происходит за тысячи лет. А у нас тут прошло всего-то...


— Пять лет, если быть точным, — вставил Перегуда.


— Да, пять, и вот мы уже имеем — похищенный металл, какие-то новообразования на Олимпе и на Алюминиевом заводе... Думаю тем не менее, что он не пытается враждовать с нами. Потому что живой, так сказать, металл, тот, который люди используют, который нам нужен, он не трогает. Поглощает только то, что, по его мнению, люди выбросили.


— Не забудь, на Олимпе найдены только алюмосодержащие глины. Даже за счет нашего железа... Ты писал в книжке, что Нуакола состоял из самых разных элементов. — Поликарп говорил скрипуче и тягуче. Во всей его не слишком складной фигуре читалось недоверие тому, что сообщал Ростик. — Ты что же, думаешь, он способен переводить алюминий в другие металлы, веришь в трансмутацию элементов?


— Я верю в то, что вижу. И что мне приходится додумывать... Ну, не знаю почему, может, потому, что другого объяснения не способен вообразить. А трансмутация металлов, когда имеешь под боком такое, как вот это... чудище на Олимпе, не самая большая неожиданность.


— А что, по-твоему, самая большая? — спросил Перегуда.


— Это мы скоро узнаем, — твердо отозвался Ростик. И решил, что доклад с его стороны завершен. Все, чего он не договорил, пусть читают в его записке, которую он составил еще в лагере, перед возвращением в Боловск.


— Гринев, — спросил Герундий, — это не может быть каким-нибудь новым нашествием?


— Нуакола нуждался в вырчохах, наверное, наш металлолабиринт потребует, чтобы люди с ним работали. Полагаю, если мы не напортачим, у нас сложатся скорее союзнические, нежели враждебные отношения.


— Полагаешь или уверен? — снова спросил Герундий. И, не дождавшись ответа, тут же повернулся к Дондику. — Кузьмич, я со своей стороны настаиваю на участии кого-нибудь из моих людей в этом расследовании.


— Исследовании, — поправил его Перегуда вполголоса.


Ростик вспомнил, что Герундий возглавляет, так сказать, Боловскую милицию, гарнизон и все охранные службы Города. Он был защитой, прокуратурой и даже немножко надзирателем всей человеческой цивилизации в этом районе. Пожалуй, только самые периферийные поселения людей, такие, как Одесса, Бумажный холм и торфоразработки, ему напрямую не подчинялись. Но при желании он мог, без сомнения, вмешиваться и в тамошний уклад жизни, только, как неглупый человек, не злоупотреблял этим.


— А что, если?.. — в глазах Поликарпа появился какой-то не слишком здоровый блеск. — Если устроить взрыв поблизости от этого... Олимпа с его железным чудищем, и по сейсмографам определить размеры, плотность... Ну, как это делают геологи на Земле. Кажется, в институте есть необходимое оборудование, мы бы многое о нем поняли.


— Зачем? — не понял Ростик. — Если хочешь, я и так тебе нарисую Олимп в разрезе и выдам глубину залегания этих... металлосетей. А тревожить его — неразумно, он может про нас что-нибудь не слишком хорошее вообразить.


— Ты про него говоришь, словно он — разумный, — высказался Пестель.


— Нуакола был в высшей степени разумным. Даже больше, он был... мудрым.


— Не нравится мне это, — проворчал Герундий, не получив ясного ответа от Председателя. — В своем доме мы уже как бы не хозяева.


— Хозяева по-прежнему, — неожиданно отозвалась Лада. — Ростик... То есть, виновата, майор Гринев сказал же, что у нас добрые отношения.


— Но доказательств этому нет, милая девушка, — Грузинов даже изобразил фальшивую улыбку.


— Поликарп, если ты не раз и не десять, как Лада, окажешься под вражеским огнем, не дрогнув, перехоронишь столько погибших друзей, сколько ей довелось, я, может быть, и разрешу тебе обращаться к ней словами «милая девушка», — четко выделяя каждый слог, проговорил Ким очень серьезно. — Но не раньше, усвоил?


«Так, начинается обычная свара, — подумал Рост, — между офицерами, вояками, служивыми и управленческо-административной верхушкой города. И что это за беда такая, национальный спорт, что ли?»


Он не любил этого, всегда стремился этого избежать, но и Ким в данном случае, безусловно, был прав.


— Я спросил, кажется, усвоил ли ты мои слова? — переспросил Ким. Грузинов не отвечал, без сомнения, он считал, что пилоты зря волнуются, а может, втихаря презирал их за вот это, по его мнению, высокомерие. — Неплохо бы извиниться, — уже вполне буднично добавил Ким.


Начальники, решил Ростик, определенно не понимают, что воевать — сложно. И требуют... Этот много чего требует, но когда очень уж тяжело, когда действительно нет другого выхода, кроме как стоять и держаться, возможно, вот эта самая гордость, которую чиновники и даже, как выяснилось, инженеры не понимают, не способны понять, и только она — не позволяет отступить. Больше ничего, только гордость...


— Гринев, — Председатель, наконец, решил разрядить ситуацию, — я не обнаружил в твоем докладе никакого конструктива.


— Да, неплохо бы выслушать конкретное предложение, — поддержал его Перегуда, кажется, похлопав под столом Грузинова по коленке, чтобы тот не заводился.


— Его нет, — пожал плечами Ростик. — Пусть все идет как идет.


— И больше ничего? — для верности спросил Перегуда.


Неожиданно дверь в кабинет тихонько раскрылась. Не сильно, как раз настолько, чтобы пропустить... Ромку. Он был какой-то очень усталый и грязный, видимо, несся на мотоцикле от Алюминиевого, спешил и даже не заехал домой, на Октябрьскую, чтобы привести себя в порядок.


Он постоял, помялся, не зная, как обратить на себя внимание. Но именно то, что он появился, и конечно, напряженность, возникшая чуть раньше, заставили всех повернуться к нему. Дондик чуть удивленно поднял брови.


— Такое дело... — не слишком внятно проговорил Ромка, — у нас на Алюминиевом та штука, которая выросла в подвале... Она треснула, как яйцо, из которого должно что-то появиться.


— Как это? — не понял Перегуда. — Говори толком.


— Это надо видеть, рассказать сложно.


А ведь он не спал, наверное, уже несколько дней, и еще нескоро, может быть, сумеет выспаться, с неожиданной нежностью подумал Ростик, разглядывая сына.


— Что оттуда, из этого яйца, должно появиться? — Герундий был строг и напряжен.


— Рассмотреть еще сложно, — ответил Ромка. — Вот я, собственно, и приехал, чтобы кто-нибудь это выяснил.


— Там же, пожалуй, душ двадцать аймихо находятся, — высказался Пестель. — Неужели они не поняли?


— Они говорят... В общем, отца требуют, — Ромка даже указал на Роста, чтобы ненароком все присутствующее начальство не перепутало, кого он имеет в виду.


Если бы не перепалка между Кимом и Грузиновым, подумал Ростик, досталось бы Ромке на орехи за такой доклад. А так сейчас никто не хочет снова обострять... Вот он и выкрутился.


Дондик подтвердил это его предположение, усмехнувшись:


— Майор Гринев, это то, чего ты ожидал?


— Не уверен, — четко произнес Ростик, — еще много чего будет, по-моему... Но для начала — да, пожалуй, это то, чего можно было ожидать.


— Отправляйся сейчас же на Алюминиевый, — решил Дондик, отодвигаясь от стола, показывая этим, что совещание закончено, — разузнай, что там и как, и, пожалуйста, не забудь мнение Германа Владимировича, — он мотнул головой в сторону Герундия.


— Есть. Не забуду, — ответил Ростик. А что ему еще оставалось?


Сумрачный подвал, который так не показался Ростику в прошлый раз, сейчас выглядел почти цивилизованно. Он был довольно ярко освещен какими-то зеркалами, которые образовывали сложную ломаную линию от большого зеркала, выставленного под солнце. Пол из литого камня был почти дочиста вымыт и выметен, так что при желании на нем можно было бы танцевать. Даже стены были промыты до высоты, до которой хватало поднятых рук бакумуров.


Рост слегка недоверчиво покосился на Сонечку, которая тут всем заправляла, и хмыкнул. Такая девчоночья тяга к чистоте его немного умилила. Примерно то же самое мнение обуревало и Кима, который не очень громко, но отчетливо буркнул:


— Сонь, ты бы еще сюда вязаные коврики постелила и картинки из журналов по стенам расклеила.


Соня немного недоверчиво воззрилась на Кима, потом так же негромко ответила:


— Ты не понимаешь, парень.


— Чего я не понимаю?


Не ответив и гордо тряхнув хвостом, в который были собраны ее волосы, Сонечка повернулась к тому новообразованию, которое они вместе с начальством рассматривали прошлый раз.


— Все-таки хотелось бы понять, что это такое? — предложил поделиться мнениями Пестель. Он стоял чуть поодаль, его голос прозвучал очень звонко и с эхом.


— Я, — Сонечка помялась, но положение хозяйки взяло вверх, она еще раз мельком окинула Ростика взглядом, как бы проверяя, позволено ли ей будет говорить в его присутствии, потому что именно он обычно разбирался в сложных ситуациях лучше всех, и выдохнула: — Мы решили, что это... как бы яйцо, из которого нечто вылупляется.


— Вот как? — не слишком определенно отозвалась Лада, но с явной поддержкой Сонечке.


— Эта штука ломается, как яйцо, — продолжила Сонечка. — Вот трещина, вот и вот.


Трещины действительно разбили «скорлупу» огромного овала, но что из него могло вылупляться нечто, в принципе требовало доказательств.


— Не слишком ли оно, то есть яйцо, — снова продемонстрировал скептицизм Пестель, — великовато для яйца? Это какого же размера должно быть?..


И он, вдруг вытащив из кармана небольшой блокнот и огрызок карандаша, принялся что-то вычислять. Рост покосился на него с неодобрением. Бумага и карандаши были редкостью теперь в Боловске, их следовало бы экономить, проделать простые умножения-вычисления можно было бы и на песке палочкой, в крайнем случае — пальцем. Правда, усилиями бакумурской части местного гарнизона песка или пыли тут теперь не наблюдалось.


— Понятно, — кивнула Лада. — Ты попросту устроила тут родильное отделение.


Такого определения, хотя оно было необыкновенно точным, Сонечка не ожидала и отвернулась теперь уже от всех. Кажется, несмотря на возраст, опыт и солидное положение даже в боловской иерархии, она побаивалась, что над ней будут смеяться. Какая-то она слишком чувствительная сделалась, решил Ростик.


Впрочем, замечать всякие такие вот нюансы было сейчас не время. Это у него получалось автоматически, а думать все-таки следовало о другом. О том, что должно было из этого... яйца получиться.


— Я против того, чтобы эту штуку считать яйцом, — сказал он неожиданно для всех, Лада даже слегка дрогнула.


— Почему? — спросил Пестель и шагнул поближе.


— Яйцо, или зерно, или что-то подобное всегда имеет достаточно возможностей для саморазвития. Уж не знаю, как это у них происходит, но их можно переносить, к тому же им необходима благоприятная среда и все такое. А это... — Он повертел пальцами в воздухе, пробуя найти подходящее слово. — Это скорее следует назвать автоклавом, так кажется, в биологии всякие пробирки для гомункулов называются?


— Называются, — подтвердил Пестель. — Только что же это за гомункулус, если принять во внимание объем автоклава? У меня получилось, что оно... То, что оттуда выползет, если выползет, может весить тонн семь, и рост у него будет... соответствующий, если принять, что оно будет смахивать на человека.


— Может, вызвать сюда стрелков? — спросила Лада.


— Нет, — резковато отозвалась Сонечка. — Мне кажется, ничего лишнего тут быть не должно.


— А когда оно, собственно, собирается вылезти? — зевнул Ким. — Ждать — дело неплохое, но слишком долго тут болтаться — глупо.


— Я не знаю точно, — зачастил вдруг Ромка, явственно опасаясь, что его прервут и не дадут договорить, — но мы вглядывались в это... яйцо, или в автоклав, если снизу через пол действительно подведены всякие питающие трубки... — Он сбился, слегка покраснел, но это же позволило ему и мобилизоваться. Он даже головой чуть дернул. Рост узнал этот жест, он и сам так делал, когда волновался. — И вот что нам показалось, его рождение... или вылупление, можно стимулировать.


— Во-первых, кому это — нам? — спросил Ким.


И откуда-то сбоку, из-за угла, совершенно не освещенного солнечными отражателями, вдруг выступил Витек Кошеваров, сын Раи Кошеваровой и, буквально с пеленок, Ромкин друг. За ним еще более неясно проявилась фигура Ефрема, сына Сонечки от ее первого мужа — Бойца, которого Рост никогда не мог забыть. Поднапрягшись, Ростик почему-то вспомнил, что Сонечка, да и многие другие, величали его детским прозвищем — Фрема. Или Фремом, но сейчас это было неважно.


— И мне, — на всякий случай добавила Сонечка. Вероятно, чтобы поддержать этих вот пацанов.


— А во-вторых, — продолжил Ким, — поясни, пожалуйста, как это — стимулировать?


— Нужно ему показать, что мы рады будем, если он появится, — тихо отозвался Ромка.


— Ты что же, считаешь, что оно, как Рост говорит, нас читает? — спросила Лада.


М-да, решил Ростик, с лидерскими повадками у Ромки пока не слишком. Может, он этому и не научится. Тогда, пожалуй, ему один путь — в университет, а не в офицеры. Без ясно обозначенного волевого фактора хороших командиров не бывает.


— Рост, — позвал Пестель, — ты что-нибудь понял?


— Пробую, — со вздохом признался Ростик, подошел к автоклаву чуть ближе. Оглянулся. — Сонечка, мне говорили, что тут чуть не половина старцев аймихо собрались, а мы еще ни одного не видели.


— Они наверху, позвать?


— Не надо, если сами не хотят в этом участвовать, значит, у них есть на то причины.


Аймихо были сложным народом, могли помогать и издалека, если вообще согласны помогать.


Рост попробовал расслабиться, потом нашел свои мысли чересчур сумбурными и отвлеченными от дела, за которое ему полагалось бы взяться. Сесть нужно, подумал он, будет легче, но стоит ли? Как-то это все... по-шамански выходит.


Сначала не было ничего, мысли постепенно успокаивались, потом вдруг он понял, что чувствует аймихо, они действительно были неподалеку и ждали, может быть, его усилий. Затем он попробовал мысленно ощупать яйцо. Оно было холодноватым, гладким и выглядело... каким-то жидким. Ничего другого в мыслях больше не проявлялось, может, Рост еще рано решил его «стимулировать»?


А потом вдруг, он даже сам не понял, что это такое и как это произошло, он почувствовал, что уже не один и даже не с аймихо тут находится, а... да, с кем-то, кто его ждал. И этот «кто-то» его со всех сторон осматривает. Проверяет вслепую, словно бы очень точным и тонким инструментом, гораздо точнее, чем просто пальцами, и в целом находит подходящим... Для чего-то, чего Рост не мог понять. Это было бы больно и жестоко, это было бы даже ужасно и отвратительно, если бы... он не знал, что именно для этого и предназначен этим самым существом, которое впервые, кажется, проявило желание выйти из автоклава.


И еще Рост понял, что остатки скорлупы, на которую было потрачено столько жизненных сил, следовало после рождения... «кого-то» вернуть в автоклав, он все эти скорлупки собирался растворить и еще не раз использовать.


Он ощутил, что его поддерживает Ромка. Поднял голову, нашел его, вдруг оказавшегося на грани обморока, но его за плечи держали Витек с Фремом.


— Молодец, — прошептал Ростик, — здорово ты...


— Я не знаю, что это такое.


Ромке это было внове, он был измочален гораздо серьезнее Ростика, он даже боялся того, что произошло. Хотя Росту было понятно, что теперь, пожалуй, Ромкин путь будет не менее трудным и путано-замысловатым, чем у него самого. Отчего так получилось, Рост не знал, даже не пытался гадать, но... Ничего другого Ромке теперь не светило, он был ментатом, может быть, необученным, стихийным, природным, но не менее сильным, чем иные из аймихо. Жаль, лучше бы он был как все, подумал Ростик.


Рост уже немного пришел в себя. Приказал:


— Ромку отвести наверх, он... тоже как-то запечатлелся в образе того, кто сидит в яйце. Уж не знаю, что произошло, но это так. Сонечка, — он повернулся к местной командирше, — вызови к нему аймихо, пусть его посмотрят. Для него это — немного слишком.


— А с автоклавом-то что? — спросила Лада.


— Сейчас все увидим своими глазами, — уверенно отозвался Ростик. И не зря.


В подвале вдруг гулко, словно треснуло большое и толстое бревно, хлопнуло, потом Пестель молча указал пальцем... Трещина в оболочке автоклава расширилась, стала неровной, ломаной и соединилась с другими такими же, прежде едва заметными трещинками. Потом кусок с две ладони, не больше, куда-то провалился и стал виден край... скорлупы.


Она была толстой, пожалуй, сантиметра три или даже чуть больше. Изнутри влажно поблескивала какая-то пленка, тоже не слишком тонкая, но замечательно похожая на пленочку, которая изнутри покрывает поверхность куриного яйца. Рост, кажется, понял, почему автоклав — не самое удачное определение того, что они перед собой видели, и почему Сонечка этого названия избегала.


— Ну, еще немного, — почти сурово попросил Ким неизвестно кого.


Но прошло почти четверть часа, прежде чем яйцо стало раскалываться дальше. Пестель даже заскучал и хотел было заглянуть в образовавшуюся дырочку, только Рост его не пустил. Почему-то это было опасно и, конечно, совершенно не нужно.


Расколовшись еще на несколько неодинаковых кусков, верхушка яйца стала похожа на неудачное подобие мозаики, только однотонной, и стало заметно, что эти куски поднимаются, словно бы дышат, следовательно, существо, которое находилось под ними, шевелилось.


— Теперь, — попросил Ростик, — все — назад.


Отступив к той стене, у которой стоял Фрема с Витьком Грузиновым, вся компания расположилась ждать дальше, но очень много времени ожидание не заняло. Вдруг, словно от внутреннего взрыва, автоклав, или яйцо, лопнул, осколки разлетелись чуть не во все стороны, хотя большая их часть соскользнула вниз, не оторвавшись от общей пленки, и из яйца медленно, неуверенно, но весьма упорно появилось... Это было что-то мокрое, качающееся от слабости и необыкновенно большое. Уже через мгновение Ростику, который все это наблюдал, было непонятно, как в таком вот относительно небольшом объеме автоклава помещалось такое создание.


А существо выпрямилось, теперь оно стояло на двух ногах в разбитом автоклаве, как в корытце, и упиралось головой в потолок подвала. Свет от зеркал освещал только его торс, ноги до колена и руки ниже локтей. Каждому было видно, что существо это лишено каких-либо половых признаков, а под его не очень волосатой кожей волнами перекатывались мускулы. Больше всего это было похоже на... на то, если бы ожило одно из тех деревьев, из которых состоял лес дваров.


Покачавшись, гигант вдруг выпал вперед, на руки, и стала видна его голова, опущенная, совершенно голая, без малейших признаков волос. Да и головой это сложно было назвать, она находилась как-то в середине плеч, глубоко уходила в грудь, почти не способна была двигаться, зато была отлично защищена от любого удара.


И все-таки это существо обладало достаточной подвижностью, чтобы поднять лицо к свету, льющемуся в подвал сверху, от зеркал. И оно двинулось вперед, на свет. Еще неуверенно, трудно, с каким-то даже хрустом в суставах... Лишь спустя некоторое время Рост понял, что существо попросту давило остатки скорлупы, которая местами на него налипла.


— Здорово! — шепотом проговорила Лада.


— А по-моему — урод, — высказался Ким.


Но Ростик слышал эти слова как бы краем сознания, он смотрел на существо перед собой и отчетливо понимал, что ему нужно. Он почти выкрикнул:


— Еды!.. Любой, зерна, или молдвуна, или... Нет, мясо он сможет только потом... И воды, много воды, хотя, тоже нет — воду он найдет сам.


Сонечка куда-то дернулась, а Рост вдруг попятился, потому что существо, по-прежнему с поднятым лицом, напряженно и вполне осмысленно нашло его взглядом. Глаза у него были большие, очень темные, без малейших признаков радужки, зато с мощным хрусталиком, как у кошки.


Ростик не почувствовал, как его плечи уперлись в стенку подвала, а его ноги сами собой сложились. Он опустился сначала на корточки, потом сел на пол.


Он не понимал, что происходит с ним, никогда еще не ощущал такого безудержного, такого... подчиняюще-властного давления на свое сознание. И он медленно, но верно начал понимать, что значит простенькое на первый взгляд значение этнологического термина — запечатлевание. Это было больше, чем слово, это было даже что-то более значимое, чем функция. Это был приказ, не подлежащий обсуждению или расшифровке. И в этом очень много было от биологии, как бы Ростик ни стремился этого избежать.


Снова рядышком оказалась Лада и кто-то еще, но это было неважно. Гораздо существеннее было то, что по ступеням спускались три бакумурские женщины, почти незаметные, как привидения, которых не видят те, кому они не хотят показываться. Одна на огромном подносе волокла весьма грубо и неаппетитно выглядевшие куски не слишком свежего молдвуна, видимо, привезенные из недалекого отсюда Лагеря пурпурных. Другая перла большой и жестковатый мешок, связанный из грубоватой травы, в котором на каждом шагу шуршала сухая как песок фасоль. Третья несла относительно небольшую глиняную бадейку, в которой что-то плескалось.


— Ишь, словно Гулливера лилипутицы кормят. — Кажется, это был голос Пестеля, но может быть, и кого-то еще. Рост по-прежнему не мог определиться в этом мире, он только и был способен разглядывать, как это... существо жует, запихивая пищу в пасть не слишком уверенными, медленными, хотя и надежными движениями. На долгий миг ему показалось, что именно он научил... Гулливера есть. Сам гигант почему-то не был этому обучен.


— Слушайте, а давайте его на воздух выведем, чтобы точно измерить рост. А то у меня не получается... — вот это точно Пестель. И о какой же ерунде он говорит, мелькнуло в голове у Ростика.


— Чего тут измерять? Высота подвала — семь метров ровно, — отозвалась Сонечка. И что-то добавила, чего никто, кажется, не расслышал.


— Еще бы неплохо было понять, зачем он? — спросил Ким.


— Зачем-нибудь да нужен, — опять Сонечка. Она отчего-то волновалась и уже пробовала взять Гулливера под защиту, хотя тот в этом совсем не нуждался.


Пить Гулливер тоже не умел. Он сделал основательную попытку прилечь на пол перед бадейкой, но... Бадейка раскололась, залив пол водой. Существо наклонилось, чтобы лизнуть пол, но Рост неожиданно для себя приказал:


— Нет, так нельзя!


И Гулливер, недоверчиво хрюкнув, отполз от грязноватой лужицы.


Наверх, беззвучно на этот раз предложил ему Ростик, там есть ручей. Даже небольшая речка... Только не утони, пожалуйста. И тут же он понял, что выражение «обжечься мыслью» — не просто поэтическая метафора. Потому что его обдало таким ответным вниманием Гулливера, что именно — обожгло.


Гигант, даже лежа, немного покачался, но сумел подняться на четвереньки и тяжело от набитого брюшка, которое теперь слегка раздулось, пополз к выходу. Рост снова подумал, на этот раз почти сам, без давления этого... монстрика, мол, хорошо, что тут такие здоровые дверные проемы устроены. И снова, как эхо после этой мысли, понял — а это мало что значит. При желании Гулливер был способен проложить себе путь на свободу, сокрушив любые узкие проемы.


— Он не слишком быстрый, — поделился наблюдением Пестель. И сразу же, вслед за этим: — Эх, обследовать бы его...


— Ага, а он тебя — хлоп, и сожрет. У него с этим, кажется, однозначно.


На этот раз Ростик даже не понял, кто Жорке ответил: Лада или Ким.


Гулливер выполз из подвала, пытаясь прийти в себя, потряс головой, хотя получалось, что трясет он плечами, и только тогда понял, что умеет двигаться по-другому. Люди тоже следом за гигантом оказались во дворе завода, под солнцем, причем Ростика придерживала Лада, она продолжала о нем заботиться, памятуя, как он сполз по стеночке непонятно отчего.


Заводской двор мигом опустел, лишь у самой дальней стены нестройной кучкой копошились бакумурши, кажется, те самые, которые принесли еду. Они мало что понимали, но на всякий случай приготовили еще одно такое же подношение, около них в напряженных позах стояли с полдюжины аймихо. Вот они-то изрядно побаивались того, что происходило на их глазах, и, к сожалению, это передавалось всем волосатикам.


Рост отмахнулся от этих мыслей, они были малозначимы сейчас. А бакумуров после пары-тройки часов вполне можно было успокоить, решил он, если некоторые и разбегутся, то основная команда все равно останется, уж слишком им тут привольно и сытно жилось... Он понял, что пристально вчитывается в волосатиков, а этого сейчас делать не следовало. Необходимо было думать о чем-то другом, хотя и непонятно — о чем же именно?


Гулливер вытолкался из заводского двора и попробовал покататься в песке, избавляясь от остатков скорлупы, или точнее — от слизи, которая теперь, видимо, высохла и стягивала кожу. Делал он это по-прежнему не слишком ловко и совсем даже не быстро, но... Рост был готов заложить свою душу, что это у него временно. Потому что даже в этих не слишком еще умелых движениях читалась... да, определенно читалась способность быть быстрым, как аглор, и неостановимо мощным.


Рост наконец определил, кто находился с ним рядом у плеча, помимо Лады. Он и сказал:


— Ихи-вара, он научится.


Невидимка откинула капюшон нузы, посмотрела на Ростика своими изумительными глазами, не дрогнув ни одним мускулом прекрасного лица.


— Наши дети тоже не слишком ловкие, когда рождаются. — Она помолчала. — И как это у вас, людей, все так вот получается? Ведь вы, если к вам не приглядеться, почти не способны на такое...


— Что она говорит? — потребовала перевода Лада, лишь тогда Ростик понял, что они разговаривали на едином.


До них вдруг долетел голос Пестеля:


— Я все-таки полагаю, что существо с такой массой не способно быть очень уж эффективно. Его мускулы и костяк просто не в состоянии обеспечить значительную... юркость и точность движений.


— Вспомни динозавров всяких, — ответил ему Ким. — Еще на Земле, конечно. А весили они десятки тонн... И были достаточно эффективны для выживания.


— Положим, не «десятки», а около десяти, и выживание их было возможно в условиях избыточного растительного мира... К тому же мне почему-то кажется, что своего рассудка, так сказать, своей воли у этого... монстра нет. Возможно, нет даже ощущений, кроме самых простых, на уровне рефлексов.


Словно опровергая это заявление, Гулливер вдруг поднялся на ноги. Со стороны со своими непомерно длинными руками, растущими из необыкновенно мощной грудной клетки, на непропорционально коротких ногах, с головой, почти утонувшей в груди, он казался откровенно уродливым. Он поворачивался всем туловищем, осматриваясь, а потом, вдруг с шумом вдохнув побольше воздуха, затопал к ручью в двухстах метрах от завода.


С него сыпался высыхающий песок, и шел он, еще пошатываясь, но уже не полз. А когда добрался до ручья, то плюхнулся в него, лицом вниз. Ростик на миг жутко испугался, что тот захлебнется, но Гулливер блаженно раскинул руки, и вдруг легко, словно всю жизнь умел плевать, перевернулся на спину, причем вода теперь покрыла почти все его тело, лишь нос и выпуклый лоб оказались на поверхности. А потом он лил эту воду себе на грудь и живот. Так иногда делал и Ростик, так делают все люди, зачерпывая воду ладонями и нагоняя на себя приятные волны.


— Все-таки, — не успокаивался Пестель, — где же Ростик?.. Ага, ты тут. Слушай, всеведающий наш, как же он будет тут жить?..


Ростик улыбнулся ему, хотя до Пестеля было шагов двадцать и разговор на таком расстоянии сейчас представлялся ему немыслимо трудной задачей.


— Пока не знаю. Но это ничего не значит. — И убежденно добавил: — Почему-то мне кажется, что за эффективность Гулливера опасаться не стоит. Он гораздо лучше приспособлен к жизни, чем многие и многие из нас. — Он подумал и уже с некоторой долей сомнения добавил: — Может быть, он вообще — бессмертный.


Ладка, вредная девчонка, разложилась, почти спихнув Ростика с кровати. Она спала, словно хотела обнять весь свет, и при этом сопела от удовольствия, почти похрапывала. Ее лицо было каким-то на редкость прекрасным, словно бы ей всегда снились только самые замечательные, счастливые сны. Рост смотрел на нее с удивлением, он не понимал, почему видит в темноте, как вообще тут оказался... Ему-то как раз снилось что-то совсем не замечательное, хотя самого сна он не помнил.


Он осторожно, чтобы не разбудить жену, сел на кровати. Поежился, Лада переволокла одеяло на себя, а потом еще и скомкала его, так что он оказался совсем голым, и тело немного задубело от свежего ветра в окно. Впрочем, благородным названием «окно» эту не совсем правильную дыру в стене не стоило называть. Ветер переменился, решил Рост, потому что отлично помнил — когда они ложились спать, воздух в комнате был неподвижен, как это обычно бывает в Полдневье.


Окно можно было закрыть ставнем из литого пористого камня, ходившим на тяжелых и на вид неуклюжих каменных же петлях, но тогда в помещении сразу появлялся запах ветоши, машинного масла и чего-то, что приводило на ум мышей, хотя чего-чего, а уж этой живности на заводе не было. Их регулярно, чуть не каждую зиму, уничтожал борым.


Рост оделся, поплескал в лицо воды из фаянсового тазика. Такой фаянс здорово научились делать в Одессе, еще немного, его и расписывать начнут, решил он. Потом подумал, может, он такой раздраженный, потому что давно не подравнивал бороду, вот она и мешала, особенно во время умывания?.. Нет, не то.


Оставалось признаться, что Роста злило то, что он не помнил свой сон. А тот был важным и что-то сообщил Ростику, что стоило запомнить.


Пока же он придумал только, что окно потому и не закрыли, что оно давало немного света от горевших во дворе Алюминиевого завода четырех здоровенных факелов. Их очень удачно сделали давным-давно, когда и Лагеря пурпурных поблизости не было, и главной опасностью считались гиеномедведи. Теперь их использовали просто для освещения, должно быть, по привычке. Насколько Ростик понимал, они были устроены по принципу керосиновой лампы, где выгорал спирт, поднимаясь по туго скрученным полотняным фитилям, только большого размера.


Рост оделся, отыскал на столе тарелку с сушеной рыбой и кусок лепешки, пожевал без аппетита, к тому же захотелось пить. Рост вышел из комнаты, попробовал быстренько сообразить, есть ли вода на кухне, но ничего не придумал. Поэтому вышел во двор, там должна была находиться перевозная бочка на колесах со старинной надписью «Квас», которую каждый вечер наполняли из ближней речки бакумуры, а потом волокли на себе в заводской двор. Это была их обязанность, они выполняли эту работу уже без напоминаний.


Двор показался Ростику слишком пустынным и даже немного гулким. Но освещенным достаточно, чтобы он на всех четырех углах стен нашел фигуры часовых. Трое из них были бакумурами, четвертый, совершенно определенно, человек или пурпурный. Хотя все-таки человек, пусть в темноте и трудно было разобрать. Рост открыл кран, выпил почти полную кружку, привязанную к крану бечевкой, и вдруг насторожился.


Он не слышал никакого определенного звука, не чувствовал запаха, да и по виду часовых все обстояло нормально, и все-таки... Тогда, не слишком-то отдавая себе отчет, Ростик направился к темнеющему в колеблющемся пламени спиртовых ламп проему, который вел в подвал, где должен был находиться Гулливер. Из подвала пахнуло сыростью, но это было не страшно, Рост после еды уже немного согрелся, к тому же тут, на открытом воздухе, было тепло, весна вступала в свои права.


В глубине подвала, в конце изрядно длинной, ступеней на тридцать, лестницы тоже горела какая-то плошка. Это позволило спуститься по не очень старательно отлитым ступеням, ни разу не споткнувшись. И лишь оказавшись в подвале, он понял, что пришел сюда правильно. Тут кто-то находился и следил за всем, хотя вроде бы ничего не происходило. Рост осмотрелся.


— Пап, это я, — сказал Ромка, который спокойно восседал чуть в стороне от лампады на табурете, связанном бакумурами из лозняка толщиной в палец. Такие табуретки высыхали и приобретали крепость и надежность отлитых из камня стульев, но были гораздо легче.


— Ты чего не спишь?


— Пытаюсь понять, что ты сделал с ним.


— Зачем?


— Не знаю, но... Мне интересно.


Рост посмотрел на Гулливера, который лежал на груде невыделанных шкур. Это было понятно, охотиться иногда, особенно по весне, приходилось много, чтобы стол для гарнизона был сытнее и разнообразнее, но бакумуры почти никогда не разделывали туши убитых зверей, не содрав предварительно шкуры. Их за ненадобностью толком и не обрабатывали, они задубевали и становились ни к чему не пригодны... Кроме как служить ложем для свежевылупленного гиганта.


— Как он?


— Иногда кажется, что спит, а то вдруг я подумаю-подумаю, и мне представляется, что он следит за мной. Или не за мной... А за всем, что происходит вокруг.


Ростик вспомнил, как мучительно он во время первых своих сеансов предвиденья пытался определить то, что ему представлялось, и не мог найти ни слов, ни смысла в своих видениях... Пока не научился, иногда через весьма горький опыт, управлять этими состояниями и доводить их значение до других людей.


Рост подошел к новорожденному поближе, оказалось, что принесенные в корзине из травы грубоватые лепешки это существо схрумкало вместе с... «оберткой». Ну, может, он и эту вот сухую, как трут, траву полагает пищей, подумал Ростик. Да, странное существо у них появилось, труднопостижимое.


Ромка немного плывущим, как заезженная пластинка, голосом спросил:


— Как думаешь, для чего он?


И тогда Ростик, который вот только что гордился, что отлично научился управляться со своими болями во время предвидений, да и с самими предвидениями, едва не согнулся, потому что ощутил ментальный удар огромной силы, нанесенный, словно бы тугой веревкой. Он понял... И даже не понял, а именно почувствовал, что теперь нужно делать.


Он и не заметил, как поднял руку ладонью к Ромке, приказывая ему умолкнуть и оставаться на месте. Потом как сомнамбула, преодолевая внезапную боль, деревянным шагом направился... Гулливер, казалось, только этого и ждал. Он хрюкнул, немного напомнив спящую Ладу, только громче раз в сто, и перевернулся на живот. Или лицом вниз, выставив вверх спину, неровную, бугристую, тяжелую, свитую из могучих мускулов настолько, что она казалось горбатой.


Да нет же, решил Ростик, она и есть горбатая. Даже сейчас, при свете слабенькой плошки было непонятно, почему они все не разглядели этот горб днем, когда Гулливер был отлично освещен и виден целиком. Или у него это выросло, пока он спал? Бред, конечно, решил Ростик. И тогда вдруг вспомнил свой сон.


Это был не кошмар, это было что-то неизбежное... Он так же сомнамбулически, как и дошагал до Гулливера, принялся раздеваться. Ромка громким, отчетливым шепотом сзади спросил:


— Пап, ты чего?.. — Договорить, естественно, он не мог. Он ничего не понимал.


Да и сам Ростик ничего не понимал. Но разделся так уверенно, словно четко представлял, что делает и зачем это нужно.


Оставшись совсем голым, он сделал последние два десятка шагов к Гулливеру, и... Тогда понял, что видит перед собой не горб, а раскрытую, как раковина, живую ткань, обнажившую сзади, вдоль спины гиганта странную полость. Она была продолговатой, чуть влажной и состояла из множества каких-то лепестков. Рост внутренне содрогнулся, почувствовав, что в этом очень много от ненормального, болезненного какого-то эротизма, и все-таки взобрался по ноге гиганта, который выдержал это стоически, даже ни разу не дернулся, и... улегся в эту полость.


Его тотчас охватили более нежные внутренние лепестки, зажали неплотной, но необоримой хваткой. На лицо, чуть подрагивая, легла какая-то маска, которая тотчас закрыла рот и нос, но странным образом Ростик сразу ощутил, что может дышать. Удушья, которое мучило его в том сне, о котором он забыл и от которого проснулся, не было, скорее наоборот — он мог дышать так свободно, словно к его собственным легким подключилась еще какая-то машина, облегчающая эту работу.


Ноги тоже были охвачены, живот оказался спеленут спереди и сзади, причем он ясно понял — теперь он может... не выходить из тела Гулливера, чтобы справить какую-нибудь обыденную человеческую нужду. Эвакуация всех продуктов жизнедеятельности человека в полости этого гиганта была налажена так же безупречно, как и удаление его собственных отходов.


Рост попытался подвигать руками... И понял, что пока этого делать не следует, потому что его руки стало слабо покалывать, словно бы к каждому квадратному сантиметру его кожи от кончиков пальцев до плеч подвели слабый, но ощутимый электрический заряд. Это привело к тому, что... он уже не понимал, где кончаются его руки, а начинаются... руки Гулливера. Он и гигант срослись, стали одним целым.


Это было кошмарное и в то же время очень приятное состояние. Рост открыл глаза, и лишь тогда понял, что уже давно слышит, как бьется сердце этого огромного тела, слышит потрескивание пламени на фитиле плошки, слышит даже дыхание Ромки, который сжался в комочек, словно присутствовал при смерти отца, но ничего не мог поделать. Хотя он держался, не вмешивался, просто смотрел и... дышал так громко, что хотелось зажать уши.


Значит, слух работает, понял Ростик. И попытался как-то изменить свое тревожное настроение, вызванное всей этой непонятной процедурой, чтобы слух стал погрубее. И звуки пригасли, стали терпимыми, почти обычными.


А потом он увидел складки шкур под собой, вернее, под лицом Гулливера. Это тоже было не просто. При желании, сфокусировав зрение, он мог бы увидеть каждую ворсинку на блохах, которые копошились в зарослях меха на шкурах. Но при желании мог сделать свое зрение человеческим, как у него вышло со слухом, вот только... Рост еще раз проверил свои ощущения, да, он умел теперь видеть в темноте. И почти без напряжения, словно всегда это умел.


При желании он мог видеть даже в нескольких диапазонах. Красновато-желтый свет определял зрение в тепловом режиме, а холодный зелено-синий, переходящий в глубокий фиолет, позволял видеть очень мелкие детали, словно бы тепловое виденье становилось тут ни при чем.


Ростик вдруг почувствовал, что его растворенность в этом теле как-то изменилась. Но он был настолько плотно сейчас подключен к нему, что не сразу даже догадался, что... Что-то очень мягко, нежно, едва ли не вежливо оказалось у его губ, и он понял, что Гулливер его кормит. Это было молоко или что-то очень на него похожее.


Ростик вспомнил, что примерно так же кенгуру размещают свое потомство в знаменитых кенгуровых карманах на брюхе и так же кормят через специальные соски... пока детеныш не вырастал, чтобы существовать самостоятельно. Тут было все по-другому, но в чем-то необыкновенно сходно.


Главное отличие заключалось, конечно, в том, что он был совершенно зажат со всех сторон, так что не мог бы и шевельнуться в этом... коконе. Но и сходство диктовалось почти полной включенностью в это огромное тело, он даже вкуса этого молока не ощущал, пока... Пока не понял, что оно несло в себе какой-то очень мощный стимулятор, мигом сделав самый его мозг зависимым от гиганта.


Это был приступ необыкновенного счастья, почти стирающего весь его опыт, все, что с ним произошло в этой жизни, едва ли не поглощающего его личность, то самое, что и составляло, собственно, — Ростика Гринева... И в то же время, это было ошеломительно рабочее состояние — полное свежести, ясности и силы... Необыкновенной силы.


Даже не слишком постаравшись, на одном движении руки и брюшных мускулов, он приподнялся, управляя теперь Гулливером. Более того, он был как бы предназначен для него, как сам Гулливер был скроен по нему, словно новый скафандр, замечательный, усиливающий все его способности, вплоть до мышления.


Хотя, по правде, с мышлением стоило разобраться. Потому что терять часть себя, растворять свою личность в этой груде мускулов и хлещущей через край энергии Ростик был не готов. Он просто не собирался поступаться своим человеческим естеством ради того, чтобы обратиться... в полуразумное, но все-таки животное.


Он постарался представить себе, что должен сделать, чтобы подняться на ноги. В сознании это было не так просто, как обычно бывает, когда действуешь на рефлексах, автоматически и без раздумий. Теперь ему приходилось об этом думать той частью сознания, которая оставалась еще Ростиком, человеком.


Потом он проделал придуманные движения. Гулливер подчинялся, хотя и не слишком умело. В какой-то момент Ростику показалось, что на его руки-ноги водружены жутко тяжелые, может быть, свинцовые латы, в которых любое мельчайшее действие требует непомерной силы и концентрации внимания. Но это ощущение стало развеиваться... Ростик почти физически ощущал, как оно уходит, может быть, потому, что свинцовые латы вдруг стали чем-то текучим, как вода во время быстрого заплыва. А потом... сопротивление совсем исчезло.


Оказывается, Гулливер тоже пытался приноровиться к нему, как и человек к гиганту. Только у гиганта это получалось быстрее и естественнее. Почти как во сне все получается — волшебно.


Ростик, вернее, Гулливер с телом Ростика, разложенным в спинном мешке гиганта, выпрямился во весь рост. Он еще чуть покачивался, но опасаться, что он упадет, уже не следовало. Все было правильно, даже здорово, восхитительно легко.


— Пап, — спросил Ромка, он стоял на ногах и в его лице читалась тревога, едва ли не страх. — Ты как там?


Рост попробовал было заговорить, но понял, что не сможет. Горловой аппарат гиганта не был приспособлен для того, чтобы транслировать членораздельную речь. Это неправильно, подумал Ростик, как же в таком случае общаться?.. Ведь поневоле придется что-то говорить другим людям, или...


И тогда он вдруг понял, что Гулливер — всего лишь экспериментальная модель, так сказать, первая проба. И будут другие гиганты, в большом количестве. И они, скорее всего, окажутся лучше приспособлены для людей, которые последуют Ростову примеру и заберутся в подобные коконы.


Он пошел вперед, покачивания Гулливера при каждом шаге прекратились. Наоборот, он стоял теперь на ногах так твердо, как никогда прежде, или ему так казалось. Попутно он ощущал шершавый пол под голыми ступнями, чувствовал запах этого помещения, даже запах Ромки — по-мальчишески терпкий — ощущал на расстоянии двух-трех десятков обычных человеческих шагов.


Ростик не сразу догадался, что нужно теперь делать. И это опять-таки потребовало от него концентрации — чтобы представить сначала жест, а потом исполнить его огромной Гулливеровой ладонью.


Он сжал пальцы в кулак и поднял вверх большой палец. Ромка хихикнул нервно, но с облегчением. А потом откуда-то сверху послышались странные, скользящие шаги. Рост, вернее Гулливер с ним, попытался повернуть голову, это оказалось трудно, проще было повернуться в пояснице.


Сжавшись, словно она бежала в атаку, по лестнице спускалась Лада. И как она почувствовала, что тут происходит? Увидев Ромку, она выпрямилась и что-то спросила. В состоянии радужной эйфории Ростик не понял слова. Как не разобрал ни одного смыслового оттенка в речи Ромки. Хотя и ясно было, что Ромка успокаивается, в то время как Лада — нет. Она даже кулаки прижала к груди, как делала, когда очень нервничала.


Рост не мог говорить, но улыбаться умел, и попробовал это сделать. Правда в голове мелькнула странная идея, что улыбка, скорее всего, напоминает улыбку собаки, привыкшей к этому жесту, понимающей, что он выражает спокойствие и удовлетворение, но... Все равно это было не по-человечьи.


Он осторожно вытянул руку, Лада едва ли не с визгом отскочила к Ромке, и Рост медленно двинулся вперед. Коридор, по которому он еще человеком спускался в подвал, сделался теперь жутко тесным, будто чужой, не по размеру гроб. Но он его миновал, потому что сверху веяло приятным ночным воздухом.


И к тому же очень хотелось есть. Рост каким-то прежним своим опытом, а может и опытом Гулливера, догадывался, что в ручье можно разжиться свеженькой, вкусно пахнущей рыбкой... И у Ростика почти не вызвала сопротивления мысль, что есть эту рыбу придется сырой. Он даже был рад этому, так приятно будет запустить в нее зубы, высасывая живительный сок и наслаждаясь превосходным, богатым вкусом!


Он обживал это новое, мощное и совершенное тело, словно заново родился на свет... Внезапно что-то оказалось сбоку, может быть, даже на стенах вокруг завода, которые показались сейчас ему весьма невысокими. Он повернулся, это были аймихо. Они стояли и разглядывали... то, что было перед ними. А ведь придется находить название тому симбиозу, который составили мы с Гулливером, подумал Ростик.


И нужно было решить именно сейчас, пока ощущение нового тела не утратило свою свежесть, пока он не привык к этому состоянию — сам ли он, исполняя свой невнятный сон, открыл эту способность Гулливера принять его, или на эту догадку его натолкнули верные аймихо? Почему-то это было важно.


Он зашагал через двор, выложенный плитами из литого камня, ощущая, какой труд разумных существ был в них вложен. Они были согреты этим трудом, несли в себе его отпечаток, в то время как дикие камни, которых было много за стенами завода, такого отпечатка не имели... Это завораживало гораздо больше, чем сложности с аймихо.


Ворота были заперты, как обычно, на ночь. И довольно широкая, почти в четверть метра, полоса стали служила для них засовом, будто кто-то собирался эти ворота ломать, используя средневековый таран... Ростик попытался лапами Гулливера выдернуть эту планку, и оказалось, что это нелегко, пальцы не слушались, словно отмороженные... Или он еще не научился совершать такую тонкую работу.


Поэтому он просто двинул в ворота кулаком, потом поднажал плечом... И они прогнулись, словно были изготовлены не из кованого металла, а из пластилина. В общем, в плече еще некоторое время оставалось ощущение чего-то податливого, почти мягкого. Одну из створок он едва не снес с петель, зато вторую пожалел — раскрыл легким пинком колена. Хотя, может быть, слишком сильно пихнул, она зазвенела, как басовитый гонг.


И он оказался на свободе. Перед ним простирались ночные предгорья Олимпа. Рост вышел из ворот, вдохнул полной грудью и поднял голову. Говорить он по-прежнему не мог, но был способен замычать от удовольствия.


Его рык прозвучал, конечно, не вполне по-человечески, но так по-гигантски... И он выражал счастье.


Ростик вместе с тем, кого прозвали Гулливером, работал. Вернее, тренировался, пытаясь обустроить это новое для себя тело с новыми и великолепными возможностями. Причем следовало иметь в виду как органы чувств гиганта, так и Ростиково самоощущение.


Больше всего ему, конечно, нравился тот поток эйфории, в котором он теперь почти постоянно пребывал, но и остальное было неплохо. Во-первых, конечно, питание, Гулливер кормил его также нежно, как мать, вероятно, кормит свое дитя, которое вынашивает у себя под сердцем. Рост и хотел бы усмехнуться при этой мысли, хотя бы раз, но не получалось — все его лицо было затянуто чем-то и потеряло чувствительность. Может, он и улыбался тут, может быть, он вообще все время улыбался, только не ощущал этого. Вот лицо Гулливера чувствовалось им великолепно, до такой степени, что, когда гиганту случалось пораниться, Рост воспринимал его боль как свою, буквально. Но и это ощущение общей боли быстро проходило, потому что способность к регенерации у гиганта была невероятная. Синяки пропадали за полдня, а небольшие порезы, которые возникали от неосторожных кувырков по камням, покрывались бесцветной жидкостью, и уже через пару часов оставался лишь шрамик, который к концу дня все равно проходил. Это ощущение собственной неуязвимости было вторым качеством, от которого Ростик приходил в восторг.


Третьим, от чего Рост ни за что не хотел бы отказаться, было чудесное новое восприятие мира. Он мог почти все, и ему начинало казаться, что он слишком долго был заперт в тело с весьма ограниченным человеческим восприятием, когда ни слух, ни обоняние, ни даже зрение не были, оказывается, по-настоящему острыми и эффективными.


И конечно, мышление. Никогда еще оно не было у него таким ясным, если не сказать — молодым, совершенным и полным. Вероятно, это возникало от совершенства его чувств, а может быть, он действительно молодел, как-то восстанавливался, находясь в Гулливере, или тот самопроизвольно его восстанавливал, потому что довольно побитое и уже истрепанное жизненными невзгодами тело Ростика почему-то не подходило гиганту. И он приводил его в соответствие с собой — изумительной машиной, предназначенной для движения, радости и, безусловно, победы.


По сути, Ростик тренировался, примерно так же, как его в свое время пытался учить Квадратный, непревзойденный рукопашный боец, который владел дальневосточными единоборствами, может быть, даже джиу-джитцу смешанным с карате. Помнится, старшина что-то такое рассказывал, хотя и не слишком охотно. Что поделаешь, умение хорошо драться на Земле, в Советском Союзе находилось под запретом. А Квадратный от той жизни не вполне отошел, может быть, даже неведомым образом хотел бы вернуться туда. Вот у него и осталась такая... сдержанность.


Рост перекатился через левое плечо, тут же, правильно сгруппировавшись, оказался на ногах, за счет динамики всего своего нового тела, потом повторил кувырок справа... Несмотря на довольно каменистую почву, после него возникла слегка взрыхленная полоса, земля его не очень уверенно держала. И хотя камни, как обычно, впивались в кожу, было среди них немало и таких, которые раскрошились от этого упражнения.


Он прыгнул вперед рыбкой, но перед землей сложился и перекатился через голову, тоже мгновенно оказавшись на ногах. Он называл это «обкатыванием» тела в падениях. Развернулся на месте... Ему очень нравилось так вот юлой разворачиваться, из этого возникало множество удачных находок, можно было нанести удар рукой, причем из-за вращения кулак летел с невероятной скоростью, а можно было, например изменить положение в пространстве, так что, если бы кто-либо его тупо-напрямую атаковал, например, носорог, он бы непременно ушел от основного удара и вышел на отличную контратаку...


Он занимался так уже много часов, но усталости не чувствовал, он теперь вообще не уставал. Только вот способность концентрироваться немного подводила, но это зависело, вероятно, уже от человеческой нервной системы, а не от физической выносливости Гулливера.


И было, пожалуй, еще одно ограничение — в скорости. Кости и мускулы Гулливера трещали иногда так, что Рост их каким-то образом явственно слышал. Все-таки масса у гиганта была чрезмерной. Если бы Рост разгонял движения до предела, не исключено, у него руки и ноги вылетали бы из суставов или возникли внутренние растяжения и разрывы связок и мускулов.


Еще ему все время хотелось есть, но в этой относительно диковатой местности было полно всякой живности, вот он и не стеснялся. Вернее, когда голод становился невыносимым, он отдавал управление телом самому Гулливеру, который отлично с этим справлялся — загонял двугорбых жирафов, которых мог съесть больше чем наполовину, или пасся, прожевывая довольно большое количество сочной молодой листвы, только-только появившейся на деревцах, или набивал брюхо рыбой, которой в ручьях, особенно на перекатах, собиралось видимо-невидимо. Правда, рыбу он в последнее время не слишком любил, рыбалка требовала времени, которое жалко было тратить попусту. В крайнем случае он отправлялся на Алюминиевый завод, где его отлично подкармливали.


Иногда Гулливер охотился, когда Ростик, утомленный всей этой деятельностью, спал в его мешке, хотя теперь ему требовалось для восстановления сил всего-то часа четыре, от силы пять. Сам Гулливер почти не спал, просто не понимал, зачем это нужно — спать.


Сознание гиганта Ростик воспринимал как нечто теплое, живое, очень поддатливое и несомненно дружеское. Хотя чрезмерно глубоко в себя Гулливер его не пускал, каким-то образом выталкивал, словно приятеля, который зашел не вовремя или оказался в лаборатории, уставленной приборами, о которых не имел ни малейшего представления, и потому мог или сам пораниться, или что-нибудь ценное сломать. Ростика, когда он к этому привык, такие отношения устраивали...


Должно быть, Рост все-таки сазартничал и почти незаметно для себя поднял скорость движений до пресловутых хрустов в суставах. Двигаться еще быстрее было уже трудновато, но после получаса такой «разминки» он почувствовал, что на теле Гулливера выступает пот, самый настоящий, почти человеческий, только с другим, каким-то хвойным запахом. Тогда он двинулся к реке.


Войдя в нее, добравшись до специально вырытого в спокойном месте заглубления, где можно было стоять почти по пояс в светлых и холодных струях, он окунулся с головой. Тут же его окружил звон, издаваемый водой, но он держался за камни и его не сносило. Вынырнул, чтобы вдохнуть. И тогда понял, что уже давно какой-то звук мешает ему, просто он, увлеченный тренировкой, не обращал на него внимания. Он повернулся туда, где что-то происходило.


Обычно на холмике километрах в полутора от этой «ванны» располагалась наблюдательная комиссия, как Рост называл про себя скопление людей с завода, аймихо и даже бакумуров. При желании, особенно ночами, которые бывали иногда слишком холодными, он различал в тепловом спектре зрения и аглоров. Они виделись ему как неясные, неопределенные пятна, тем не менее имеющие, несомненно, человеческие контуры. Если бы Гулливер мог говорить, Рост попробовал бы с ними пообщаться, потому что их больше всех остальных интересовало, что Ростик делает, и они подходили иногда довольно близко. Но речь, как и смех, оставалась для Роста недостижима. Что-то такое в его сознании происходило, что он все чаще полагал — для общения с людьми будет достаточно самых простых знаков руками, а более сложные объяснения... Как-нибудь наладятся, если будет необходимо.


Теперь он без труда понял, что над недалеким холмом кружит антиграв... Нет, пожалуй, он заходил на посадку, только вежливо, чтобы не согнать группу людей, расположившуюся внизу. Так, значит, кто-то прилетел. Рост раскинул руки и лег на воду, разглядывая серое Полдневное небо. Течение его, конечно, сразу же понесло, пришлось отдрейфовать в более спокойную заводь, чтобы продлить удовольствие. Нет, решил Ростик, все-таки нужно до моря добраться или хотя бы к Цветной речке рвануть... Что тут идти-то? Всего-то пару ночей и один день — и уже там. Охотиться, правда, придется на ходу, зато у моря, без сомнения, можно будет поплавать и накушаться рыбки или в Одессе чем-нибудь разжиться, тем же молдвуном, например. А там уже недалеко до Храма... Но почему-то он этого не делал.


Наконец решив, что он накупался достаточно, сел на камни, теперь вода обтекала его грудь и перекатывалась через плечи. Голова, разумеется, оказалась повернута к прибывшему антиграву.


Из него кто-то стал выбираться. Росту это было не слишком любопытно, но он все-таки переборол свое состояние счастья и решил включиться в жизнь людей. Для этого он резковато усилил дальнозоркость и поднял слух до предела. Правда, при этом стало больно из-за какой-то возни в горах, оказывается, там водились хищники почище гиеномедведей, хотя Рост с Гулливером с ними еще не сталкивались... Но больше всего давил плеск реки — слишком сильно и слитно она шумела на камнях, кипела пеной и перестукивала камешками по дну... Но по спектру эти звуки разбирать слова не мешали, вот Рост и прислушался.


Хотя, кажется, сначала он все-таки рассмотрел все, и довольно подробно, вот только за некоторые цвета не мог поручиться, из-за чрезмерного расстояния они поблекли, стали невыразительными. Зато он способен был разобрать фигуры и их движения.


Впереди прибывших, без сомнения, выступал Председатель. За ним увязалось до полудюжины разных... «свитских». Еще бы он тут экскурсии устраивал, с внутренним смехом подумал Ростик. Но разговор, который завелся у начальства, смеха вызвал мало. Потому что ближе всего к Дондику оказалась Баяпошка, а уж ее-то Рост давно приметил, как непременную наблюдательницу его упражнений и охот. Иногда, когда он слишком далеко уходил от завода, она садилась в его... бывшую летающую лодочку с Ладой, и они его непременно разыскивали, хотя что им от него было нужно, оставалось загадкой.


— Сейчас он спокоен, — принялась докладывать главный соглядатай после неизбежных приветствий, — а перед этим почти двое суток... разминался. Как рукопашный боец или еще эффективней.


— Двое суток? — не поверил кто-то... Определенно это был Перегуда.


— Он вообще теперь способен работать, как машина, совершенно не устает. Даже ночью осваивает новые возможности, новое тело.


— А питание? — Это Пестель, старый друг. Видимо, он-то и гонял в Боловск с докладом, что у них тут происходит.


— Наверное, Гулливер его кормит.


— Мы прошлись над заводом, — начал ровным тоном Председатель, — и видели, что вы...


— Ворота? — Баяпошка кивнула. — Это он. До сих пор их починить не удалось.


— Настолько силен? — снова Пестель. Кажется, Баяпошка, переглянувшись с Ладой, ответила каким-то жестом.


— Эти ворота меня беспокоят, — уронил Перегуда. — Какой-то это не слишком обнадеживающий знак... Он не изменится психологически?


— Изменился, и очень сильно, — Баяпошка, оказывается, его читала. — Я не узнаю его.


— В чем проблема?


— Это новое тело... Гулливер как-то воздействует на него, — аймихоша, бывшая Ростикова жена, вздохнула. — Но как бы там ни было, я полагаю, это не страшно, у него железная воля. Он это чудище покорит.


— Ты уверена? — почему-то спросил Председатель.


— Он по-прежнему человек, если я правильно вас понимаю. А его сила, его новые умения...


Внезапно в разговор вступила Лада, которая стояла так, что Рост с помощью Гулливера видел, как она нахмурилась и отчетливо косилась в сторону всей остальной свиты, члены которой не слишком громко переговаривались между собой, вот только расслышать их было уже мудрено.


— Он разгромит теперь любую армию, даже пауков, наверное. — Лада энергично рубанула ладонью воздух, подтверждая свои слова.


— Он сам так сказал? — спросил Пестель или Перегуда, Рост не разобрал.


— Нет, — пояснила Баяпошка. — Но это очевидно.


Так, черт возьми, подумал Ростик, придется, видимо, вылезать, чтобы объясниться. А жаль... Он поднялся из реки и потопал к стоящим на холме людям, отчетливо увидев, что они слегка попятились от него, слишком он представлял собой диковинное и внушительное зрелище, наверное.


Причина его раздражения была ясна, он понял, что действительно придется выбираться из Гулливера. Даже сознание его, обычно слитое с мышлением и ощущениями гиганта, вдруг стало отделяться, разбившись на две разные сущности... Каждая со своими задачами и возможностями.


И едва он установил это, тут же пришло другое. А как же я вылезу? Ведь... я голый. Но при этом ни стыда, ни опасения, что это будет некрасиво и, пожалуй, смешно, не возникало. Вернее, не появлялось никакого нормального человеческого чувства, он все еще находился под пологом гибкой и невосприимчивой к таким проблемам психики гиганта.


Так и получилось, что он дошел до всей компании, остановился лишь метрах в двухстах, потом догадался, что ошибся... Поправил зрение, почти на человеческий аршин измерил дистанцию, которая их разделяла. Оказалось сто двадцать метров, может быть, сто семнадцать. Почему у Роста возникла способность так точно определять дистанцию, он объяснить не мог даже себе. Он сел, Гулливер, с чем-то похожим на несколько вздохов подряд, перекатился на живот, Рост отодрался от мягкой ткани, которая облегала его сзади, и впервые за очень долгое время почувствовал, что способен двигаться самостоятельно, не используя мускулы гиганта. Уперся локтем куда-то назад... И кожа, частично все еще его собственная кожа, разорвалась. Он едва не закричал от этой боли, но понимал, что это необходимо. Иначе эти дурни из Белого дома могли вообразить неизвестно что, и тогда Гулливеру пришлось бы плохо. Гораздо хуже, чем сейчас приходилось ему.


Рост отодрался лицом от маски, которая приросла к нему плотнее, чем остальные части тела. Хотя нет, все его тело срослось с Гулливером, каждый разрыв с ним вызывал обжигающую боль, словно с него сдирали кожу... И тут же его оглушила собственная слабость, неумелость, уязвимость, пожалуй, даже неполноценность.


Гулливер терпеливо ждал, похрюкивая, лежа лицом вниз. Рост осторожно, пытаясь не причинять гиганту мучений, поднялся на колени и удивился, как мало и плохо он видит, как слабо ощущает звуки, и еще в большей степени поражаясь, куда подевались все запахи. Сполз по спине огромной массы гиганта, которая еще недавно была им самим. И снова разозлился на начальство, которое причиняло ему и Гулливеру такие неудобства. Впрочем, он уже и сам мог думать, а потому все-таки решил, что и вправду, пожалуй, пора бы выйти из кокона и снова сделаться Ростиком Гриневым, самим собой, а не гигантом в этом мире слишком уязвимых людей.


От слабости он присел у гулливеровского бока, прижимаясь к нему, греясь его теплом и в то же время расцарапывая об него собственную кожу. Оказалось, что она почему-то стала слишком ранимой.


Рядом оказалась Лада, бегала она, как выяснилось, быстрее Баяпошки. Или та немного притормозила, когда заметила, что Рост голый. А ведь было время, вспомнил Рост, когда об одежде девушки из племени аймихо заботились так же мало, как о полотенце после купания в море, то есть почти никак не заботились. Или... Да, оказалось, Баяпошку вовсе не смущает его нагота, она просто его усиленно читала. И эта сосредоточенность не позволяла ей действовать слишком уж оперативно.


Ладушка наклонилась над ним, провела рукой по голове... Странное ощущение, хотя, пожалуй, приятное.


— Рост, ты... Лишился всех волос. Даже брови куда-то исчезли.


Он попытался ей улыбнуться.


— Я тебе таким не нравлюсь?


— Что ты? — Ладушка уже набросила на него что-то, смахивающее на слишком просторный халат, и помогла вдеть руки в рукава. — Ты такой... мускулистый. Нет, ты... Я не понимаю, ты словно светишься изнутри. Ты сделался молодым... Как аглор, если бы его удалось вытащить из нузы.


Рост поднялся, посмотрел на свои босые ноги, торчащие из-под халата. И лишь после этого повернулся к Гулливеру. Тот уже... «застегнул» свой горб, в котором находился Ростик, и медленно, не очень уверенно поднимался. Рост все еще находился в связи с ним, как двое близнецов понимают иногда друг друга без слов. И он знал, что теперь Гулливер отправится в свой подвал, где его придется здорово накормить...


— Покормим и напоим, раз он отпустил тебя, — пробурчала Баяпошка. Она уже оказалась рядом, хотя Рост не заметил, как она подошла. И еще он понял, что высказывался вслух.


— А мне бы... искупаться, — попросил он.


— Воды тебе прикажу нагреть сразу же, как только вернемся домой, — уверила Лада.


— Зачем греть воду? — удивился Ростик. — Можно в ручье, вот же он, плещется.


И понял, что действительно даже в этот не слишком теплый весенний денек способен купаться в ледяном потоке, стекающем с Олимпа, и при этом получать удовольствие... Вероятно, он стал малочувствительным.


— Знаешь, — Баяпошка приказывала, словно она была тут главной или самой понимающей, — давай-ка сначала отправимся к начальству.


С этим спорить не приходилось, для этого Ростик и выбрался из Гулливера, из-за начальства.


А вся группа этих людей, прилетевших из Боловска, чтобы взглянуть на него и на Гулливера, собралась в очень плотную стаю. Лишь Перегуда и Пестель с Квадратным стояли сбоку. Причем в центре этого... каре находился Председатель. Правда, когда Рост с обеими девушками дотащился до них, они расступились, расчистив Дондику обзор.


Председатель выглядел настороженным и определенно чего-то ждал. Или прислушивался к тому, что говорили свитские за его спиной. А они, как обычно, пытались на глазок решить очень важную, по их мнению, проблему, как всегда, начальственную и откровенно дурацкую. Кто-то доказывал, что аглоры, при желании, с гигантом расправиться все-таки сумеют, потому что... Рост нетерпеливо дернул плечом, была бы его воля, он бы этого «докладчика» гнал метлой за глупость.


— Как ты? — спросил Дондик наконец, и в группе чинуш стало тихо.


— Нормально, только вот... к этому миру привыкать теперь придется.


Незнакомый Ростику умник выступил вперед и в упор спросил:


— Послушай, Гринев, вот... Предположим, аглоры с ним справятся?


— Не знаю вашего, — Рост сделал ударение на обращении, — имени-отчества, но... достоверно заявляю, что скорее всего нет. Потому что я могу их видеть. Им даже не удастся подобраться ко мне.


— А из пушек? Ты что думаешь?


— Вы, — он снова попробовал установить вежливое обращение, но этого типа с длинным носом и низко, чуть не на скулах сидящими ушами это, видимо, не устраивало, — хотите с Гулливером поссориться? — Перехватив недоумевающий взгляд, он добавил: — Учтите, у него обостренный слух, я за полтора километра разбирал каждое слово, которое тут произносилось. Но еще лучше он читает эмоции и, разумеется, отлично определяет враждебность. Даже потайную, скрытую, вот как у вас.


— Но я не пытаюсь... — начал было низкоухий.


— Пытаетесь, — отрезал Ростик.


— А все-таки, — перед Ростом оказался не кто иной, как Герундий, — он наш? Он готов за нас драться?


— В общем-то, — начал Председатель, — Герман Владимирович прав, такую силу без достаточной лояльности...


— Ты говорил, — не слишком вежливо прервал его Перегуда, вот он был, как обычно, умнее остальных, — у него нет своей воли.


— Это не я говорил... Но воли нет, это правда, — признал Ростик. — Только следует принять во внимание, что он еще маленький, всего несколько дней от роду. Хотя и способный — переписывает в свое сознание мой опыт. — Он вздохнул, оценив, что основная масса этих... начальничков слушает его недоверчиво. — Поймите, мы — единое целое. Если у меня нет к людям... — он проговорился, все еще не слившись с этими людьми, оставаясь по-прежнему с Гулливером, но заметила это только Баяпошка. И все равно пришлось исправляться: — К моему же роду-племени никаких враждебных настроений, он это тоже усваивает. Но если почувствует враждебность, тогда...


— Я не вижу у него половых признаков, — вдруг пришла на помощь какая-то незнакомая аймихоша. — Мочеточник имеется, а... на размножение он, очевидно, не способен.


— А зачем ему? — спросил Пестель. — Он же из яйца вылупляется.


Рост на всякий случай посмотрел на Гулливера, тот был уже не очень хорошо виден, потому что почти добрался до завода. Он уже прикидывал, как должен войти во двор через ворота, для него это оставалось серьезной проблемой.


— Ты в нем был не считанные дни, — вдруг произнесла Лада, — а почти две недели.


Рост удивленно посмотрел на нее. Неужели же он, с его очищенным сознанием, так вот незаметно потерял счет времени? Но спорить было бесполезно, Лада, конечно, знала это наверняка, иначе бы не говорила. Обдумать это Ростик не успел, потому что Председатель резковато спросил:


— Как ты собираешься его использовать?


— Попробую атаковать пауков, — это Ростик придумал однажды во время охоты. — Он очень эффективен ночью, а пауки в темноте не слишком активны... И кроме того, мне кажется, предыдущее мое задание — высаживать траву ихну с той стороны континента никто не отменял.


— Не отменял, — Дондик мигом успокоился, и даже кивнул, подтверждая уместность такого решения.


— Я бы не ходила туда, — вдруг проговорила Баяпошка. — По крайней мере, пока у нас нет достаточного количества таких вот... уродин.


— Он прекрасен, — заявил Ростик.


— Ага... Вот только отращивает броню на животе, груди и на ногах. Про руки я уж и не говорю.


Рост опешил, вернее, растерялся — ведь он-то этого не заметил. Чтобы скрыть замешательство, он повернулся к Дондику, совершенно как Гулливер, всем телом, а не головой.


— У вас имеется другое задание?


— Нет, — немного неуверенно проговорил Перегуда. — Вот только...


— Понимаешь, — энергично заговорил Пестель, — в подвале образовался еще один автоклав, как ты это называл... И никто не знает заранее, что из него появится. Но уже сейчас ясно, что... новое существо будет отличаться от Гулливера, потому что стенки полупрозрачные, и кое-что из того, что там зарождается, видно.


И тогда Ростик сделал удивительную штуку, словно давно об этом раздумывал. А может, и раздумывал, только незаметно для себя, ведь мог же он знать об этом какой-то частью мозга Гулливера. Он сказал:


— Необходимо притащить сюда Еву Бахметьеву.


— Ее-то зачем? — Баяпошка, казалось, была удивлена. Или расстроена. Выждав мгновение, она пояснила: — Она в больнице, колено придется отнимать, а она не соглашается. Еще пару месяцев так вот поупирается, и умереть может.


Но Ростик сдаваться не собирался. И не понимал, что с ним происходит, но решил тупо настаивать:


— Именно ее. Пусть я не прав, но попробовать необходимо.


Это состояние Ростик хорошо знал — и спать хочется так, что даже глаза болят, и твердо знаешь, что нельзя. Какая все-таки странная штука — сон, что-то при этом происходит такое, чего и словами не выразишь, вот и приходится бодрствовать. Некогда про такую боль в глазах говорили — «можно спички вставлять», это из студенческого фольклора, когда приходится добивать подготовку к экзамену в последнюю ночь, и веки, чтобы они не опускались, нужно подпирать спичками... Тот еще юмор, конечно, но с другой стороны — откуда ему-то знать, он никогда студентом не был, может, так и должно быть?


В подвале было холодно или он просто замерз от не до конца еще установившейся весны? Или ветер какой-то бьет в незакрывающуюся дверь подвала... Хотя откуда в Полдневье ветер? Он просто ничего не соображает, отупел от бессонницы и чего-то, что запрещает ему спать. При этом нервы слегка «гуляют», как говорил отец, например, он отлично слышит, если кто-то подходит наверху к входу в его, ставший чуть ли не персональным, подвал... Черт, он даже не может понять, кто это?


Он завертелся на ложе из шкур, не тех, на которых лежал Гулливер, а собственных, которые ему постелила Ладушка. Шкур много, но почему-то все равно холодно. Он поднял голову и стал приглядываться, кто спускается по ступеням. Эх, если бы он был сейчас в теле Гулливера, ему бы и смотреть не пришлось, он бы сразу все понял.


Вошла Баяпошка, она тащила громоздкий поднос, уставленный снедью. Поставила его на специальные козлы, которые тут, в подвале, были устроены вместо стола. Грубые козлы, струганы топором, что обещает или избежать занозы, или наоборот — если уж занозишься, то так, что впору хирурга звать.


— Рост, — позвала девушка, — ты трое суток не ел. А я тебе гречневых блинчиков сделала и морса из кизила... Ты раньше любил.


Он все-таки вынужден был подняться и сесть на табуретку у стола, стараясь разобрать выражение ее лица в свете горевшей плошки. Она тут же подсела, от нее пахло свежестью и теплом, но это было чужое теперь тепло.


— Скоро все и случится, — пояснил он. — Мне нельзя уходить.


— Но поесть-то можно?


Да, он отупел больше, чем полагал в своей полудреме.


— Ты тоже почувствовала?


— Ничего я не чувствую... И наши тоже — ничего.


Это правда, с тем, как аймихо относятся к гигантам, этому вот новому приобретению человечества, придется разбираться особо. Что-то тут ему не нравилось, хотя он и не понимал что. Или он уже до того устал, что ему наплевать на все? Впрочем, тоже нет — не наплевать, тут что-то другое.


Ростик попробовал опять прислушаться к себе, как делал все эти последние... она сказала — три дня. Значит, три, она лучше знает. Это он не видит даже прямого солнца, а только отражение его в системе зеркал, которыми днем освещается подвал. И уже не способен отличить этот свет от факелов.


— Хочешь, я тебя обниму... просто за плечи? Тебе теплее станет.


Ее слова скользнули мимо его понимания. Хотя, при желании, он мог бы понять. Только зачем?.. Вернее, вдруг он понял, что ему некогда. Как тогда, с Гулливером, он делал что-то усилием своей воли, а может, и не совсем своей, хотя тогда — чьей же? Это было бы страшно, если бы Рост каким-то образом к этому не подготовился. Он даже поднажал, чтобы это происходило быстрее и определеннее, и лишь тогда осознал, что действительно боится. Странно, смерти боялся, многого, что выпало ему, тоже... опасался, но как-то контролировал страхи. А теперь — боится и почти ничего не может поделать.


Баяпошка повернулась к Гулливеру. Тот неожиданно перетек в новую позу, уже лежал, опершись на локоть огромной руки, и вглядывался во что-то... в углу, где ничего не было. Может, аглор? Но там не было невидимки, в этом Ростик был уверен. И тогда стало понятно, что гигант смотрит в себя.


Раздался треск, Росту и подсказывать не стоило, он знал — треснул автоклав. И от того, что должно было из него появиться, у него по телу прошла дрожь. Аймихоша тоже дрогнула, вернее, ответила его страху своим собственным. Оказывается, и в боязни можно поддерживать кого-то, а можно отстраниться.


Автоклав вдруг брызнул во все стороны. Огромные, чуть не в несколько ладоней и толщиной в палец осколки рассыпались по подвалу. Некоторые, ударившись о стену, еще разок раскололись — такова была сила, которая расшвыряла их. Рост тут же скакнул вперед, чтобы увидеть, чего он так боялся.


Это было... что-то, очень похожее на динозавра. Такая же длинная челюсть, такие же выпуклые и не совсем привычные глаза, странный, как у крокодила, нос. И голова, уродливая, пупырчатая, даже в темноте отливающая слизистой зеленью, которая повернулась к нему.


А он стоял на расстоянии десятка шагов и пробовал понять, что и как это существо чувствует. Кажется, он даже выговорил:


— Еды...


Гулливер взрыкнул. Тогда, не совсем так, как обычно мыслит человек, а примерно в том режиме, когда его пытались оболванить чегетазуры, Ростик осознал, что динозавр размышляет — а нельзя ли вот это странное двуногое сожрать. И лишь Гулливер, который отчего-то все отлично понимал и даже пытался командовать, сумел запретить немедленную и, без сомнения, смертельную для Роста атаку динозавра.


А потом новое существо стало выбираться из автоклава, немного неуклюже, Ростик ожидал от него большей подвижности и скорости... И лишь после долгого сосредоточения Рост увидел, что динозавру мешают крылья. Это был птерозавр, а вовсе не дино... Или как там такое существо величают биологи?


Крылья здоровенной туши показались огромными. Они заняли почти половину подвала, хотя были еще слабыми, волочились по полу и даже не шумели, а плюхались, словно прямо тут неожиданно откуда-то высыпалась пара неводов рыбы. И пахли они протухшей рыбой.


— Помоги, — попросил Рост, неизвестно к кому обращаясь, то ли к Баяпошке, то ли к Гулливеру.


Но гигант и сам действовал толково. Не поднимаясь, он потянулся и перевернул на пол тот самый огромный чан с молдвуном, который Ростик еще вечером попросил поставить в подвале, хотя тогда и сам не был уверен, что до утра эта пища не протухнет. Молдвун мягко растекся по полу, птерозавр принялся хлебать его, словно жидкую кашу, обливаясь слюной. Гулливер так же осторожно, не привлекая к себе внимания, завернулся в свои шкуры и даже подтащил пару из них на грудь и ноги, чтобы получше замаскироваться. Ростик не знал, что ему и делать.


Он оглянулся, Баяпошка уже куда-то подевалась, скорее всего, выбралась в заводской двор, не выдержав присутствия этого зверя. Она испугалась гораздо сильнее, чем Ростик, и это было для нее правильно, он ее за это не осуждал. Только мельком пожалел, что и сам не может удрать.


Наевшись, птерозавр прикорнул в углу, подобрав под себя крылья. Ему было худо, но он уже не рассматривал все живое вокруг как возможную добычу. Ростик знал, что ему уходить из подвала нельзя, как и прежде. Почему-то был уверен, что только он способен обеспечить птерозавру относительное спокойствие, погасить вспышку возможной агрессии...


Должно быть, он все-таки тоже уснул, потому что, когда поднял голову, как ему показалось, через минуту после того, как крылатый новорожденный забился в уголок подвала, уже вовсю светило солнце. И наверху что-то происходило.


Снова, как и ночью, он не мог определить, кто это и зачем тут появился. И снова ждал. Кажется, его пребывание в Гулливере сыграло с ним плохую шутку: память о том, каково ему было в шкуре гиганта, кричала, что можно быть мощнее и сильнее, ярче и острее воспринимать мир. Стоп, попросил он, все-таки в том состоянии было слишком много животного, а нужно быть человеком.


В подвал спустились трое: Ким с Пестелем и один бакумур, тоже вроде бы знакомый, может, даже Черак... Нет, спустились пятеро, потому что на носилках лежал еще кто-то, да и дверной проем, освещенный, как прожектором, солнечным отражением, перекрыла... приглядевшись, Ростик понял, что это Лада. Она стояла, отчетливо ощущая атмосферу страха, которую ночью так явственно чувствовал Ростик. Она тоже немного боялась, вот только никуда, как Баяпошка, убегать не собиралась.


Рост подошел к носилкам, которые действительно волокли Черак с Микралом, его появление почему-то заставило Кима вздрогнуть. Пестель выглядел поспокойнее, его захлестывали волны любопытства, ему было не до боязни. Он и откинул одеяло... под которым оказалась Ева.


Она изменилась за те месяцы, что Ростик ее не видел, стала еще кошмарнее. Она просто лежала, почти как ребенок, а может, как умирающий ребенок. Пробовала поджать ноги к подбородку, но даже этого от слабости сделать не могла. Ростик присел, погладил ее все такие же, как в прошлом, великолепной красоты волосы — густые, длинные, небывалой рыжей расцветки. Они струились, словно в них сохранялась своя, не зависящая от тела жизнь. Где-то такое Ростик уже читал, когда еще интересовался романами.


— Ев, — позвал он, — остальное тебе придется сделать самой.


Оказывается, она смотрела на него в упор, но может быть, не видела, не хотела видеть. Она действительно умирала.


— Что? — ее запекшиеся губы даже это слово произнесли с трудом. Потом она решила поиграть в мужество, попробовала улыбнуться.


— Ты должна, — тон Ростика не понравился ему самому. Но у него не было выхода. — Подтащись к этой штуке, — он махнул в сторону птерозавра, — и заберись в него.


Она не понимала. Птерозавр вдруг тоже ожил, потряс почти просохшими, но все равно не очень чистыми крыльями, покрутил головой, снова увидел уже основательно протухший молдвун, неуклюже скакнул вперед, зарылся в него пастью, пытаясь теперь его не просто втягивать, а жевать. Или грызть.


— Ты должна, — попросил Ростик, отчетливо представляя, что ей сейчас предстояло. И сомневаясь, сумеет ли она.


Ева снова попробовала улыбнуться, подняла руку, сухую и горячечную, потрогала Ростика, и вдруг оперлась на него, он ее поддержал. Потом почти поднял, он и не думал, что сумеет это — ведь ослабел больше, чем от голода, и больно ему стало от этого усилия, а все равно поднялся. Она тоже уперлась одной ногой в пол и привстала.


Вторая нога пахла у нее ужасно. И болталась в штанине обычного, только чуть меньше мужского размера, офицерского галифе, которое в этом месте почти задубело от смеси сукровицы и гноя. Она спросила слабым голоском, едва прозвучавшим даже в гулком подвале:


— Вздумал старой подружкой накормить новую?


Они потащились к птерозавру, и Ким с Пестелем догадались — остались сзади. Ростик волок Еву, она пыталась ему помочь, но и вторая нога у нее почти не работала. Они доперлись до бока животины, которая вдруг перестала есть, и неловким, немного собачьим движением придвинулась к ним. Тогда Ростик стал Еву раздевать, усадив ее на пол из литого камня.


— Зачем? На что-то надеешься?.. — Ева обмякла, только и могла, что так вот нелепо шутить.


Рост сделал свое дело, еще раз посмотрел на культю, которая распухла, стала багрово-черной, причем эта чернота заливала уже весь низ живота Евы. Потом, поднатужившись, поднял ее и направил к «горбу» птерозавра, неожиданно даже для него, возникшему между крыльями, сразу за тем местом, где шея зверя переходила в махательные мускулы.


— Ползи, — попросил он. — Только ползи.


Ева ничего не понимала, ей было даже не очень страшно, она уже перестала обращать внимание на страх. Она подтянулась на руках, все-таки руки у нее были очень сильные, перехватила наросты над крыльями, Рост толкнул ее в ногу, она чуть зашипела от боли, но сделала еще одно движение... И вдруг ввертелась в тело птерозавра.


Это выглядело как обман зрения. Вот человек, пусть грязный от пота, боли и непрекращающегося гниения, вот зверь, которого и представить себе даже во сне невозможно... И вдруг оба совместились, и человек стал исчезать, уходить в тело птерозавра, растворяться в нем. Потом нарост стал больше и вдруг разом пропал. Ростик шагнул назад, но почему-то оступился и покатился по полу. Ким с Ладой тут же подхватили его, помогли подняться.


Втроем они уже отпрянули подальше, а огромная крылатая зверюга вдруг встряхнулась, словно курица под дождем, раскрылась, расправила крылья и вытянула шею. Ее чудовищная голова медленно повернулась к людям, потом в сторону Гулливера, который сидел на своих шкурах, потом она затопала, приволакивая крылья и почему-то хромая, к выходу из подвала.


Они пропустили птерозавра вперед, да у них и не было другой возможности. Эта зверюга сбивала на ходу все, что попадалось, даже пару зеркал опрокинула. Нужно впредь ставить их по-другому, подумал Ростик, а может, это Пестель высказался.


Во дворе птерозавр снова осмотрелся, поднял голову к солнцу, заорал, громко и неожиданно. И вдруг побежал. Все еще прихрамывая, но определенно набирая скорость. Куда, он же разобьется, подумал Ростик, не отрываясь от диковинного зрелища и в то же время отчего-то понимая, что за всем, что тут происходило, каким-то своим, внутренним зрением следит Гулливер. Зверь распахнул крылья, ударил ими... До противоположной стены заводы было едва ли больше сотни шагов, он определенно не мог взлететь на такой короткой дистанции... И все-таки взлетел.


Мягко, как показалось Росту, почти на месте вздернулся в воздух и сразу оказался так высоко, что перемахнул через забор, который ему мешал. Рост ощутил удар воздухом, обдавшим ему лицо, мокрое от пота. Только всплеск этот был дружественным, и конечно, это было дуновение надежды.


— Плохо она летает, — высказалась Лада.


— Она великолепна, — пробормотал Ростик, но его никто не услышал.


А птерозавр прошел над заводом, уже на высоте доброй сотни метров, мягко изогнув голову, рассматривая собравшихся внизу людей. А потом чуть не на месте развернулся и улетел на восток.


— Ева все еще стесняется своей... ущербности, — извинился за старую сослуживицу Ким.


— Научится, — раздался голос. Ростик повернулся, это была Баяпошка. Она не спускалась в подвал, рассматривала все откуда-то из безопасного места, лишь теперь подошла.


— Что теперь? — спросила Лада.


— Нужно ждать, — сказал Ростик и даже улыбнулся. Теперь он не боялся, у него получилось, он был в этом уверен.


Но радовался он зря. Два последующих дня его лихорадило, словно он чем-то заразился от Евы, и пришлось проваляться в кровати. Лишь к концу второго дня он выполз на стену завода и попытался понять, что делает в теле птерозавра Ева. Определить это, как он ни старался, не удалось. Зато удалось рассмотреть Лагерь пурпурных, который показался ему безлюдным, обветшалым, даже полуразрушенным. Когда он увел оттуда самых активных и потому опасных губисков, что-то с этим почти городом произошло, плохое и необратимое. Вот теперь новую проблему сыскал на свою шею, размышлял Рост, но не слишком долго, потому что скоро выключилось солнце.


Потом, когда он уже пришел в себя после всех мук, связанных с рождением птерозавра, пришлось снова ждать. И лишь под утро пятого дня он понял, что теперь, возможно, осталось недолго. Ростик выбрался с территории завода, едва солнышко стало прожаривать воздух. Даже забыл позавтракать, но решил, раз так получилось, сходить к ручью и напиться воды. Идти пришлось далеко, потому что вода у самого завода была мутной и отдавала чем-то железистым, пить такую воду не хотелось, Ростик даже удивился, как он хлебал эту жижу с Гулливером.


Завод с той точки, куда он пришел, виделся стоящим на округлом холме, одном из тех, что служили подошвой Олимпа. Осмотревшись, Рост проверил пистолет пурпурных на поясе. Тут уже вполне можно было нарваться на стаю обнаглевших гиеномедведей, а то и стать добычей каких-нибудь разведчиков из диких бакумуров. Они в последнее время, как он слышал, представляли немалую проблему даже для подвозчиков торфа в Боловск.


Он все-таки напился выше по склону, пользуясь случаем, как следует поплескался в воде, потом оделся и сел на пригорок, ожидая неизвестно чего. И дождался.


Над ним снова, резко и непривычно громко раздался крик, на этот раз уже не испуганный, напряженный, а ликующий, полный счастья и незлой, дружественной силы. Он поднял голову, закрыв глаза рукой, чтобы рассмотреть хоть что-нибудь. Нет, это было невозможно. Ева очень умело обманула его, зайдя в самый слепящий круг, который образовывало Солнце в зените. А потом по земле промчалась тень, и вдруг прямо в ручей плюхнулась огромная туша птерозавра. Зверь стал гораздо больше размерами и тут же принялся всасывать воду неуклюжей пастью... Как Ростику уже довелось видеть в ночь его рождения.


Мешок между крыльями раскрылся, и появилась Ева, словно бы из ниоткуда. Вот ведь, снова — не было ее, и вдруг она уже есть. Она попробовала на руках проползти по шее гигантского ящера с крыльями. Тот повернулся, глянул огромными, внушающими ужас глазами, но, видимо, теперь между ним и его наездницей существовало полное взаимопонимание. Потому что голова снова отвернулась, так и не сожрав слабого, увечного человечка, снова зарылась в воду, может быть, выискивая там вкусных рыб.


Рост подхватил Еву, стоя по пояс в воде, не обращая внимания на то, как холодные струи едва не сбивают его с ног. Она упала на него, как спелое яблоко, подержалась за шею, жарко усмехнувшись, как в любовной игре.


— Рост, нога заживает... — Она поцеловала его от полноты чувств. — И я чувствую, что может отрасти новая. Представляешь?


— И впрямь, так будет лучше, — Рост доволок ее до берега, посадил, голенькую, словно новорожденную, на чистый валун.


Ева растерла коленку, которая на сей раз выглядела совершенно здоровой, даже аппетитной, и рассмеялась, тряхнув головой. Только тогда Рост заметил, что у нее больше не было ее замечательной гривы. Она поймала его взгляд, провела по совершенно круглой голове.


— Ерунда, — определила она. — Это там, — она посмотрела вверх, прищурившись от солнечного света, — только мешает.


— Ты меня не путай, — попросил Ростик, — ты скажи, как эта штука...


— Эта штука, — Ева теперь ласково, почти влюбленно вглядывалась в птерозавра, который плескался в воде, растопыривая крылья и размахивая ими так, что воздух мял близкий к берегу ковыль, — умеет и не такое. Она... вообще — гениальная!


— Так это женщина? — спросил для верности Ростик, рассматривая резвящегося зверя.


— А как бы иначе я нашла с ней общий язык?


— Мы решили, что гиганты не имеют пола.


— Это неважно, — Ева тряхнула головой, словно ее великолепные волосы все еще были при ней. — Ты тогда сказал осенью, чтобы я ждала, вот теперь дождалась. Ты понимаешь? — Она потянулась к нему. — Понимаешь?!


Рост не ответил. После того как он побывал в теле Гулливера, что-то не позволило ему ответить. Он повернулся к тому месту, чуть восточнее Олимпа, где находился Перевал. Оттуда, еще почти невидимый на фоне дальней горной гряды, показался крейсер. Он шел низко, опустив нос, неуверенно рыская по курсу, словно пилот на нем был ранен или его вели двое вместо четырех летчиков.


Он отбрасывал на холмы неестественно четкую тень, и по этой тени можно было сказать, что скорость у боевой машины была не намного больше, чем у бегущего бегимлеси. Он тащился из последних сил, направляясь к заводу. Ева прикрыла лицо ладонью, тоже вгляделась.


— Что это? — Она помолчала и сама себе подсказала: — Что-то скверное, да?


Рост вытащил из подсумка ракету и пальнул ею в воздух. Чтобы на заводе ее увидели и прислали антиграв, потому что до завода быстро дотащить Еву он не мог. А ему уже полагалось быть там, он знал это наверняка.


Гулливер вел себя, как мальчишка. Иногда начинал плескаться в мелких для его роста, похожих на лужицы; водоемах, хотя если бы Гринев вздумал выбраться из него и опробовать эти прудики, ему наверняка пришлось бы плавать. А иногда гигант принимался гоняться за странными антилопами, с широкими, как у всех болотных обитателей, копытами, способными и твердо на земле стоять, и, растопырившись, как перепончатая лапа, не проваливаться в топкую грязь Водного мира. Антилоп этих, кстати сказать, Гулливер не очень любил кушать, съедал только круп и иногда потроха — печень, сердце и легкие, но это он так деликатесничал.


Росту стоило труда потребовать от него, чтобы он не убивал живность для забавы, не для еды, и чтобы он не трогал самок с детенышами. Гулливер этого не понимал, хотя тут, в необозримых пространствах, залитых самыми животворными болотцами и прудиками, да еще весной, да еще когда можно было и воду пить, словно кисель, с самой разнообразной молодью, голодать ему уж точно не приходилось.


Хотя нет, Ростик чувствовал его голод, но некая степень голодания для этого огромного тела была постоянной, необходимой, и потому с этим можно было не считаться. К тому же он попросту решил, что у Гулливера были какие-то нелады с ощущением насыщения, он мог съесть раза в два больше, чем ему бы полагалось, а этого следовало избегать. Гигант сердился, толчками в тонкое сознание Ростика посылая сигналы неудовольствия. Но почему следовало остерегаться этой сытости, Рост и сам не понимал, поэтому между ними, если честно, не все протекало гладко.


И все равно гигант его слушался, пробегал в день более сотни километров и при этом иногда даже шел вперед, на юг, когда Рост проваливался в необходимый ему сон.


За свои подвиги гигант требовал поощрения, поэтому Ростик старательно учился радоваться, когда он грыз, допустим, ту же антилопу или ловил небольших крокодильчиков, у которых оказались удивительно вкусные хвосты, или нацеживал в пасти рыбную молодь сквозь зубы, словно кит. Правда, и Гулливер не слишком оскорблял вкусовые ощущения Роста, например, когда он грыз крокодильчиков, во рту у человека явственно наблюдался вкус жареной трески, с ее тонким ароматом рыбьего жирка, а когда они питались травой, то возникало ощущение свежежареной картошки.


Они шли через Водный мир, через те самые топи, в которые ни один человек не решился бы сунуться, в которых даже хорошо снаряженный путешественник погиб бы, вероятно, за несколько суток. Потому что между торфяными полями и вздымающимися порой островами, а иногда и под ними, находились необъятные, иногда очень глубокие по полдневным меркам полости с темной водой, в которые запросто можно было угодить.


Только необыкновенное чутье Гулливера, его умение ориентироваться в любых обстоятельствах позволяли не проваливаться в бездонную трясину и пробираться даже там, где, как Росту казалось, продвигаться вперед было немыслимо. Должно быть, потому, что гигант каким-то образом сам, без помощи Роста, научился, распластавшись, переползать через опасные участки. Сначала-то Рост трепетал в полном смысле от этих его выходок, но потом привык. Тем более что Гулливер ни разу не ошибся. Его координация, присутствие духа и постоянно испытываемое удовольствие от всего, что их окружало, не раз выручали и позволяли уверенно продвигаться на юг.


Иногда, отвлекаясь от ощущений Гулливера, едва ли не с трудом, словно это происходило с ним давным-давно, а не считанные дни назад, Ростик вспоминал, как на Алюминиевый завод прилетел Израилев. Он тогда принес действительно нерадостные известия.


Два десятка крейсеров, которые Боловск выслал для защиты корабля, стоящего, как в ловушке, в горном озере, потерпели от пауков, в общем-то, поражение.


Как они ни бомбили скопление лодок и плотов комши, как ни пробовали огнем сверху перебить восьминогих чудовищ, ничего у них не вышло. Хотя цех взрывчатки, устроенный на заводе, работал круглосуточно, и крейсерство вымотало уже все экипажи, даже те, которые были составлены почти целиком из пурпурных. Пауков было слишком много, и они оказались очень живучими. К тому же они выработали отличную тактику при налетах черных крейсеров, не совсем точно, но вполне эффективно используя массированный огонь из своих ружей по антигравитационным блинам, что позволяло им не только отгонять боевые машины человечества, но и привело уже к гибели двух треугольников. А еще три оказались в таком плачевном виде, что их для ремонта никто не решался даже в Боловск перегонять.


Поэтому, подумав с Евой на пару, Рост и забрался в Гулливера, который ему заметно обрадовался, и отправился через весь континент на помощь кораблю, как и Ева, вечером того же дня, когда они получили это известие, улетела в своем птерозавре предположительно в том же направлении. Первые дни своего похода Ростик пытался ее выискать, но потом отказался от желания непременно увидеть ее, реющую в поднебесье. Все равно у него ничего из этого не выходило, а переход по болотам требовал постоянного внимания и собранности.


Путь Ростик выбрал немного наискось, не к реке, которая пробила свой проход в южной горной гряде, а в обход, сильно забирая к западу, к лесу южных дваров, где он когда-то разведывал с Ладой дорогу для каравана пурпурных. Почему-то этот путь казался ему более безопасным, и еще он надеялся разобраться в особенностях тех мест, например, в разворачивании пространства.


Но с этой загадкой он не справился, потому что даже с изощренным и высокоточным чутьем Гулливера никаких ненормальностей не обнаружил, зато, когда вышел на плато у подножия южных гор, они славно попировали. Пищи, с точки зрения гиганта, тут было едва ли не больше, чем в Водном мире, и хотя она отличалась большей прытью, Гулливера это только позабавило. Загоняя очередное стадо зверей, смахивающих на южноамериканских бизонов, он на бегу выбирал самых аппетитных, и лишь потом на рывке догонял этих явно не медлительных тварей.


В общем, это было странное путешествие. Гигант был и носителем хрупкого человечка, и его подчиненным, и его воспитателем, включив его в себя таким образом, что даже во сне Ростик не слишком-то понимал, где его чувства и мысли перетекают в ощущения и впечатления того сгустка энергии и силы, каким был Гулливер. Иногда ему, чтобы окончательно не заблудиться в этих дебрях, приходилось даже вспоминать что-то сугубо человеческое, например, таблицу перевода двадцатичетырехчасовой шкалы времени в двадцатичасовую, некогда предложенную Перегудой для Полдневья. Ту самую таблицу, которую он пытался выучить уже много лет и с которой у него случались самые дикие ошибки и просчеты.


На плато, которое предшествовало озеру, он повстречал наконец Еву в птерозавре. Она объявилась ночью, каким-то чудом разглядев, как Гулливер уютно сидит на верхушке холма, заросшего сухим кустарником. Она спикировала и заорала, да так, что даже ее прежние «заводские» вопли показались мирными и мелодичными.


Рост проснулся сразу, Гулливер, изрядно насытившийся предыдущим вечером, поднялся лишь после того, как человек заставил его принять вертикальное положение. А Рост уже подстраивался к его умению видеть в темноте. И тут случилась совсем уж невероятная вещь, Ева без малейшего труда заговорила с ним, причем не образами или ощущениями, как Рост привык общаться с Гулливером, а словами, которые можно было даже записать.


— Почему так долго? Вы шли недели две, если правильно посчитать.


— Мы не долго, мы спешили.


Ева подлетела ближе, и в сознании Роста снова прозвучало:


— Я тут сражаюсь, как ведьма, а помощи... — Дальше шло что-то неразборчивое, возможно, прекрасная дева ругалась.


Рост направил Гулливера к озеру, которое сильно пахло водой, хотя еще находилось в сотне километров, примерно в двух третях суточного перехода. Попутно он пробовал было раздумывать над их возможностью переговариваться, и при этом возникали самые неожиданные догадки. В любом случае решать эту задачку требовалось не на ходу.


— Докладывай, — потребовал Ростик.


— Их много. И я думаю... — дальше снова было не вполне ясно. Но ее предложение Рост понял — она хотела, чтобы он вышел на край плато, но не спускался к озеру, потому что там его определенно бы встретили комши. И еще, там она собиралась ему что-то показать. Немного не к месту Ростик спросил:


— Ты чего такая раздраженная?


— А ты тугодум, оказывается... — Опять что-то невнятное. — Я тебя уже неделю вызываю.


На этом связь между ними оборвалась. Вернее, ее речь уплыла, как в радио уходит нужная волна... Лишь в конце поступил какой-то резковатый сигнал.


Рост принялся его анализировать, мобилизовав все те приемы, которым его научили аймихо и которым научился в плену у чегетазуров. И вдруг понял, что набрел на два слова, которые, несомненно, прозвучали в этом уплывающем сигнале... Что-то вроде — «кислородная жизнь».


Разумеется, там было что-то еще, трудное для понимания, нечеловеческое, не свойственное его разуму. Ладно, решил он для себя, запомним хотя бы это, потом можно будет поинтересоваться у Пестеля, что бы это значило.


Когда до озера осталось километров тридцать, он побежал, а потом, когда уже мог осматривать с высоты нагорья все плато с озером, пригнулся, отдышался и скользнул между высокими, похожими на гигантские грибы, каменными столбами. Тут он удобненько залег, ожидая... Хотя ему и самому было непонятно, чего он ждал. Над ним в темном небе снова появилась Ева с птерозавром.


— Охотился на медуз?


И как она поняла, что он из любопытства сделал изрядный крюк? Но честность требовала признать, что медуз он не встретил.


— Пока не на них, просто местную живность ловил.


Внезапно она спросила:


— Ты все хорошо видишь?


А Рост и не успел ответить, как она вдруг... Она почти сложила крылья, вернее, придала им стреловидную форму, как у реактивного истребителя, и понеслась вниз, едва ли не отвесно. У самой земли, чтобы погасить скорость, она их все-таки раскинула, но все равно удар ее обо что-то прозвучал сильно. Даже не прислушиваясь, Рост различил в сыром воздухе тугой хлопок и скрежет... Она уже тяжело поднималась, вознося добычу. Это оказался паук, которого Ева держала за панцирь. Комши пытался вырваться, но анатомическое строение ног не позволяло ему достать птерозавра.


Поднялась она не слишком высоко, всего-то метров на сорок-шестьдесят, а потом, выйдя на какую-то плавную дугу, выпустила его. Он пролетел эти несколько десятков метров так быстро, что не успел даже перевернуться на спину... И лишь тогда, скорее общим ощущением Гулливера, чем сознанием, Ростик понял, что комши хотел этого, чтобы вынести и направить вверх ружье, которое удерживал в нижних, подбрюшных лапах, и все-таки выстрелить в летуна, вылетевшего из тьмы. Но не успел.


Удар о камни показался даже более громким, чем скрежет когтей птерозавра о его панцирь во время Евиной атаки. И все... Каждому было понятно, что с этим восьминогим все кончено. Это разбудило других пауков. Снизу в воздух ударило несколько показавшихся очень яркими световых линий, но ни одна из них даже близко не прошла около птерозавра. Ева уже благоразумно сменила направление полета по старинной, еще на Земле опробованной тактике противозенитного уклонения.


— Потрясающе, — прокомментировал Ростик.


— Ты здоровый, — не совсем понятно согласилась Ева, хотя и с очевидным удовольствием, — но я все-таки изящнее.


Она была занята своей работой, ее не тянуло на разговоры. Она прошла круг, другой, снова пике... Скрежет при ударе и захвате, трудный подъем, падение паука, хрясь... И снова выстрелы с земли, теперь даже более многочисленные, но все равно вслепую и безрезультатно. Теперь она, немного задыхаясь, как показалось Ростику, высказалась более пространно:


— Сначала я не знала, что они пробуют стрелять, пока падают. И получила два заряда... По крыльям пришлось, поэтому мне нелегко. Ожоги еще не зажили.


— А днем пробовала?


— Днем тяжелее... Но смотри дальше.


Она спикировала еще раз пять, не промахнувшись мимо выбранной цели и не подставившись ни разу. Она работала, как часы, хотя почему-то при этом и уходила чуть южнее, так что Ростику даже с суперзрением Гулливера уже трудно было за ней следить.


И вдруг ее поймали. Получилось это как-то странно, видимо, разброс выстрелов, показавшийся Ростику вначале беспорядочным и нелепым, все-таки имел какой-то смысл. Ева не успела даже спикировать, только прицелилась, как вдруг снизу ей навстречу поднялся целый веер огня, и он был прицельным, он накрыл ее... Ну, почти накрыл. Она резко ушла к земле, взвинтив скорость, уже не пробуя парить, а удирая во всю силу своих крыльев.


Ростик присмотрелся, впервые осознавая, что даже способности гиганта имеют некий предел. И спустя некоторое время увидел... Пауки стояли странной пирамидкой, некоторые из них даже взобрались на спины своих соседей, и может быть, не в два, а в три этажа. Верхние имели оружие, их как-то поддерживали нижние, таким образом, чтобы пушки, которые комши были не способны направлять вверх, как Ростик помнил по прошлым войнам, теперь были выставлены именно вверх и выискивали атакующего их птерозавра. И в этой куче их было много, более сотни, по самым скромным подсчетам.


— Теперь бы долбануть их бомбой, — мечтательно проговорил Ростик.


— Правильно понимаешь, — рассудительно ответила Ева. — А то эти крейсера чуть не за одиночками охотятся.


— Живая крепость, стреляющая при том, — раздумывал вслух Рост, — тут даже Гулливер ничего не сможет.


— Ты и не суйся, — отрезала Ева. — Каким бы ты ни был шустрым и ловким, они тебя нашинкуют... Даже для аглоров слишком опасно.


— Сколько ты их долбаешь за ночь?


— Я и днем атакую одиночек... Но таких стало мало. Они, похоже, теперь пасутся группами. И в каждой команде есть пять-семь стволов.


— И все-таки, сколько?


— За ночь, когда у них активность падает, я до сотни раскалываю... — Она помолчала, причем Ростик почти физически ощущал это молчание, как давление в ушной перепонке. — Если бы нас было с десяток, мы бы их отбросили.


Рост подумал, и потом, как у него не раз случалось, неожиданно для себя произнес:


— Десятка не будет. Но пяток птерозавров с поддержкой крейсеров... Я тебе обещаю.


— Твоими бы устами... — вздохнула Ева. — Кстати, меня на корабль не пускают. То ли не понимают, что это я, то ли... глупые там все. Палят почище, чем комши.


— Придется мне на корабль пробраться, — решил Ростик, — и сообщить им, что ты — это ты.


— Сумеешь ли? Пауки почти все озеро окружили, со всех сторон атаковать корабль решили.


— Тогда ты и выищи место, где я смогу в воду войти.


— А ты плыть сумеешь, туша несуразная?


Рост уже настолько доверял Гулливеру после похода через Водный мир, что не сомневался в ответе ни на мгновение.


— Может, только под водой будет трудно, он потребляет столько кислорода, что быстро задыхается. — И вдруг понял, что говорят они не просто так, а при свидетелях. — Ты с Гулливером осторожнее, вдруг он обидчивым окажется?


— А меня птерозавром обзывать можно?


— Так ты и есть... Впрочем, извини.


— То-то. Слушай, Гринев, мы в общих чертах здравую тактику против них выработали. Теперь тебе нужно скоординировать усилия, и... Пригнать сюда побольше таких красоток, как я.


Ростик подумал. Посчитал время, получалось, что пробираться на корабль лучше все-таки не сегодня, потому что уже скоро должно было включиться солнце, но и эту ночь можно было использовать с толком, заняв наиболее удобное для заплыва место.


— Так где, говоришь, они берег не контролируют?


— С того места, где ты находишься, на юг. Километров пятьдесят прошагать, не больше.


Он вдруг засомневался:


— А до корабля мне сколько плыть?


Все-таки Ева была черствой, как сухарь. Особенно если дело касалось Ростика, или она таким образом что-то вымещала на нем свое, женское?


— Доплывешь как-нибудь. Раз уж тут оказался.


Ростик с Гулливером отползли назад и пустились на юг, оставляя озеро слева, но и принюхиваясь к нему, чтобы не сбиться и не слишком от берега отрываться. Почему-то даже с такой совершенной системой ориентирования, какой обладал гигант, такая опасность существовала. К тому же Ростику не хотелось, чтобы пауки знали о его прибытии и организовали на него охоту.


Еву он потерял из виду очень скоро, ее закрыла гряда холмов, или он просто отпраздновал труса, слишком отвалился от озера и не мог ее заметить, даже со всем великолепным ночным зрением гиганта. Поэтому он позвал, мало надеясь на успех:


— Ева, ты еще тут?


— Хорошо идешь, я за тобой присматриваю, — долетел, словно бы издалека, ее ответ. — Кстати, Рост, а почему ты сказал, что десятка летунов не будет? У нас столько пилотов...


— Умение пилотировать антигравы тут ни при чем. — Рост подумал над тем, что ей ответить, отчасти потому, что и сам хотел бы решить эту проблему, вернее, проговорить ее словами. — Тут требуется что-то иное. Вот и выходит, что много таких зверюг создавать бессмысленно, подходящих людей все равно не найдется.


— Почему? — Она все заметнее терялась в темной, необозримой дали где-то на западе. Или эти холмы, что мешали видеть озеро, создавали помеху и для их переговоров? — Кстати, аймихо не подойдут? Они такие штуки умеют, на какие мы с тобой вовек не решимся.


— Нет, аймихо что-то в этих существах чувствуют, чего им... не одолеть.


— Что именно?


— Не знаю, — серьезно и печально, словно этот ответ подтверждал, что он, как и Ева, относится к другому роду-племени, чем другие люди, чем даже аймихо с их недюжинными ментальными способностями, отозвался Ростик.


— Ты должен придумать, — вынесла вердикт Ева. — Со мной же у тебя получилось. Так что...


Да, вздохнул про себя Ростик, осознав, что на этот раз связь с Евой прервалась окончательно. Выдумать он должен, вот только что? И вообще, в этом новом для человечества положении, создавшемся при появлении гигантов, было столько непонятного, нового, столько немыслимого ранее, что любые его догадки и предложения, кажется, обречены были на неудачу.


Вот если бы он еще имел право на такую неудачу.


Случается, что и на войне сложная ситуация получает более простое и жизненное решение, чем представлялось ранее. Так вышло на этот раз.


Рост все еще спал, когда Гулливер, который на кого-то охотился или даже не охотился, а присматривался к местной травке и выборочно пробовал ее на вкус, послал ему изрядный толчок. Еще не слишком соображая со сна, вздумав почему-то, что это Ева не дает ему покоя, он пробудился, попробовал повертеть головой, разумеется, безрезультатно, и понял, что это не она.


Невдалеке от них с Гулливером, в воздухе, не очень грозно, даже немного опасливо, парил крейсер, Ростик осмотрел его, как ему показалось, заметил чье-то знакомое пилотское лицо за передним стеклом, и тогда указал рукой, чтобы черный треугольник шел за ним. И побежал, оглядываясь... Больше всего он опасался, чтобы крейсер не удрал, не понимая его поведения. Ведь ясно же было, еще по рассказу Евы, что из Боловска почему-то не сообразили прислать информацию на корабль, чтобы их с Евой не расстреливали, или решили, что Ростик и сам справится, раз уж отправился на юг.


Крейсер покрутился почти на месте, потом все-таки пошел за ним. Рост бежал и отчетливо ощущал, что комши, заинтересованные поведением этого крейсера, который по всем их представлениям должен был бы их атаковать, но вот почему-то не атакует, решили разведать обстановку. А это значило, что... следовало удрать от них подальше, чтобы они не представляли угрозу, чтобы не имели возможности быстро и результативно напасть, когда он из Гулливера выберется.


Поэтому пришлось пройти километров тридцать, что, к счастью, для крейсера было не расстоянием, да и Росту в Гулливере было не слишком сложно. В этот момент, впрочем, он больше думал не о том, как непросто стало бежать по довольно плотному кустарнику, а опасался пропустить момент, когда крейсер попробует повернуть назад.


Вдруг они выскочили на довольно обширную песчаную площадку. Это был один из тех языков пустыни, в которой обитали пауки и который вытянулся чрезмерно далеко на запад. И главное, песок этот был вылизан ветрами и дождями... до чистоты писчей бумаги. Чем Ростик немедленно и воспользовался.


Он стал ходить, пробуя, чтобы буквы не получались слишком кривые. Иногда он смотрел, как крейсер то с одной стороны, то с другой ходит над ним... Но, определенно, улетать он теперь не собирался. На букве «я», в конце слова «садиться», крейсер завис совсем над землей, затем довольно тяжко плюхнулся вниз, взвихрив несколько сот килограммов песка, как обычно бывало под действием антигравитационных блинов. А Ростик, еще раз окинув мысленным взором окружающее пространство, пробуя даже заглянуть за холмы, где могли находиться пауки, и не обнаружив ничего подозрительного, уложил Гулливера на песок и стал из него выбираться.


Почему-то на этот раз операция по освобождению проходила дольше и мучительней, чем прежде. Зато когда он все-таки выбрался и скатился с горячего бока гиганта, приходя в себя, оглушенный собственной неполноценностью по сравнению с ясностью и радостью пребывания внутри, и огляделся, стало ясно, что крейсер тоже находится неподалеку, ребята не улетели.


Рост посидел, потом поднялся и, пошатываясь, побрел к треугольнику. Он прошел уже почти треть расстояния, разделяющего гиганта и черный крейсер, как от него отвалился люк и на песок спустились... Сначала это был Изыльметьев, с огромной, почти дварского калибра пушкой в руках. За ним выступал Квадратный, вот его-то Ростик был особенно рад видеть.


Они встретились: ни Квадратный, ни Изыльметьев, лицо которого Ростик, вероятно, и видел на пилотском месте, не проявляли особых чувств. Оба оставались настороженными, даже казались слегка злыми.


— Привет, — сказал Рост и понял, что сейчас, после этого вот простого слова, может запросто осесть на песок, который проваливался под его босыми ступнями и мешал шагать.


— Ты... — Изыльметьев даже не спрашивал, он проверял, действительно ли Ростик говорит с ними.


— Ну да, это я, — сказал Рост и попробовал улыбнуться. — Из вот этой... зверюги, — он для уверенности оглянулся. Гулливер терпеливо лежал, но хотел снова получить себе какого-нибудь... пилота? — Если вы мне еще не верите, могу высказаться по-дварски — л-ру.


Изыльметьев наконец опустил ружье. Квадратный бросился вперед, подхватил Роста, как всегда, он лучше других читал состояние человека, которого видел. И действовал соответственно.


И все-таки он отдернулся, когда прикоснулся к Росту.


— Ты... Какой-то липкий.


Рост поднял голову, оказалось, что старшина кажется ему чрезмерно высоким. А раньше выглядел вроде бы нормальным, даже пониже Роста. Или у него что-то в голове сместилось?


— Квадратный, друг, давай-ка раздевайся, полезай в этого зверя... И попробуй найти с ним общий язык.


— Я не умею.


— Ты все поймешь, когда там очутишься. — Рост снова попробовал осмотреть холмы, которые могли скрывать тысячи пауков. — Иначе невозможно.


— Я не знаю...


— Ты, главное, действуй. А когда окажешься в нем, ничему не удивляйся.


После этого Рост попробовал оттереться от контактного вещества гиганта, обильно нанесенного на его кожу, песком. Из этого, конечно, мало что получилось, но это было и не важно. Тем более что он сумел все-таки как-то натянуть на свои телеса шмотки, которые нехотя, осторожно, словно в этом был какой-то дурацкий подвох, скидывал с себя Квадратный.


Оттираясь пригоршнями холодного песка, Ростик отлично понимал, что пытается как-то внутренне убедить старшину не дрейфить, или... Нет, даже хуже, он пытался что-то такое сотворить с его сознанием, что позволило бы Гулливеру принять его. Это было трудно, очень трудно, но возможно. Тем более что представления о ясности мышления и ощущений в Ростике еще не выветрились, поэтому по части внушений он был сейчас не намного слабее небольшой группы аймихо.


Квадратный это тоже чувствовал, как-то затравленно озирался на Роста, но действовал, не медлил. Внутренне подчиняясь его внушению.


— Да что же тут все-таки происходит? — не выдержал Изыльметьев. Потом почему-то пожаловался: — Мы прямо глазам поверить не могли, когда увидели, что какая-то зверюга, явно из леса, вышагивает русскими буквами на песке слова — «я Гринев, садиться». Ты бы как-нибудь осторожнее... А то так и спятить недолго.


Звучало это так, словно им теперь и удивляться нечему, даже если, например, Ростик прямо перед ними начнет превращаться в комши.


Рост оделся, собрался с духом, подвел Квадратного к Гулливеру и зачем-то немного подсадил его. Старшина, кажется, видел, откуда выполз Ростик, поэтому пополз повыше, потом уложился, почти правильно, в мешок на спине гиганта, как всегда в таких случаях бывает, его тело немного размазалось, потом исчезло совсем и... Гулливер взрыкнул, еще не поднимаясь, потом все-таки поднялся и зарычал в бешенстве, словно от боли, выплескивая в мир свою ярость. Изыльметьев даже попятился от него, нацелив пушку ему в грудь.


Потом Гулливер вдруг сел на песок, повертел головой, почти осмысленно поднял руку и сделал странный жест, словно и приветствовал ребят, и прощался с ними. Снова легко поднялся на ноги, покрутил задом, потряс плечами и зашагал в сторону леса...


Рост, осознавая, какой от него теперь исходит запах, и стараясь не злиться оттого, что даже бакумуры по-человечьи зажимали свои не слишком человечьи, а плоские носы, принялся кое-что объяснять, пока Изыльметьев взлетал и на не очень большой высоте ходил над Гулливером с Квадратным. Завершил он, впрочем, так:


— Главная особенность этих зверей в том, что из них невозможно связаться с людьми, понимаешь? Между собой — возможно разговаривать на очень значительных расстояниях, а вот как общаться с человечеством — непонятно.


— Слушай, — быстро заговорил Изыльметьев, пользуясь моментом, пока Ростик не заговорил снова, — значит, та самая летучая тварь, которая охотилась на пауков, это... Бахметьева?


— Ладно, — Рост понимал, как тут, в отдалении от всех последних событий, непросто усвоить новые сведения, оценить новую ситуацию, поэтому он решил сделать иначе, — ты гони на корабль, потом вызывай всех пилотов, и я сделаю один всеобъемлющий, можно сказать, доклад. И отвечу на все вопросы.


Изыльметьеву это тоже показалось разумным, поэтому он вырулил в сторону корабля и двинулся на вполне приличной скорости. Он даже слегка торопился, хотя определенно раздумывал больше над тем, что только что увидел, а не над тем, как двигать рычагами.


Ростик как-то мигом успокоился и стал рассматривать лицо Серого Изыльметьева. Других пилотов, которые помогали ему управиться с крейсером, он тоже осмотрел, но мельком, что-то сейчас не включалось в нем, не позволяло тратить на это время и внимание. Тем более, что лица их показались ему знакомыми, но по-настоящему этих ребят он не знал.


А вот Серый выглядел не очень. На его коже, от лба и до шеи, и, как угадывалось, даже существенно ниже полетной куртки, остались рубцы, которые показались бы страшноватыми, если бы они не имели почти нормальный цвет. Левый его глаз изменил форму, веко и часть брови сползли вниз, при том, что угол губ поднялся, что в целом придавало ему выражение какой-то кривоватой ухмылки, и неприятной, и одновременно забавной.


Изыльметьев поймал оценивающий взгляд Ростика и кивнул:


— Страшен? — Помолчал. — Зато жив, чем не многие могут похвастать, побывав в медузе. — Снова о чем-то подумал, добавил: — Тебе спасибо.


— Ты вообще молодец, — с чувством сказал Рост. — По всему видно — оклемался от той атаки.


— Не очень-то, командир, — признался со вздохом пилот. — И теперь точно могу про себя сказать — до свадьбы это не заживет.


Он изменился и психологически, это Ростик чувствовал очень явственно, но разобраться было непросто. Вот так, с ходу, за это Рост не взялся бы, тем более что у него оказалось очень мало времени.


Менее часа прошло, как они уже садились на корабль. К ним тут же подбежал с десяток пурпурных, видимо, раннее возвращение крейсера навело их на мысль, что с экипажем что-то неладно, вот они и спешили на помощь. Рост порадовался про себя, как слаженно тут стали работать люди, губиски и бакумуры, а может, и викрамы, но очень долго наслаждаться этим чувством не пришлось.


Пришлось попросить комбинезон себе по росту, отдать команду на общий сбор всех крейсеров и отправиться в душ, который оказался неплох. Немного подогретая забортная вода озера пахла такой чистотой и здоровьем, что Рост проплескался гораздо дольше обычного, тем более что все равно следовало подождать, пока ему найдут какое-нибудь обмундирование. Не голым же на сбор всего офицерского состава появляться.


Сбор получился не слишком представительным, Росту хотелось бы увидеть всех, до последнего капрала пурпурных, но и три-четыре десятка пилотов, во главе с Катериничевым и Ией Просинечкой, и почти столько же губисков — тоже было неплохо. Вот тогда-то Рост, выйдя перед этим собранием, как ему показалось, довольно пространно рассказал, что и как произошло на Алюминиевом заводе. Потом предложил задавать вопросы. Но их оказалось не слишком много, ребятам требовалось какое-то время, чтобы переварить услышанное.


Вот объяснение новой тактики, которую они придумали вместе с Евой, нашло отклик. В целом ребята ее поняли сразу, вот только не очень-то обрадовались необходимости летать по ночам. Даже Катериничев проворчал:


— Майор Гринев, вы поймите, ночью с воздуха на земле почти ничего разобрать невозможно. А палить из ракет, чтобы рассмотреть хоть что-нибудь, — значит подставляться под огонь. Нам же не из пушек их долбить, а бомбами, и выходить при этом на дистанцию метров трехсот или меньше... Трудно, черт побери.


Что-то в этом было еще, невысказанное, но понятное присутствующим. Рост посмотрел на Изыльметьева, тот нехотя пояснил:


— Мы уже три полных экипажа сменили, против их слитного огня у нас ничего нет. Да и крейсера уродуются от их пальбы.


— А может, все-таки стрелять всеми бортовыми пушками? — предложил кто-то. — Промахнуться ведь невозможно, они будут кучей стоять.


— Ракеты хорошо бы придумать, хотя бы с дальностью в километр, уже помощь охрененная, — высказался пилот, чем-то очень похожий на девчонку, даже волосы у него были зачесаны за уши.


— Так, — неожиданно и веско сказал вдруг Катериничев, — как я понимаю, это лишь общее соображение... майора Гринева. Детали придется, ребята, выяснять нам. Кому-то, у кого машины не на высоте, может, лучше и пушками, на расстоянии, но в целом, разумеется, бомбежки будут эффективнее.


Едва он вынес этот вердикт, как около него оказалась хмурая не по возрасту девушка, которая, наклонившись к уху главного тут офицера, что-то горячо стала излагать. Катериничев удивленно вскинул брови.


— Вот ведь как бывает, то ничегошеньки ничего, то вдруг — до фига. — Он посмотрел на Роста. — К нам кто-то подлетает, Гринев. Не знаешь, что бы это значило?


— Долетят, узнаем, — философски заметил Изыльметьев, и на том инструктаж закончился.


Прилетевший кораблик был из тех, с которого сняли верхнюю башенку с пушками. Но при этом он выглядел чуть более широким, чем обычно, из чего Ростик заключил, что котел в него вставили помощнее и, следовательно, скорость он способен развивать чуть ли не крейсерскую. И в посадке его на палубу корабля ему почудилось что-то знакомое, что-то очень уж лихое, словно бы вынырнувшее из прошлого. Поэтому он даже не удивился, когда из этого антиграва вышли Ким, Лада и... Он не ошибся, следом за ними, не очень твердо, опустив голову, может быть, оттого, что полет прошел для нее не слишком гладко, вышагивала Баяпошка.


Губиски уже принялись обихаживать антиграв, когда Ким доложил:


— Рост, мне приказали слетать сюда за тобой.


— Может, вы нам хоть что-нибудь расскажете из того, что происходит в городе? — ворчливо перебил его Катериничев. Может, ему стало обидно, что Ким проигнорировал его, фактического командира корабля и всего тут населения как людей, так и пурпурных.


— У меня приказ подхватить Гринева и сразу же назад, — отозвался непреклонный Ким.


— Может, вы хотя бы перекусите? — предложила Просинечка лукаво. — Заодно и расскажете.


— Перекусить можно, — отозвалась непривычно молчаливая Лада.


Ростик рассматривал всех ребят разом и чувствовал, что на настоящие новости здешним... орлам рассчитывать не приходится. Что-то там, на севере, произошло такое, о чем им не расскажут, но что потребовало присутствия его, Роста, и о чем распространяться не следовало.


Делать нечего, пошли в столовую, причем Лада, отдав приказ сменить загребного и заправить антиграв для скорого вылета, дипломатично отвлекла офицеров корабля и пилотов, которые к ним присоединились, повела впереди, рассказывая им что-то не слишком обязательное. Ким зашагал рядом с Ростом, причем с другой стороны к ним присоединилась Баяпошка.


Ким выглядел усталым и, что было еще большей редкостью, обескураженным. Но разговор он начал с другого:


— Чего он такой? — кивнув в спину Катериничеву.


— Им тут даже не сообщили, что мы с Евой и Гулливером сюда направляемся. Он решил, что о нем забыли, хотя по-прежнему думает, что самое главное творится именно тут, — пояснил Ростик.


— Главное... — Ким даже плечи опустил. — Главное вот что, Рост, когда ты ушел в этом своем... Гулливере, Зевс прекратил выдавать нам гигантов. Автоклава четыре уже отложил в подвале, но ни один почему-то не растет, только верхушки показались из литого камня.


— Может, рано еще? — Ростик подумал. — Что мы знаем о сроках, в какие он может создавать очередного гиганта? Или одновременное выхаживание сразу четырех... летунов требует большего перерыва?


— Откуда ты знаешь, что будут летуны? — спросил Ким, но таким тоном, что отвечать показалось необязательно.


— Дело не в сроках, — уронила Бояпошка, прерывая паузу. — Он не хочет отдавать этих зверей в неизвестные руки. Он, вероятно, способен работать только с тобой.


Тогда Ростик в нескольких словах объяснил им свою догадку о том, что для того, чтобы пилотировать гиганта любого происхождения и назначения, требуется какой-то особенный человек. Ким выслушал, его хмуро.


— Час от часу не легче... Где же мы ему два-три десятка Гриневых отыщем?


Роста это немного удивило, но он спросил про другое:


— Кажется, ты еще что-то знаешь, но...


— Есть такое дело. — Ким вздохнул. — Зевс стал растворять корабли, которые стоят полуразобранными у Одессы. И теперь Казаринов боится, что он доберется до функциональных кораблей, которые он бережет пуще глаза. Он просил, даже заклинал тебя прибыть туда, чтобы ты как-нибудь остановил это... разрушение. Так он выразился.


— Этого нельзя допустить, нужно с Зевсом как-нибудь договориться, — добавила Баяпошка.


Но ее Ростик уже плохо услышал. В каком-то странном трансе, похожем на прорывы его обычного предвиденья и одновременно на отрешенное состояние, возникающее при медитации, он вдруг заявил:


— Зевс не только гигантов и птерозавров умеет делать. Он готовится сотворить что-то еще.


— Что? — Баяпошка подняла к Ростику голову, даже остановилась, опасаясь пропустить хотя бы мимолетное выражение его глаз.


— Из того, что он узнает, схрумкав корабли, он сделает... Возможно, он сделает Левиафана.


— Зачем? — не понял Ким.


Этого Ростик и сам не знал. Но он решил пофантазировать, поэтому высказался хотя и не слишком убедительно, но все-таки разумно:


— Мы же обещали викрамам, что отвоюем им шхеры у океанских. Вот, может, для этого.


— Господи, еще и эта война! — Ким сделался хмурым и недовольным, каким Ростик его почти никогда не видел. — Кстати, Рост, а где твой Гулливер?


Рост пояснил, как он запихнул в него Квадратного, попутно заметив, что именно реакция Гулливера на нового седока и подтверждает его мысль о том, что с людьми, подходящими для гигантов, будет трудно.


Неожиданно Баяпошка высказалась:


— Опять старшина как твой второй номер, Гринев, попал.


А Ростик подумал, отвернув от нее лицо, что женщины — они как эти вот самые гигантские монстры. Вроде бы все понятно, и в то же время — никогда не поймешь, что получится, особенно если с ними сживешься.


В обратный путь на Алюминиевый завод Рост совершенно неожиданно, пока с трудом жевал обычную человеческую пищу, решил взять с собой Изыльметьева. Почему он так решил, зачем это было нужно, объяснить не удалось. Но о своем решении объявил твердо. Баяпошка сразу вскинулась:


— Рост, не нужно со мной так. — Рост повздыхал, потом спросил Кима:


— А ты сможешь дотащить до Алюминиевого не только меня, но еще и Изыльметьева.


Ким покачал головой, и, кажется, не потому, что решил подыграть своему другу-командиру. Как всегда, он-то ел с таким аппетитом, что даже хмурая Лада чуть посмеивалась.


— Н-да, лучше... если он останется.


— Его нельзя оставлять, — объяснил Ростик. — Что бы ты там, жуя, ни думал.


— Смотри, — Ким все-таки справился с очередной порцией и потому говорил почти понятно, — тебе решать, но тогда придется оставить Баяпошку.


— Видишь? — Ростик повернулся к ней. — Лодочка маленькая, пилоты вымотанные, да и лететь нам желательно быстро. Так что — не получается.


— Да что мне тут делать?


И тогда Ростик, хотя отлично знал, что из этого ничего не получится, объявил:


— Попробуй координировать с корабля действия крейсеров и Квадратного с Евой или хотя бы установи с ним связь. — Он подумал. — Полагаю, им без тебя не справиться.


— Он и с ней не справится, — жестковато вмешалась Лада. — С Гулливером, если на то пошло, никто, кроме тебя, не справится.


— Попытаться нужно, — сказал Ростик. — Если мы выработаем какую-нибудь схему, когда гигантом управляет не один человек, а несколько... Это все существенно упростит.


Больше Бояпошка не съела ни кусочка, просидела оставшееся время опустив голову, хотя Рост определенно видел, что есть ей хочется, что она голодна и лучше бы ей все-таки напитаться всякими калориями как следует.


Вылетели после обеда действительно быстро. Или после позднего завтрака — Рост так и не сумел правильно сориентироваться во времени, но сейчас это его меньше всего заботило. В полете Лада на время пустила за рычаги Изыльметьева, который, в свою очередь, оказался не на высоте — так раскачал лодку, что Ким на него даже шипеть принялся.


— Я такими легковушками давно не правил, — чуть обиженно пояснил боевой пилот крейсера Изыльметьев. — У меня к таким вот... руки не заточены.


— Ты должен уметь все, — продолжал шипеть Ким.


А вот это неправильно, почему-то подумал Ростик, который сзади, из трюма отлично слышал всю перепалку. Почему он так решил, что должно было с Изыльметьевым произойти, он еще не знал, но был уверен — этому парню очень не скоро придется снова набирать летную технику на маленьких лодочках.


Летели лихо, к вечеру, не снижаясь чрезмерно к болотной поверхности, пользуясь преимуществом высоты, прошли более тысячи километров. Такой темп не каждый из крейсеров мог выдержать. Ростик порадовался тому, что так ловко догадался о скоростных качествах этой машины. Лада, отдыхая перед ночным полетом, долго спала, а когда проснулась, рассмотрела Водный мир, проплывающий под ними, задумчиво спросила:


— Рост, и как ты тут выжил, когда на юг в Гулливере перся?


— Не перся, а шел, — буркнул Ростик, — причем с удовольствием. С кормежкой никаких проблем не было, ел что придется... Вернее, это Гулливер меня снабжал питанием, а он знаешь какой всеядный?


— Догадываюсь, — проворчала Лада. И вдруг обняла его за шею, прижала к своей голове, лоб в лоб, внимательно посмотрела в глаза. — А так-то, если даже вблизи рассматривать, то нормальным кажешься. Другой бы свихнулся.


Ростик ничего не ответил, только у него появилось подозрение, что Лада никогда не станет наездником гигантов, даже если захочет. С такими мыслями это было невозможно.

* * *


На Алюминиевый прилетели к полудню следующего дня, пробыв в воздухе больше суток. Да, безусловно, это был рекордный перелет. А если учесть, что ребята до этого летали за ним и на корабле практически не отдыхали, вообще получилось нечто немыслимое. Правда, обратно они летели в три пилота, с Изыльметьевым, но и этот мальчик в шрамах до этого полета не на печи лежал, тоже работал, может быть, не меньше, чем иные из пилотов Боловска, так что все равно все трое были молодцами. Ростик не сумел бы так работать на рычагах, при всей его выносливости он и четверти этого путешествия не продержался бы.


Когда он высказался по этому поводу Киму, который в течение всего этого времени был необыкновенно тих, сдержан и даже Росту не спешил выложить какие-нибудь сведения, которыми обычно был набит, под завязку, в ответ он лишь брякнул:


— Зато ты можешь кое-что другое. — И все, на этом их разговоры почему-то закруглились.


Кстати, это оказалось правдой. Это стало понятно, едва Ростик спустился в подвал, где находились новые автоклавы Зевса.


Самый воздух тут был пропитан словно каким-то чужим и резким запахом, напряжением, причем очень высокого порядка. Это была удивительная смесь мыслей, надежд, ментальных ощупываний окружающего мира и даже, как Росту показалось, каких-то сложных эмоций. Что-то вроде разочарования, словно бы что-то очень ценное и дорогое вдруг не нашло никакого отклика, и теперь возникал вопрос, а не пожертвовать ли этим дорогим ради чего-то другого, более низменного и простого?


И Ростик, едва оказался в подвале, почувствовал, что его втягивает в это напряжение, он буквально провалился в вязкую, как трясина, медитацию... с кем-то на пару. Раньше он полагал, что источником такого вот ментального напряжения был Гулливер, но теперь этот гигант находился где-то далеко на юге, и сидел в нем Квадратный, что было одновременно и плохо, и не слишком плохо. Плохо, потому что сержант не подходил Гулливеру, и теперь, по прошествии почти полутора суток с момента, когда Ростик заставил старшину стать наездником гиганта, ему стало это абсолютно ясно. Он даже удивлялся, как сразу об этом не догадался и, видимо, обрек на серьезные муки как одного, так и другого. И в то же время это было не слишком скверно, потому что Квадратный, с его великолепным ощущением своего тела, был отнюдь не самым плохим выбором, все могло выйти гораздо хуже.


Очнувшись от затяжного врабатывания в общую ситуацию, которая тут, в подвале, сложилась, Рост понял, что стоит уже глубокая ночь. Но кто-то умный, кажется, все-таки Лада, приказал паре бакумуров не спускать с него, Ростика, глаз, и сейчас это здорово пригодилось. Потому что, как частенько бывало, после такого вот глубокого... заплыва неизвестно куда Ростик знал гораздо больше, чем до него. Он тут же приказал одному из волосатиков сбегать за кем-нибудь, кто тут командует.


К нему через четверть часа явились Лада и Сонечка Пушкарева. Лада, еще спускаясь по лестнице, на весь подвал спросила:


— Рост, что случилось?


Ростик и сам не знал, что случилось, но примерно догадывался, что следует потребовать, и навстречу, так сказать, этому вопросу объявил:


— Вы — вот что. Где-нибудь неподалеку, лучше всего прямо тут, необходимо устроить что-то вроде тех автоклавов по производству молдвуна, которые...


— Понятно, — кивнула Лада, — но ведь в Лагере пурпурных этих автоклавов штук пять или шесть уже имеется.


А Ростик забыл об этом, и ведь сам всего-то несколько месяцев назад потребовал у начальства в Боловске, чтобы это стало возможным. Даже возникала мысль, что технологию выращивания гигантов Зевс каким-то образом подсмотрел или... срисовал именно с этой технологии пурпурных и человечества. А вот теперь... Нет, все-таки плохо он стал ориентироваться во всем, что выходило за рамки его прямых обязанностей.


— Здесь, на заводе, тоже желательно установить штук... несколько. Не знаю пока сколько именно, но нужно.


— Ты представляешь, какая это серьезная задача? — спросила Сонечка. — Ведь к ним необходимо подводить воду, еще придется устанавливать тут мельницу, чтобы мельчить сено, или что там вместо питания эта грибковая культура потребляет?


— Все понимаю, — Ростик от отчаяния, что ему не дают продолжать, а вздумали спорить, даже ладонью воздух рубанул. — Но нужно... Второе, уже сегодня, лучше прямо сейчас тут следует изготовить полати, вот в том, дальнем углу, и перевести сюда... — Он задумался. — Да, перевести Изыльметьева. Это раз.


— Тут, без тебя, уже обитали ребята, — отстраненно проговорила Лада. — Некоторые побаивались, а некоторые...


— Кто?


— Пестель тут дневал и ночевал, только позавчера укатил в Боловск, — доложила Сонечка.


— Что же вы не сказали?


— Ты же сразу... еще на подлете к заводу стал невменяемым, — пояснила Лада. — Даже того, что мы тебе с Кимом говорили, не слушал, о чем-то все время размышлял.


Рост покрутил головой, такие провалы его раздражали, но без них он не достигал бы необходимой концентрации для общения... с зерном Нуаколы, ставшим металлолабиринтом Зевсом. Хотя все равно было обидно, очень.


— Кто еще?


— Еще с Пестелем твой Ромка заседал тут как проклятый, — высказалась Сонечка. — И еще с ними из Боловска Пестель вытребовал Ромкиного друга, кажется, сына Раи Кошеваровой, по имени Витек.


— Так, давайте их всех сюда, — потребовал Рост. — Что-нибудь из этого да получится.


— Они здесь, на заводе своими делами... — начала было Сонечка, но вдруг замялась. — Тебе же докладывали, ты забыл, наверное.


И тогда Лада, отвернувшись от заводской командирши, куда-то вбок произнесла:


— С ними еще Фрема частенько оставался, все расспрашивал, как тут да что.


— Фрем?


И тогда Ростик вспомнил и понял, почему Лада отворачивалась от Сонечки, когда докладывала о таком обороте дела. Кажется, это понимание слишком явно отразилось на его физиономии, потому что Сонечка вдруг едва слышно попросила:


— Гринев, не отбирай у меня Фрему.


— Думаешь, ему всю жизнь удастся под твоим крылом просидеть? — Ростик и сам не очень-то знал, как ему вести этот разговор. — Думаю, он первый возмутится, если узнает... В общем, пока ничего необратимого не происходит. Поэтому приводите его тоже.


Скорее всего, чтобы избежать этой неприятной для всех троих темы, Лада вдруг высказалась:


— С водой будут проблемы. Местные насосы едва справляются, а если еще и те колбы сюда притащим, тогда...


Ростик, как будто переживания Сонечки придали ему второе дыхание, сказал:


— Знаешь, о воде можно не беспокоиться. Тут столько ручьев, что Зевс и сам о них позаботится. Аймихо в крайнем случае можно попросить, они же у Храма как-то перенаправили подземный поток, вот и тут было бы неплохо... повторить их прием.


Лада деловито покивала. А потом почти насильно увела Ростика спать наверх. Он устроился там очень удобно, в кровати, которую Лада собственноручно на его глазах застелила свежим бельем, но... проспал недолго. Всего-то пару часов, и задолго до рассвета, томимый какими-то мутными ощущениями, снова спустился в подвал.


Тут уже были сделаны полати, почему-то в два этажа, словно в казарме, и на некоторых лежали те самые шкуры, в которых когда-то спал Ростик, когда еще не понимал, насколько это важно — быть здесь, пока рождались Гулливер и птерозавр Евы... В стороне Ромка, Витек и Фрема ставили какие-то тумбочки, тоже почти казарменного вида, только повыше и отлитые из камня, в которых, как они объяснили, собирались хранить личные вещи и кое-какую еду. Все трое держались дружественно, нетрудно было понять, что они составили неплохую компанию и очень этим довольны, а еще — что все трое еще настолько молоды, что все время хотят есть. Особенно это сказывалось на Фреме, хотя он и стеснялся этого. Ростик решил, что Ромка пообвык за последние полгода, пока совершал с пурпурными переход через междулесье, и держал себя в руках, Витек вообще никогда не голодал, у него была более высокая избирательность к пище и связанный с этим запас сил, а вот довольно изнеженный Фрем, который все время жил при матери, никак не мог с этим справиться.


Мальчишкам Ростик не помогал, во-первых, это был тот случай, когда они его и просить не хотели о помощи, а во-вторых, неявная, внутренняя работа вдруг навалилась на него с ошеломляющей плотностью и во всей ее необыкновенной сложности. Поэтому, послонявшись между тюкающих топорами бакумуров, между ребятами, увлеченно и отстраненно от него занимающихся обустройством своего быта, он просто улегся на свое прежнее место, в шкуры, и, к удивлению всех присутствующих, преспокойно уснул.


Проснулся он уже под вечер следующего дня и с удивлением обнаружил себя лежащим на свежесрубленных полатях, чуть в стороне от мальчишек, которые увлеченно играли в шахматы. Тут же случилась и Сонечка, которая хмуро восседала на каком-то топчане. Она и завела разговор, когда поняла, что Ростик уже не спит.


— Я думаю, ты что-то с мальчиками делаешь, Гринев.


Рост умылся из алюминиевого тазика и принялся бриться, этим занятием он частенько пренебрегал последнее время, а борода росла, даже несмотря на то, что остальную растительность на голове Гулливер у него вывел, кажется, почти под корень.


— Я не с ними что-то делаю, Сонечка, а с... — он кивнул на автоклавы.


— А с ними-то что?


— Они почему-то были переведены в спящий режим, — он подумал. — Да, это можно так назвать. Понимаешь, — он порезался туповатой бритвой, которую одолжил у Ромки и которая оставляла желать лучшего, — почему-то вышло, что Зевс решил, что нам эти... которых он тут выращивает, не нужны. И заставил этот процесс утихнуть.


— Какой процесс? — Сонечка мало что понимала, но определенно старалась. — Ты поясни понятней.


— Не могу я понятней, я и сам многого не понимаю.


— Отец, — Ромка с ребятами уже стояли в паре шагов от них, и на лице у него было написано такое возбуждение, что Рост решил: помимо необходимости их присутствия тут, придется придумать и систему защиты, чтобы они не могли вот так запросто вмешиваться. — То есть, командир, значит, ты пытаешься их откупорить? И как это у тебя получается?


— Пока не очень, но я все равно должен. Думаю, через пару недель мы увидим результаты.


Потом он пошлялся по заводу, узнал, что Сонечка вполне хозяйственно выделила еще один небольшой подвальчик, где вздумала установить гигантские амфоры для молдвуна, которые Лада полетела выбивать в Одессу, к сожалению, с Изыльметьевым. Вот на это Ростик рассердился, приказал еще раз, довольно сердито, чтобы Изыльметьева не трогали, потому что он должен быть на заводе, и даже в том же подвале, где жили теперь он и ребята.


А дальше... Получилось, что он провалился в настоящую, очень длительную, а временами даже мучительную медитацию и едва соображал, что происходило вокруг. Ведь что-то же происходило, но он не очень понимал, что именно. Больше всего это напоминало тот период его рабства у губисков, когда он пребывал там со стертым сознанием. Он и был тут, физически и даже психически, или, вернее, его тело тут находилось, и в то же время его не было. Он словно бы спал все время, хотя, конечно, это было не сон и не могло быть сном.


Он очнулся, слабый, как новорожденный щенок, как-то под утро, и понял, что прошло уже очень много времени. Подвал здорово изменился, на стенах появились какие-то плотные занавеси, ребята спали где-то близко, но и на расстоянии. Рост полежал, а потом понял, что нужно подойти к автоклавам. Он отправился к ним, качаясь и придерживаясь за стойки кроватей, какие-то столы и стены, словно раненый. Но он успел.


Потому что из уже бывшего тут ранее автоклава появился еще один птерозавр, мощный, очень сильный и голодный. Он почти сразу же набросился на еду, которую Рост приказал принести двум бакумурам, которых Сонечка, кажется, отрядила дежурить тут постоянно. Ростик был в таком скверном состоянии, что не сумел даже членораздельно объясняться... Но все-таки приказал Изыльметьеву раздеваться и вползать в этого второго по счету птерозавра, хотя, как это у него получилось, он и сам не понял, кажется, с помощью Лады. Она оказалась поблизости, должно быть, и она спала тут же, в подвале.


После этого он снова выключился из мира, и снова надолго. На этот раз он так ослабел, что даже не стал просыпаться, когда начал вылупляться еще один такой же птерозавр, как и два предыдущих. Только он был чуть субтильнее и слабее, но намного более быстрый и энергичный. Ростик определенно чувствовал, что его тело устроено иначе, что он более вынослив и, пожалуй, даже умнее своих... сородичей.


Как-то так получилось, что Рост сумел определить, что в него должен забраться... Фрем. Птерозавр явно этому обрадовался и выбрался из подвала весело. Какой-то частью своего сознания Ростик проводил его в первый полет и даже немного последил, на расстоянии, словно к его глазам и затылку была прижата обволакивающая маска, в которой внутри гиганта можно было дышать, видеть, питаться и даже думать сообща с гигантом.


Потом... Вот что произошло потом, он уже и не пытался понимать. Он сломался, он стал просто каким-то растением, чем-то вживленным в то большое и очень продуктивное, что и порождало этих зверей. Он даже придумал в какой-то момент, что у него уже нет сознания, и это было очень интересное ощущение. Вот он был как бы сам собой, Ростом Гриневым, но при этом ни одна мысль не беспокоила его, ни одно внешнее ощущение не касалось его, он просто остановил свое пребывание в этом мире, и даже еду ему приходилось поставлять... как-то по-особенному.


Третий из этого нового помета птерозавр оказался слегка неудачным, Ростик так и не понял, почему у него сложилось такое впечатление. И с ним должно было выйти что-то, что он вообще не знал, как определить... Но зато Ростик постепенно стал возвращаться к жизни. У него, например, появились какие-то мысли, хотя он и не мог их не то что запомнить, но даже поверить в них.


И тем не менее он очнулся как-то уже по традиции, должно быть, среди ночи. В подвале было тихо, даже факелы не потрескивали. Рядом с ним спала... — он не мог поверить своим глазам, пребывая еще где-то там, где нет ни мыслей, ни ощущений, хотя определенно уже умел пользоваться глазами — итак, с ним рядышком спала Сонечка. В чем-то, похожем на ночнушку, с голой грудью и очень усталым, даже помятым лицом.


Рост протянул руку, коснулся ее щеки. Она тут же вскинулась.


— Ого, ты проснулся... Отвернись, я оденусь. — Он отвернул голову, разлепил губы. Как ни удивительно, они произнесли:


— Ты чего тут?


— Ты остывал очень, Гринев, прямо ледяной был. Вот Ладушка и придумала спать с тобой рядом, чтобы... Ты же чуть не умер. — Она уже оделась, стояла перед ним в своей форменной юбке, старого образца гимнастерке и перепоясанная. — А может, и умер, только мы почему-то снова видим тебя живым.


— Сколько... времени прошло?


— Сейчас уже конец июля, — она чуть улыбнулась, покраснела вдруг от каких-то своих мыслей, — друг сердечный. — Посерьезнела, стала даже печальной. — А Фрема, твой Ромка, Витек Грузинов и Изыльметьев улетели на юг. — Она села на топчан, на котором, как Ростик помнил, уже как-то раз сидела. Поежилась, потерла плечи, согреваясь. — Я просила тебя, чтобы ты четвертого птерозавра отдал мне, чтобы позволил мне на нем... обжиться, но ты выбрал все-таки своего Романа. Ну, ничего, с ними Изыльметьев, может, все еще и получится.


Следующий вопрос Ростик задал со страхом:


— Сонечка, еще автоклавы есть?


— Нет, как последний вылупился, так все и прекратилось. И знаешь, я думаю, хорошо, что прекратилось. А то бы ты точно не выволок... еще один выводок. — Она вгляделась в него, снова немного покраснев. — Я сначала, когда ты Фрему заложил в этого летуна, разозлилась на тебя, думала прибить, когда ты очухаешься... А сейчас не знаю, что с тобой и делать.


Она принялась распоряжаться, отослала кого-то за Ладой, за едой, за чем-то еще... Рост лежал, удивлялся про себя, как же это его угораздило впасть в летаргию от апреля до июля, но тоже — не очень. Что-то подобное и должно было с ним произойти. И что-то он чувствовал, когда был... там, в Великом Ничто. Хотя, кажется, так все-таки называли смерть, а он, как правильно заметила Сонечка, почему-то был опять жив.


— Что же ты у меня за наказанье такое? — деловито возмущалась Лада, накладывая Ростику фасолевой каши в алюминиевую солдатскую, не исключено, что еще с Земли, миску. — У всех мужья как мужья, а у меня...


Ростик хмуро разглядывал Сонечку. Та отворачивалась, как у нее в последнее время часто случалось, краснея кожей под нежным ушком. Ростик и безо всяких возвышенных воспарений в область всезнания понимал: она думает, будто он решил, что она... ну, чуть ли не безнравственная. А дело было проще выеденного яйца, она просто использовала свое тепло, как мать иногда использует себя, чтобы согревать несмышленого ребенка. Она была наделена этим даром — такой вот женской, природной, едва ли не материнской мудростью, и эротики в этом не было ни на грош. И хорошо, что не было.


Вот только Ладка, кажется, все понимала по-другому, и это доставляло обеим — и самой Ладе, и Сонечке — немало неприятных переживаний. Нужно было тогда аккуратней просыпаться, лениво думал Ростик, уплетая кашу с какими-то корешками, которые он уже пробовал в городе губисков. Их в последнее время стало много, и Росту они неожиданно стали нравиться, хотя еще больше они нравились, конечно, волосатикам.


И еще, пожалуй, дело было в том, что на этот раз Рост поправлялся на удивление медленно. Уже больше недели прошло, как он очухался от транса, который ему устроил Зевс, подгоняя своих новых гигантов из автоклавов под имеющихся, как теперь понимал Ростик, людей. И ведь не очень-то с этим и получилось, подумал он далее, не самые лучшие и подходящие это ребята для той работы, которая им выпала — Изыльметьев, Фрема, Витек и Ромка. Хотя, с другой стороны... Если уж не нашлось никого получше, пусть будет, как получилось.


— Как ребята? — спросил он хмуро, давая Ладе понять, что ее речь считает неудачной.


— Улетели, — тут же бодро доложила Сонечка, — их видели уже за Олимпом.


— Кто видел? — не поняла Лада.


— Ребята из Пентагона, — пояснила Сонечка. — Там теперь Мурат командует, обеспечивает поставки торфа в город, а сейчас как раз самая пора резать и перевозить торф, так что связь у меня с ними, считай, постоянная.


Рост не без труда вспомнил, что Пентагоном называли довольно неудачно построенную крепость в Водном мире, на стыке самых продуктивных торфяных залежей и единственной, довольно крепкой для тамошнего грунта дороги, которая выводила на узкую каменную полку, служащую предгорьями Олимпийского хребта. Когда-то он был там командиром гарнизона, но дело кончилось плохо, дикие пернатики пошли войной, много ребят погибло ни за что, да и саму крепость пришлось почти на десять лет забросить... Хотя, с другой стороны, они сумели тогда осознать значение алмазных звезд, что и спасло людей в последовавшей весьма скоро после тех событий войне с пауками.


Да и с Муратом Сапаровым, который вздумал стать Председателем, но так неумно повел себя, что... В общем, пришлось от него избавиться, выслав в Перевальскую крепость бессрочно. И вот оказалось, что теперь Дондик вернул ему, по-видимому, прежние офицерские чины и поручил заниматься Крепостью-на-Скале, как еще иногда этот Пентагон называли.


— И как Мурат? — спросил Ростик.


— Ты на него, Гринев, не сердись. Он образумился, стал и бойцом на загляденье, и администратором, на котором, почитай, вся добыча торфа держится, — затараторила Сонечка.


— Я не сержусь, за что мне на него сердиться? Столько лет прошло, что я теперь и не вспомню, отчего он так глупо себя повел. — Рост вдруг поднял голову. — Кажется, у нас скоро будут гости.


— Что? — Лада тоже перестала жевать. — Ничего не слышу. — Повернулась к Сонечке. — А у тебя с Сапаровым что? — Молчание. — В городе разное поговаривают, даже то, что он тебя приглашал к себе и не совсем платонически.


— У меня с ним — общее дело. Он режет торф, подтаскивает под охраной к Перевалу, дальше я его доставляю в город, — твердо отозвалась Сонечка.


— А ребята из Перевальской крепости — уже не считаются? — продолжала расспросы Ладка, вредная девчонка.


— Мурат там одно время и верховодил, пока не было решено перенести базу в Пентагон.


— Ладно, — сказал Ростик, вытирая губы и мельком решив, что бриться следует вторично за сегодня, — работает система, значит, все хорошо. Вот только у тебя, — он посмотрел на Сонечку, — людей маловато осталось, всех, почитай, я у тебя увел. Даже Фрему.


Сонечка повесила голову. Потом чуть ли не носом шмыгнула.


— Ты что же, Гринев, меня совсем глупой считаешь? Думаешь, я не понимала, что придет такое время, когда Фрема все-таки уйдет?


Снаружи, за окном второго этажа главного заводского здания, где привычно обитала Сонечка, и где они сейчас обедали, раздался ощутимый гул антигравитационной лодки. Лада тут же вскочила, высунулась в окно, больше напоминавшее бойницу, ведущую во внутренний двор завода.


— Ким прилетел, — сообщила она, безошибочно определив его по манере заходить на посадку. — Наверняка с вестями.


Но Ким прилетел не один. За ним из маленькой лодочки без верхней башни, кажется, той же самой, на которой Ростик с остальной компанией улетел с корабля, стали выходить люди. Рост с сомнением отставил свою миску, он не был сыт, после его возвращения в этот мир выяснилось, что он здорово похудел, и теперь вот никак не мог отъесться.


— А, ладно, все равно, кажется, еще раз за стол придется садиться. Ким обеда не пропустит.


Но он ошибся. Ким, а также Людочка Просинечка со своим мужем, огромным, не очень-то и вмещающимся в гимнастерку Стасом Рындиным, ждали всех у машины. Ким обходил машину деловито, зачем-то, как это повелось у пилотов, по-шоферски постукивая своим чистеньким, полетным сапожком по ее антигравитационным блинам. Когда все поздоровались, он объявил:


— Ребята, я хотел бы вылететь поскорее. Приказания командования таковы. Рост с Ладой отправляются со мной в Одессу, там что-то такое происходит, от чего Казаринов уже месяц воет не своим голосом, мол, срочно пришлите Гринева. Сонечка, ты передаешь дела Стасу и можешь отправляться к своему ненаглядному Мурату. Вот только забросить тебя к нему я не сумею, сама понимаешь.


— Ничего, — сразу сделавшись деловитой, отозвалась Сонечка, явно обрадованная. — Я все равно дела буду не один день передавать, как раз к следующему охраняемому обозу в Пентагон поспею.


— Так ты что же, — в упор спросила ее Лада, — сама напросилась на этот перевод?


— Фремы нет, — ответила Сонечка, — что мне тут делать?


— П-нятно, — сквозь зубы отозвалась Лада, вдруг улыбнулась и обняла ее, как только женщины умеют — поддерживая и одобряя.


— Ким, — попросил Ростик, — ты бы как-нибудь поконкретнее пояснил.


— Вы вещички собирайте, господа, — Ким бросил на Роста непонятный взгляд, — а сведения я могу и в воздухе передать.


— К чему спешка? — удивилась Лада.


— Понимаешь, Ладушка-оладушек, на море сейчас идет какой-то нерест, я в этом ничего не понимаю, но вот свежая рыбка... Объеденье. — Ким все-таки хмыкнул, чтобы не подумали, что это действительная причина его торопливости. — Сами узнаете, еще сегодня вечером.

* * *


Собрать вещи было просто. Как-то получалось, что их в последнее время у Ростика совсем не было, а Лада, кажется, уже давно подозревала, что такой оборот событий неизбежен, поэтому в воздухе оказались менее чем через полчаса. Ким, твердой рукой свалив управление на Ладу, повернулся к Ростику, который стоял за их пилотскими креслами и пытался рассмотреть верхушку Олимпа, где что-то интересное происходило, хотя понять, что же именно, пока было невозможно.


— Ты теперь не туда смотри, — объявил Ким. — Ты на север смотри, там теперь такое, брат, творится, даже у меня сомнения возникли — а поймет ли и наш несравненный провидец Рост-не-пойми-как-сообрази, что нам от этого ожидать?


— Ты чего такой веселый? — Ростик повернулся к нему. И вдруг увидел — «чего». Ким побаивался, откровенно и даже немного панически. Да, он был в растерянности, чего раньше Ростик за ним почти никогда не замечал, ну, только в самых странных обстоятельствах. И то, если сам Ким не мог никак на ситуацию повлиять, а она на него влияла. Вот и теперь приключилась такая же штука. — Ладно, докладывай, чертяка узкоглазый.


— Ростище, ты только не подумай, что я совсем сдрейфил... Хотя, может, и совсем. Но тут такое... — Ким даже плечи опустил, вытер лицо, словно от пота, но это было лишь постоянное напряжение, давнее и нестираемое. — Тебе-то, ментату, хорошо говорить. Ты все понимаешь, даже, пожалуй, купаешься в этом, а каково нам, простым смертным?


— Ты бы по делу, Ким, — буркнула Лада, ловко пикируя, чтобы из озорства испугать небольшую стаю панцирных шакалов, которые действительно на этот раз слишком близко подошли к заводу, хотя летом были несравненно спокойнее, чем весной, например. — Не люблю я их, — пояснила она, выравнивая машину.


— А дело такое, ребята. — Ким еще раз провел ладонью по лицу. — На месте тех кораблей, которые мы пробовали разбирать, Зевс устроил что-то невообразимое. Плоская такая пирамида...


— Стоп, — вмешалась Лада, — плоских пирамид не бывает.


— Сами увидите, — продолжил Ким. — В ней есть небольшое помещение, там стоят колбы для выращивания молдвуна, и штука эта выдает... Не приведи тебе, Рост, попробовать, вовек не захочешь нормально питаться.


— Не поняла, — снова Лада, — так вкусно, или?..


— Или. Отдает металлом, или чем-то прогорклым, или... В общем, описать невозможно, но есть это нельзя. — В устах почти всеядного Кима эти слова кое-что да значили.


— А тебя кто-то заставлял? — нежно спросил Ростик.


— Так еда же! Обязательно нужно попробовать, кроме того, с голодухи, помнишь, мы и не такое жрали. Ладно, с этими колбами, как их называет Казаринов, понятно. Потом, он создал еще что-то вроде такого бассейна с мутной водой. Или не водой, конечно, а чем-то вроде масла. Вот масло он любит, правда непонятно, что под ним происходит, он их тоже... как-то модифицирует. И из-под этих маслов, в этом бассейне, растут, как груши на дереве... Впрочем, сами смотрите.


И он ушел в трюм, где принялся копаться в мешках, которые пилоты возили с собой, в которых обычно находилась вода, немного пищи, топливные таблетки для антигравитационного котла и кое-какое оружие.


— Ты заметила, что Одесса, как и прежде, подавляет самых стойких, самых сильных ребят? — спросил Ростик Ладу. — Ведь этот страх у него — не сам по себе возник. Что-то там... неблагополучно для обитания.


— Смотрите, — Ким принес и сунул эту штуку Росту в руки.


Это было ружье, очень похожее на те, которыми теперь пользовались и люди, хотя впервые получили их как трофейные в войнах с губисками. Но ружье было необычным. Ствол у него был не слишком длинный, хотя и, несомненно, крупнее, чем все, что Ростик видел. Пожалуй, такими же были, по классификации Бабурина, предложенной много лет назад, пушки пятнадцатого калибра, никак не меньше. Приклад был выполнен из чего-то, что более всего напоминало пластмассу, еще земную, забытую и такую приятную на ощупь. Прицельное устройство ложилось перед глазом, стоило этот приклад уместить на плече, вполне корректно, даже немного игриво, но Ростик чувствовал, что для стрельбы из этого ружья ему все равно придется слегка переучиваться. Цевье было очень массивным и тяжелым, зато нигде не видно было ни предохранителя, ни щели, чтобы вставлять патронную пластину. Хотя экстрактор имелся, и почти на том же месте, что и следовало, только слева, то есть это ружье выбрасывало отстрелянные дисочки, которые все по понятной аналогии называли гильзами, хотя на нормальные гильзы они никак не походили, подобно немецкому автомату, а не русскому.


— Странная штука, — прокомментировал Ростик. — Его опробовали? И что получилось?


— Бьет великолепно, мощно и очень далеко. Прицел гораздо лучше, чем все наши... Но главное, когда патроны в нем кончаются, его следует снова вернуть в какой-то там... В общем, Казаринов назвал это мусоросборником, и, пожалуй, правильно назвал, туда можно многое засунуть, в этой самой... ну, плоской пирамиде. И ружье пропадает! То ли растворяется, как металл в городе, то ли... Нет, все-таки растворяется, так все наши решили.


— Сколько в этой штуке выстрелов? — спросила Лада. Она тоже повертела в руках новое оружие, предварительно передав управление лодкой Киму.


— Мне говорили, что больше ста. Но раз на раз не приходится.


— Точнее, — попросил Ростик.


— Чуть меньше ста двадцати. — Ким вздохнул, потом продолжил: — Еще в городе возникли три такие металлические тумбы. Туда полагается сдавать металл, любой, от консервных банок, если у кого-то остались, до... Особенно он любит медь. Герундий, по приказу Председателя, конечно, организовал сбор по всему городу разных проводов, недействующих приемников, словом, разных приборов.


— Жрет? — спросила Лада.


— Еще как! Правда, пришлось устроить что-то вроде пунктов вторсырья, где за телевизоры всякие или нержавеющие ложки выплачиваются наши боловские градины. Вот они-то теперь настоящие деньги.


Ростик внезапно понял, что происходит в недрах Зевса, и, почти не отдавая себе отчета, заговорил, причем даже для него самого его голос зазвучал как-то странно, словно труба рядом гудела:


— Ему это не слишком-то и нужно. Он любой металл сам может создавать, какого ему не хватает. И из нашего, какой тут нашелся, и из бокситов этих, которые на Олимпе нашел, и вообще из всего.


— Ты что? Хорошо себя чувствуешь? — спросил Ким быстро.


Но Лада оказалась точнее. Она как-то криво ухмыльнулась и спросила, не поворачивая головы, словно побаивалась на Ростика смотреть:


— Трансмутацией элементов, кажется, такой процесс Грузинов назвал. Еще он утверждал, что такое невозможно, у него во всех учебниках написано.


Все-таки какое-никакое техническое образование, пусть и незаконченное, давало ей определенный теоретический кругозор, которого не было ни у Кима, ни у Ростика, если уж на то пошло. Но сам термин Ростик помнил.


— Написано в учебниках с Земли, — ответил он. — А тут иначе. — Он подумал. — К тому же не исключено, что... Да, так и есть, где-то глубоко внутри него существует что-то, что мы бы, скорее всего, назвали ядерным реактором... Может, эта площадка из плавленого камня, которую он на Олимпе создал, экраном служит против всяких вредных излучений, которые могут нам повредить... Впрочем, эта штука глубоко под землей устроена, мы до нее вряд ли когда доберемся.


— А что он там все-таки делает? Металлы из одного в другой перегоняет, да? — поинтересовался Ким.


— Много всего разного. И одновременно, — ответил Ростик. И лишь тогда понял, что говорит уже «нормальным», своим голосом, а не вещает, как полоумный. — К тому же мне кажется, что, растворяя наши телевизоры, он... читает нашу цивилизацию в том виде, конечно, какой она была на Земле. Но это для него уже мелочи.


— Ничего себе — «мелочи»! — Лада, вероятно, хмурилась.


— Слушай, а этот его... реактор? — Ким, кажется, понял, что теперь на Зевса придется смотреть по-другому. — Он что же, для... как это называется... ага, для медленного термояда тоже подходит?


— Что значит — подходит? — не поняла Лада.


— Кажется, все-таки это должно называться «холодным термоядом», — отозвался Ростик.


— Неважно, как называется. — Ким был задумчив. — Значит, вот как он получает всю ту бездну энергии, которой мы удивляемся. — Внезапно он оживился: — А зачем же тогда он молдвун выращивает? Мы-то думали, он как раз им тоже питается.


— Не знаю, — ответил Ростик. — Ему нужны... так сказать, разные типы энергии. Не исключено, что биохимическая энергия, на которой существуют люди и все гиганты, тоже... входит в его рацион. То есть для каких-то процессов она — экономичнее и эффективнее. Ему ведь нужно очень многое опробовать, если уж он с нами связался — тем более.

* * *


Впереди и справа, как теперь уже можно было рассмотреть, появился Боловск. За ним стал виден Чужой город, только очень далеко, хотя и вполне отчетливо. Не составляло труда догадаться, что Ким решил пропустить их, чтобы лететь было короче и спокойнее. Хотя Ростику, при всей его отстраненности, на миг и захотелось посмотреть, пусть и сверху, на свой дом на Октябрьской.


— Может, ему это нужно для выращивания гигантов? — спросила Лада.


— В том числе, — отозвался Ким, когда понял, что Ростик отвечать на этот вопрос не собирается: — Ох, и умный же он у нас. — Он повертел головой, осторожно, чтобы не обидеть Ладу, поправил направление полета, хотя и совсем немного, как пилоты в таких случаях говорили — «на волос». Потом оглянулся, посмотрел на Ростика. — Я имею в виду Зевса, не тебя.


— Я понял, — кивнул Ростик.


Лада хихикнула и высказалась:


— Для нас с тобой, Ким, и Рост кажется неглупым. Вон какую теорию выдумал. И как его угораздило?


— Каждый раз как-то угоразживает... Или угораздивает.


— Или городит, — добавила Лада.


— Да, — твердо произнес Ростик, — он эти вещества как-то перестраивает, использует их и для создания своего тела, и для таких вот пластмасс, из которых приклад нового ружья изготовлен, и для сотворения гигантов.


— Мы усвоили, — сказал Ким, он как-то вдруг посерьезнел и стал, кажется, размышлять над тем, с чем люди действительно столкнулись тут, в Мире Вечного Полдня.


— Но если пораскинуть умом, это все мелочи, — повторил Ростик.


— А что еще можешь сказать? — поинтересовался Ким после молчания.


— Не знаю, — вынужден был признаться Ростик.


— Оч-чень содержательно, — произнесла Лада. Хотя и она все отлично понимала.


Прилетели они, как Ким и предполагал, вскоре после обеда. Рост и сам немного удивился, насколько эти расстояния, между Олимпийским хребтом и морем, теперь казались ему малыми, незначительными и, в общем, легкими. Это были дружественные места, обжитые людьми надолго, может быть, насовсем.


Одесса вышла к ним как странное, компактное сверху скопление странных зданий, из которых только некоторые были явно построены людьми, а большинство смахивали на простую рыбью чешую, где крыша почти наползала на соседнюю крышу, и весь этот комок строений, плотный, как хороший снежок, даже слегка льдистый, ощетинился верхушками домов, башенками, в которых, как Рост помнил, находились каменного литья катапульты, предназначенные для того, чтобы отгонять прозрачных летающих китов.


Площадь перед главным домом Одессы, та самая, где они когда-то садились после полетов в лес дваров, когда, собственно, и «открыли» этот город, была заставлена таким количеством антигравов, что Ким ругнулся, когда заводил свою машину на крохотный пятачок, где можно было бы приземлиться и не повредить другие антигравы. Все-таки ему это удалось, хотя Лада, как Ростик понял по её напряженной спине, пару раз и дрогнула, она бы садилась по-другому, более спокойно и безопасно или вообще за городом.


Ким и сам после посадки вытер пот со лба, но это, возможно, стало у него уже автоматическим жестом, ничего особенного в нем не было, если не считать... того, что на этот раз у него действительно по заросшим редкой, азиатской щетиной щекам пробились влажные дорожки из-под шлема.


Встречать их никто не пришел, но в этом они и не нуждались, Ким чувствовал себя тут как рыба в воде. Он скинул свою полетную куртку, которая для июля смотрелась немного не по сезону, сдвинул шлем на затылок и двинулся твердым шагом, жестом приказав загребному обиходить машину и присоединяться к ним, в сторону памятного Ростику здания.


Тут стоял кавардак и народу было больше, чем Ростику хотелось бы. Кто-то шуровал на кухне, рассыпая звон воды о дно немалых, кажется, кастрюль, кто-то скреб столы чем-то, напоминающим жесткие щетки, какими чистят коней, еще двое бакумурских женщин драили полы нормальными швабрами с тряпками, которые, как у всех уборщиц всей России, даже на Земле, оставляли больше разводов, чем, собственно, омывали каменные плиты.


Ким уселся у окна, где они когда-то и сами привычно рассаживались во время трапезы, как Рост помнил, и потребовал еды. К ним вышла пухленькая женщина с повязкой на одном глазу, окинула их пылающим, как бывает только у одноглазых, орлиным взором, произнесла:


— Ага, нашим запасам грозит беда, Ким прилетел, — и добавила на одном дыхании, — сейчас подадут.


— Марьевна, ты бы еще послала кого-нибудь за начальством, нам недосуг ждать, пока они сами к нам подвалят.


— А чего за ними посылать? — резонно возразила тетка. — Они же видели, как вы прилетели, догадались, что... — она смерила Ростика пытливо, — не в одиночку прилетел, вот и появятся.


— А если они не поняли, что это Ким? — с заметной робостью, так мало ей присущей в обычном положении, спросила Лада.


— Все они знают, так что посылать никого не буду, у нас каждая пара рук на счету, нам через полчаса уже надо рыбакам второй обед нести.


— Второй обед, — ворчал Ким, когда тетка ушла и к их столу подсел загребной бакумур, как показалось Ростику, совершенно незнакомый. — Нет, каковы, а?


Но тетка оказалась права. Не успели они как следует отведать душистой, пахнущей удивительно по-домашнему жареной рыбки, которая, как Росту показалось, несмотря на нелюбезный тон и вид одноглазой поварихи, была только-только пожарена, в помещение ввалился Пестель. За ним выступал... Кажется, это тоже были знакомые ребята, но уже за это Ростик не поручился бы. Плохо у него с памятью стало, это следовало признать и не особенно рыпаться.


А когда разговор еще толком и не начался, пришел, как всегда осторожно переступая, словно по льду, Казаринов. С ним была девушка явно цыганского вида, чьи очень длинные и, наверное, красивые волосы были убраны под плотную, чуть не из брезентухи, косынку. От этого вид у нее был немного пиратский, к тому же она чуть не села на кобуру с изрядно большим пистолетом, который со вздохом отстегнула и положила на стол. По тому, как она обращалась с оружием, стало видно, что это она умела. Ростик на мгновение пожалел, что с ним не было Ромки, вот он-то всех этих молодых ребят знал наизусть и про каждого умел рассказать достаточно, чтобы сделать правильные выводы. Впрочем, и Ким, кажется, эту компанию знал предостаточно, вот только он стал каким-то... отчужденным, по всему было понятно, что теперь его не очень-то и спросишь.


— Ты всех позвала? — спросил Казаринов свою цыганскую помощницу вполголоса, когда они еще только подходили к выбранному Кимом столу.


— Послала кое-кого, — хмуро отозвалась девица. Ростика она разглядывала почему-то очень зло и недоверчиво, он прямо чувствовал ее неизвестно отчего взявшееся недружелюбие.


— Ладно, — проговорил Пестель, который ходил на кухню, чтобы выпросить у одноглазой несколько кружек киселя.


— Кисель не люблю, — выговорила Лада с набитым ртом, хотя и на заводе неплохо подзарядилась, — нет ли чего еще?


— Ты такого не пробовала, уверяю тебя, — почти со счастливым видом Пестель уселся на боковую лавочку, вытянул свои безразмерные ноги и осмотрел Ростика от сапог до макушки все с тем же счастливым видом. — У нас тут вдруг крыжовник одичал, целые защитные полосы из него вымахали, чуть не выше человеческого роста.


— Жорка, — проникновенно проговорил Ким, — давай без ботанических экскурсов.


— А ты все молодеешь, — решил «без ботаники» продолжить разговор Пестель, обращаясь к Ростику. — И как тебе удается?


— Да, — подтвердила девушка в косынке, — прямо не по дням, а по часам.


Роста эта бесцеремонность покоробила.


— Вы-то откуда знаете? Мы же не знакомы...


— Настя Вирсавина, — познакомил их Пестель. — Прошу любить... и так далее.


— Кого любить, — искоса посмотрела и правильно прочитала его реакцию Лада, — он сам выберет. — Она вздохнула, тряхнула короткими волосами. — С этим у него строго.


— А я слышала — наоборот, — едва слышно проговорила Настя, — распутство как образ жизни... Или что-то в этом роде.


Рост взгрустнул, он понял, что столкнулся если не с феминисткой, то уж явно с моралисткой. И его многочисленные любовные похождения, в которых он и виноват-то не был, — хотя, конечно, был, но косвенно, — сделали его позиции в глазах этой девицы куда как слабыми. Хотя, разумеется, можно было обойтись и без нее. Вернее — следовало обойтись, тратить на нее энергию ему не хотелось.


— Гиганты многое могут, — проговорил Ростик, объясняясь за все сразу.


— Глядишь, и наградят тебя бессмертием, — прыснул Пестель, но тут повариха принесла кисель на огромном подносе, и кружки стали передавать в дальний конец стола.


— Дошутишься, действительно наградят, — высказался при этом Ким. — Что тогда будешь делать?


— Ребята, — мягко вмешалась Лада, — отстаньте от него, ладно? Он чуть не три месяца в коме провалялся, пока летунов у Олимпа делал. Только-только выходила его...


— В коме? — сразу насторожился Казаринов. — М-да, достается, как видно, тебе, парень. А по виду не скажешь.


— Тогда ты и нам поможешь, — тут же высказалась Настя. — А то... мы не знаем, что делать.


— В чем проблема? — спросила Лада.


— Допивайте кисель, мы покажем, — кажется, эта самая Вирсавина была та еще язва, не могла помалкивать, даже когда более старшие по званию и по возрасту мужчины присутствовали. — Лучше вы расскажите... что там у вас да как?


Лада, медленно вначале, но все более увлекаясь, рассказала, что произошло у них на Алюминиевом заводе в последние месяцы. При этом она немного отвлеклась и пересказала последние новости с юга, пришедшие из поселения пурпурных на корабле. Она только закончила это отвлечение, как в помещение незаметно, сдержанно и тихо вошла... Вот ей Ростик обрадовался, он вскочил, шагнул навстречу и обнял ее, потому что это была Василиса.


Девушка была потрясающе, просто невероятно красива. И была она в каком-то обычном девчоночьем платье, слегка прозрачном на свету, так что ее длинные ноги и крепкая грудь выглядели, словно вырезанные из тумана и грез, не совсем приемлемых желаний и вздохов. Или Ростик действительно изрядно развратился со всем своим многоженством?.. На попытку поцеловать ее она чуть отстранилась, потом вдруг засмеялась и сама прильнула к Ростику.


— Я боялась, что ты меня не признаешь, — она говорила по-русски довольно чисто, вот только выговор губисков почему-то делал ее речь слегка... народной, чересчур простоватой.


Ростик снова поцеловал ее, уже не для того, чтобы поздороваться. Он и сам не ожидал такого взрыва, потому, догадавшись о том, что все на него смотрят, смутился. А Василисе было хоть бы хны. Она придержала его за руку и отвела за стол, словно маленького. Села рядом с ним.


— Они тут про твоих соплеменников на юге много говорили, — пояснила Василисе Настя, — я тебе потом перескажу.


Лада посматривала на Василису искоса, но в общем тоже по-доброму. Даже предложила:


— Киселя хочешь, а то я его терпеть не могу. — Василиса кивнула, взяла Ладину кружку и принялась пить крохотными глоточками.


— Ты знаешь, Гринев, — вдруг ясно и жестковато проговорил Казаринов, — ты бы лучше не сам в суперменов играл, а подготовил себе какую-нибудь замену.


— Зачем? — не понял Ким.


— Дело такое, что... — Казаринов посмотрел на Настю, которая была тут, вероятно, слишком важной персоной, чтобы не учитывать ее реакцию, и вдруг поднялся. — Ладно, пошли, а то и в самом деле засиделись.


Рост понял, что именно Василису вся эта компания и поджидала, а вовсе не потому тут сидели, чтобы Ким насытился. Но Ростик не хотел вот так сразу срываться с места. Он ответил на какие-то сомнения Казаринова, хотя не очень-то понимал их:


— Делаю, что могу.


— А кто сказал, что не можешь лучше? — в упор спросил Казаринов и сунул в руки Насте ее замечательный пистолет. — Пошли, я сказал.


Делать нечего, отправились в путь, причем загребного бакумура Ким оставил на месте, строгим голосом приказав ему получить еще пару тарелок с рыбкой, но все не съедать, потому что он скоро вернется.


Все пошли вдоль берега, туда, где когда-то располагался пляж для кренгования кораблей, а потом... туда же поставили поврежденные корабли, отбитые на Валламахиси. Теперь этих кораблей не было, но между устьем речки, поставляющей в город питьевую воду, и самой Одессой находилось... сооружение, которое Ким определил как плоскую пирамиду.


Точнее это сооружение и в самом деле было трудно обозначить в двух словах. В общем, это была пирамида, вот только... приземистая, местами гладкая, как египетская, местами ступенчатая, словно те пирамиды, которые строили индейцы Нового Света на Земле, майя всякие или инки. Иногда ее стены выгибались, причем особенно это было заметно по ее граням, а местами они были прямыми, словно нарисованными по линейке. От основания пирамиды в сторону моря отходил довольно причудливый нарост, покатый, заглаженный, округлый, как изрядных размеров трубопровод, обмотанный какой-нибудь изоляцией. И он уходил под воду, будто пирамида нуждалась в том, чтобы пить море, или охлаждаться в нем.


Со стороны города в плоской стенке, как-то незаметно отодвинутой от обшей ее массы, виднелась почти правильная квадратная дверь. Была она темна, но, видимо, безопасна, потому что около нее толпились с полдюжины людей и столько же бакумуров. Они что-то выносили из пирамиды и складывали в кузов древнего грузовика, весь вид которого Ростику показался удивительным и необычным. Он и не думал, что такой вот раритетный «ЗИЛ» еще сохранился хотя бы в одном экземпляре.


И лишь после рассматривания этого автомобиля он вдруг понял, что его удивляет больше всего — пирамида не блестела металлом, она отливала каким-то блеском, но тускловатым, словно хорошо очищенный камень.


— Нет, она все-таки металлическая, — пояснил Казаринов, когда Ростик его спросил об этом. — Вернее, это металл, смешанный с камнем. В общем, странная штука, мы не разобрались. Ясно только, что материал этот не корродирует от сырого, морского воздуха. — Он вздохнул. — А ведь по всем нашим представлениям — должен.


— Что еще? — спросил Ростик.


— В этой пещере, — решил вступить в беседу и Пестель, — вырастают ружья и в последнее время пистолеты. Такие, разовые, в которых магазин невозможно сменить.


— Я им рассказал, — терпеливо пояснил Ким. Он точно не понимал, почему должен идти с Ростиком и Ладой к этой пирамиде. Он даже оглядывался, но все-таки шел.


— Мы пару раз отстреляли это оружие, потом сунули обратно в ванну с... — Пестель досадливо поморщился в поисках определения, — в ванну с неизвестным раствором, так оно исчезло. Наверное, пошло в переработку.


— Латекс для патронов туда же засовываете? — спросил Ростик. Оружие это его интересовало, даже очень.


— Нет, для латекса там есть, так сказать, сухой приемник, — отозвался Казаринов. — Мы и не догадывались, что с ним делать, пока не получили первые пушки и не сообразили, что эту штуку нужно наполнять топливными таблетками для антигравов.


— А чистый латекс не пробовали? — продолжал расспрашивать Ростик.


— Нет, у нас с ним напряженно, — сказал Пестель. — Все намотки латекса на палки везут сначала в Боловск. Но мы попробуем, действительно, зачем же дважды его перерабатывать — сначала в топливо, а потом в патроны?


Ростик поразмыслил, оглядывая все, что творилось перед ним, еще разок. Ничего не понял и потому спросил:


— Не понимаю, зачем я-то вам нужен? — Казаринов, Пестель, а за ними и Настя вдруг замялись. — Что я должен тут делать?


Не очень-то ясно, как это получилось у Василисы незадолго до того, как из-за угла пирамиды появились три фигуры. В двух Ростик узнал старца и старицу аймихо. Они были одеты в очень тяжелые светлые тоги, отлично сливающиеся по цвету с окружающим бледно-желтым песком. Что показалось Ростику странным, на шее у них не было обычных православных крестиков, которые они получили у отца Петра, когда еще только прибыли в Боловск.


Третьей среди них была девушка, очень красивая, как все аймихо, и еще более задрапированная, чем старица. Волосы ее были уложены примерно в такой же колтун, как у Насти, вот только косынка была повязана узлом под подбородком. От этого аймихоша смахивала на монахиню.


И еще, от всей этой троицы исходила едва заметная, но все равно явная неприязнь. Ростик уловил ее очень определенно, как запах, как дуновение ветерка. Для того чтобы не вызывать еще большего раздражения почтенных аймихо, он сложил руки «по швам» и поклонился, что частенько заменяло аймихо рукопожатия, вернее, свидетельствовало об уважительном внимании и даже слегка подчиненной вежливости. Аймихо тем не менее остались на расстоянии пяти, а то и семи шагов, когда кланялись в ответ.


Ростик ничего не мог понять. Тем более что, призвав на помощь всю свою способность сосредоточиваться, решил, что старец и его спутница постарше определенно когда-то входили в группу, делающую его Познающим, когда в Храме этим занимался Сатклихо. Вот только имен их, разумеется, Ростик не помнил, хотя теперь, после крещения, это были, без сомнения, обычные русские имена.


В каком-то труднообъяснимом молчании вся группа направилась к урезу воды, и тут только Ростик сумел правильно оценить высоту... ответвления от пирамиды, которое уходило в море. Оно оказалось выше человеческого роста и было шершавым, словно старая крепостная стена. Рост погладил эти наплывы камня, пронизанного волокнами металла, и, кажется, понял, что имел в виду Казаринов, когда говорил об удивительно некорродируемой смеси. Камень был армирован металлом, как в мебели или в некоторых постройках Шир Гошоды армировали плетением из лозы свои каменного литья поделки. Там это уменьшало вес изделий, тут, без сомнения, служило чем-то другим, может быть, заменяло вены и нервы, словно у живых существ.


Эта стена делалась ниже у воды, но чувствовалось, что она уходит в песок, а не уменьшается по объему, тяжести и размерам.


— Что это? — спросила Лада у Василисы, которая теперь заметно пыталась держаться сзади.


— Никто не знает, — отозвалась белоголовая девушка.


Рост оглянулся, посмотрел на всю компанию собравшихся тут... людей. Раздеваться перед ними не слишком-то хотелось. Пожалуй, только с Ладой он был бы бесцеремонным. Она, пока он лежал на полатях в подвале завода, видела его в разном качестве. Выносила за ним судно, обтирала, стирала после него постель, да, ее можно было не стесняться. Но вот остальные?


Поэтому он разделся, оставив на себе брюки, хотя понимал, что и в них выглядит довольно нелепо. Потом пошел в воду.


Море плеснулось ему навстречу так тепло, почти приветственно, что он чуть не засмеялся. А скорее всего, ему захотелось обтереть губы от этого забытого вкуса соли, привкуса водорослей и йода, крохотных песчинок и еще чего-то, что делало эту воду живой, может быть, всяких микроскопических живых существ, от которых вода казалась даже мутноватой.


Он отплыл от берега метров на пятьдесят, даже стоящие по отдельности люди на берегу показались с такого расстояния чем-то общим, слитным, а не так, как было на самом деле — аймихо отдельно, и люди — каждый сам по себе.


Потом он понял, что выплыл неправильно, протащился чуть дальше вдоль берега, подальше от города. И тогда нырнул. Впрочем, из-за взвеси в воде сразу он ничего не понял. Пришлось нырять еще раз десять, даже глаза, которыми он пытался хоть что-нибудь рассмотреть на дне, у него стало слегка жечь. Вероятно, лопнули сосуды, это всегда было неприятно.


И все-таки он увидел. Это были... довольно широкие горловины, торчащие из песка и ила, образовывающего тут дно. В них, при желании, можно было бы протиснуть Гулливера, поэтому Ростик решил, что они метров до четырех в диаметре, хотя в этой мути судить об их настоящих размерах было трудно. Отыскав две такие штуки, высовывающиеся в воду рядком, словно две невысокие кегли, он поплыл к берегу.


Вытряхивая из уха воду, шагая к людям, которые о чем-то негромко переговаривались, но так и не сдвинулись с места, он еще издалека прокричал:


— С аквалангом проверяли?


— Мы сами только три дня назад узнали, что там что-то имеется, — отозвался Казаринов. — Кто-то из рыбаков, гоняясь за косяком, на нем сеть порвал, вот и заметили.


— Так с аквалангом?..


— Нет, тебя решили позвать, — выговорила, словно выплевывая каждое слово, Настя.


И тогда Ростик понял. Он остановился даже, чтобы получше разобраться в том, что начал понимать.


Все эти люди, включая Кима, его определенно боялись. Боялись, и никак иначе.


И то, что он вот так запросто вдруг нашел то, что они раньше, при всем их умении ориентироваться во всем происходящем, пропустили, и то, что они не договаривали до сих пор, хотя могли бы, кажется, только усиливало их страх. Причем, проверившись, Ростик был склонен подтвердить — это был именно страх, черт подери!


Он все-таки дошел до своей одежды, отвернулся от всех, натянул гимнастерку, пригладил волосы, сел, стал натягивать нитяные носки, в которых ходил летом, вытряхивать из ботинок, больше похожих на легкие мокасины, которые отлично шили пурпурные, песок, который туда попал... Поднял голову, заговорил, вглядываясь в Казаринова:


— Мне нужен топчан и побольше шкур, чтобы я не замерз на ночном ветру. Поставить его примерно тут, но ближе к этому... отводу от пирамиды, — он мотнул в сторону стены, вползающей в воду. — Разумеется, приставить ко мне пару бакумуров, чтобы на меня не навалились какие-нибудь шакалы из степи. Я, знаете ли, когда очень плотно медитирую, ничего вокруг не замечаю, сам отбиться не способен.


— А что это даст? — спросил Пестель. — Чего ты хочешь добиться?


Ростик молча посмотрел на него, и старый друг Джордж Пестель кивнул, сообразив, что больше Ростик и сам пояснить что-либо не в состоянии.


— Сделаем, — сказал Казаринов. — Все?


Даже не дождавшись ответа, все, включая аймихо, кроме Лады и Василисы, повернулись и двинулись к городу. Ростик, все еще вытряхивая воду из волос и ощущая, как к ногам липнут штаны, подошел к зеленоглазой габате.


— Вась, — спросил он и сам удивился, до чего просительно звучит его голос, — чего они такие? Что им аймихо про меня наговорили?


Василиса стрельнула в него взглядом еще более выразительным, чем смотрела до сих пор, и едва слышно, словно их могли подслушать, произнесла:


— Ты правильно понял, это они... предложили тебя позвать.


— И чего же они теперь так... сурово? — потребовала Лада, она была настроена куда тверже, чем Ростик.


Василиса опустила голову на миг, потом вскинула.


— Они сказали, что из тебя теперь получится... хищник.


— Что это значит? — не поняла Лада.


— Вот как? — одновременно с ней спросил Ростик, потер подбородок. — Жаль... То есть жалко, что они мне теперь не союзники.


— Не только они, — хмуро отозвалась Лада. — Даже Ким, как я заметила...


— Возможно, — Ростик попытался улыбнуться все еще солеными после купания губами, — это преодолимо. Хотя я еще и не знаю, как именно. Но вот то, что они... агрессивничают, не разбираясь и не понимая, — это скверно.


— А сами они что же — только молоко с травкой жуют? — зарокотала Лада каким-то нутряным, потерянным и одновременно мощным, грозным голосом. — Да тут каждый второй, считай, солдат, не раз воевал, пускал в ход оружие...


— Солдат — не хищник, — пояснил Ростик устало. — К тому же следует принять во внимание, что аймихо всегда говорят немного по-своему. А это значит...


Он и сам не знал, что это значит. Но был уверен, что — ничего хорошего.


Дышать почему-то было очень трудно, он задыхался, пытался набрать воздух в легкие и, как бывает только в кошмарном сне, понимал, что воздух все-таки какой-то поступает, а дышать невозможно. От этого можно было сойти с ума, кстати, уж не помешался ли он во сне от кошмаров на самом деле?


Он проснулся, Лада сидела на его дурацком топчане и вытирала ему лоб влажной тряпочкой. Неужели он стал таким мокрым от пота?


— Ты чего?


— Ничего, любимый, просто... Ты так стонал во сне, я даже перепугалась.


Он откинулся на подушки. Теперь его топчан был обращен к морю, это вначале они поставили его головой к воде, которая плескалась всего-то в десятке шагов, хорошо, что тут не бывает приливов, как говорил отец — где поставил, там и возьмешь. На Земле было бы труднее, там пришлось бы искать место повыше, и все равно брызги с ветром сделали бы такую близость к морю невозможной.


В воде на расстоянии сотни шагов или чуть дальше, стояли два плота. На обоих дежурило по несколько бакумуров с пурпурными. Они почему-то приняли в этом проекте деятельное участие, может, потому, что слегка маялись тут без дела, а с Ростиком, который без помех мог с ними общаться на едином, чувствовали себя уверенней. Много их стало в Одессе, даже слишком.


На каждом из плотов была установлена довольно неприглядная на вид конструкция, что-то вроде знаменитой лампы Аладдина, с котлом и длинным носиком, который нависал над водой, водруженная на расставленные ножки. По команде, которую должен был отдать он, Рост, бакумуры принялись бы качать меха, воздух стал бы поступать в эти самые лампы, и спирт в виде паров вырывался бы из носиков этих ламп, как из сопла. И если его поджечь, то эти факелы могли гореть дольше часа каждый.


Рост слабо усмехнулся, он-то просто предлагал устроить на каждом из плотов по костру, но Казаринов, который все видел не так, как обычные люди, приказал соорудить вот эти... осветительные лампы, и они действительно давали света больше, чем сотня факелов, сложенных вместе.


Вода казалась мирной, темной и все-таки немного недружелюбной, в ней почему-то не хотелось купаться, а о том, чтобы светом пробить ее до дна, где находились две непонятные горловины, запечатанные пока наглухо, не могло быть и речи. И все-таки Рост был уверен, если будет нужно, обе эти... лампады осветят дно не хуже направленных прожекторов.


Казаринов, кстати, предлагал и зеркала установить таким образом, чтобы весь свет, произведенный этими лампами, можно было направить по желанию, опять же Роста, ко дну, но было решено, что это уже слишком сложно, да и бессмысленно — стекло быстро чернело, покрываясь копотью.


Рост все-таки соскочил с топчана, он сделал это, чтобы продемонстрировать Ладушке, в какой он отличной форме, нет и подобия той комы, того беспамятства, в котором он пребывал, когда возлежал в подвале Алюминиевого.


Комы не было, внешне он выглядел почти нормальным и все-таки... Голова кружилась, и он почувствовал, что далек от сколько-нибудь нормального состояния. Лада это тоже почувствовала, она спросила:


— Скоро уже?


— Не знаю, — отозвался Ростик. — Слушай, а где акваланг?


Он, как показала Лада, хранился под топчаном, с двумя баллонами, заполненными воздухом под завязку, с маской, ластами и даже гидрокостюмом. Хотя Ростик был уверен, что костюм не потребуется, в воду придется идти голышом, чтобы, когда будет нужно, время не тратить.


— Викрамов видели поблизости? — спросил он, пробуя разогреть себе чай.


— Кто же их увидит, если... — Дальше Лада не выдержала: — Отдай мне спиртовку, горе луковое, ничего не умеешь руками, даже чай вскипятить...


— Я, барышня, — он явно храбрился, — в последнее время привык, чтобы мне прислуживали, чтобы прекрасные, желательно, полуобнаженные денщики... — Он сбился, но Лада фыркнула вполне весело. — Нет, не так, полуобнаженные денщицы подавали мне халву, рахат-лукум, пахлаву, чай и даже, если потребуется, поцелуи.


Она тут же послушно потянулась к нему и сильно чмокнула в скулу, над щетиной. Он зашел в воду по щиколотку, умылся, чай вскипел быстро, все-таки отличные спиртовки научились делать тут, в Одессе, недаром Казаринов был теплотехником, все математически высчитал и инженерно осуществил.


Чай разом привел его в чувство, дурачиться больше не хотелось. Лада сказала уже с тревогой:


— Значит, как я понимаю, уже скоро.


Рост еще разок проверил свои ощущения. На дне что-то происходило, и должно было развиваться... Еще бы знать, куда именно, но лучше было не гадать, скоро все само собой прояснится. Все-таки, допив чай, который показался на редкость крепким, он повернулся к женушке и пояснил:


— Лад, ты вот что, если... В общем, запомни и передай, пожалуйста. Аймихо проскочили какой-то порог универсальности. Возможно, их подводит их философия, она предполагает командное отношение, а не... сослагательное, пожалуй, так. То же самое и со многими людьми — есть кто-то, кого еще можно «создать» наездником, но есть и такие, кого уже нельзя. Понимаешь?


Лада побледнела, это было видно даже при свете того маленького костерка, который горел метрах в трех от его топчана.


— Ты что, прощаешься?


— И когда ты спишь, удивляюсь я на тебя, — проговорил он подчеркнуто по-одесски, впрочем, не совсем удачно. Отвечать ей не хотелось, вот и приходилось менять тему. Но отбиться оказалось непросто.


— Нет, ты признайся!


Он разделся, как и думал раньше, догола. Лада фыркнула, поняла, что дурашливость придется поддерживать и ей тоже, хотя он был уже серьезен, словно ему вот сейчас предстояло идти в бой. Да, в сущности, так и было. Но она еще немного отставала от него, поэтому решила пофыркать... Тем более что в голом виде он ее чем-то изрядно смешил, он и раньше это замечал. И все-таки стало не до того.


Она кинулась, стала помогать застегивать ремни дыхательного снаряжения, он только ежился от прикосновений металла, который казался то неимоверно холодным, то чуть ли не обжигающим.


— Ты не очень-то, не исключено, мне от этой... штуки придется освобождаться за секунды.


— Все должно быть по инструкции, командир, — по голосу было все здорово, вот только глаза ее странно блестели. Удивительно — Ладка, и вдруг слезы.


Рост вошел в воду по пояс, постоял, с радостью скрыв свои мужские... стати от женщины. Мельком, словно бы он не сам это сообразил, укорил себя — и о чем ты только думаешь, остолоп? Но что-то в этом было важное для них обоих, нужно бы выяснить у нее, вот только времени не осталось.


Он промыл маску, загубник, опустился в воду, сильно оттолкнулся ногами, ласты не позволяли нырнуть, как он любил, рыбкой, и чтобы сразу достичь дна, и чтобы выгрести руками несколько раз, разогревая грудь и расширяя легкие... Зато он пошел как аквалангист, работая всем телом, от головы до кончиков пальцев в ластах, вот только плыть все-таки было трудно, отвык или еще толком не проснулся.


Вода казалась какой-то затхлой, воздух поступал толчками: хреново, кстати, отрегулировал клапан, сам и виноват, поэтому не скрипи... Глубина стала уже заметной, он подошел ко дну, ни черта не видно, но ясно, что где-то тут... Он это еще на берегу почувствовал, даже вот это неровное дыхание из баллонов чувствовал, когда спал, недаром такой сон случился...


И тогда он услышал. Скрип, какие-то едва различимые, но для обитателей водной стихии — оглушительные вопли. Изнутри одной из амфор, вкопанной в песок, что-то билось, сильно и безостановочно. И тогда Рост понял, что и вкус воды изменился, это уже не была вода с признаками затхлости или близкого присутствия человеческого и всякого прочего города, это было... Что-то с кровью или чем-то, что могло эту кровь заменить.


Он резко вынырнул на поверхность, чуть не как торпеда. Успокоился, вынул загубник, заорал, потом снова задышал из баллонов и пошел на дно. Вода над ним уже осветилась ракетой, это Лада давала знать на плоты, что следует приступать к делу. Вода казалась очень красивой в этом свете, Ростик даже кверху брюхом перевернулся, чтобы через стекло маски рассмотреть получше эти блики — когда еще такое увидишь?


Потом пришлось, правда, довольно долго ждать, пока загорятся лампы на плотах. Но и это было неплохо. Если бы не бульканье выдохов, он бы сумел очень многое понять даже по звукам, которые долбили его залитые водой уши. Нет, не слишком исправный акваланг — все-таки здорово шумная штука. Медитировать не получалось, хотя он почему-то решил — викрамы тоже тут, поблизости, не дальше десятков метров, и все считывают, пробуют понять. Вот только — сумеют ли?


Факелы наконец заработали, поверхность воды над головой стала мягким пологом, светящимся достаточно, чтобы рассмотреть, при некотором старании, дно. Впрочем, если бы не его пребывание в Гулливере, хрен бы он, кажется, сумел настроить зрение, чтобы разобрать хоть что-нибудь... А так как получилось, все было почти нормально.


Рост отыскал горловину, нет, не та, эта была еще запечатана. Он доплыл до другой и понял, что тут-то события и разворачиваются. Опустился на дно, почти присел, поджав ноги, тяжелые баллоны удерживали его в нулевой плавучести, только руками следовало немного подрабатывать, чтобы никуда не смещаться — ни вверх, ни вниз.


Горловина чуть ли не раскачивалась, или ему так показалось, но по запечатывающей ее объем корке уже шли трещины. Они были пока не слишком широкие, но все же заметные. Он ждал, висел в воде и посматривал наверх, где светящийся, полог, как казалось, то становился чуть ярче, то снова тускнел.


И вдруг осколки разлетелись в стороны, и изнутри показался... Это был рыбий хвост, но огромный. Рост почувствовал, что, если бы не теплая, в общем-то, вода, у него вдоль позвоночника побежали бы мурашки. Хвост сделал несколько мощных взмахов, потом как-то резко изогнулся, дернулся, теперь это существо, которое появлялось на свет, пыталось хвостом отработать таким образом, чтобы вытащить из амфоры тело.


Это было непросто, но зверю это вполне удалось. Он высунулся почти до половины. И почти так же неожиданно, как стал вылезать из горловины, вдруг обвис, успокоился. Рост понял, что боится, а хватит ли у «новорожденного» силенок, чтобы все-таки выползти из своего, вероятно, не самого приятного заточения? Еще он вспоминал, что, кажется, дельфины тоже из своей матери хвостом назад выходят, но дельфиниха при родах носится под водой как бешеная, вытряхивая дельфиненка из себя... Тут же ничего подобного, разумеется, быть не могло. И все-таки ошеломительно здоровая рыбина как-то выползала.


Вот она снова стала биться, теперь ее тело выскочило почти на две трети, остались только плавники у головы, вот еще немного... И вдруг она рванулась с такой силой, что стало ясно — что-то внутри этой колбы порвалось, разом и окончательно. И существо, по сравнению с которым даже Гулливер показался бы миниатюрным, дернулось наверх. Рост, не отдавая себе отчета, рванулся под него, чтобы, если будет необходимо, поддержать, вытащить на поверхность. Это было очень важно — чтобы «оно» вдохнуло воздух. Потому что это была не рыба с жабрами, это было что-то, нуждающееся в дыхании.


На ощупь зверь был гладким, даже шелк показался бы в сравнении с этой кожей грубой чешуей. И еще, было удивительно тепло около него, на коже оставалось что-то, похожее на жирный жар, отходящий от раскаленной масляной лампы.


Зверь всплыл, лег на бок, придерживая голову над поверхностью, Ростик обогнул его, сознавая, насколько слабыми и нелепыми выглядят его усилия рядом с горой мускулов этого существа. Глаза у него оказались совершенно дельфиньи. Даже немного грустно становилось от этого взгляда. Но оно было тут, лежало на воде, дышало и рассматривало Ростика. Он коснулся кожи около дыхала рукой, зверь дрогнул, весь, от головы до хвоста.


Тогда Ростик заторопился. Он рванул к ближайшему из плотов так, что только брызги в разные стороны полетели. Еще подплывая к плоту, он принялся сдергивать с себя акваланг. Он торопился, боялся упустить это существо... И все равно опоздал. Когда он уже плыл назад, дельфин, размером с небольшого кита, уже сделал хвостом плавную дугу и ушел в темноту, подняв при этом заметную волну, плеснувшуюся у плотов. Рост в растерянности замер, оглядывая воду по сторонам.


Но вот что-то снова появилось поблизости, горячее, в этой остывающей в ночи воде, дышащее со свистом и... выбрасывающее в воду какой-то плотный, хотя и неимоверно высокий сгусток разнообразных звуков. Рост крутанулся, боясь и на этот раз не успеть, и понял — опасался зря. Потому что прямо перед ним, как раковина, даже еще более надежно и дружелюбно, чем у Гулливера, висела раскрытая спина этого существа. Ростик сморгнул воду, присматриваясь. Так, это дыхательная трубка, это... место для лица, немного залитое водой, но все равно приемлемое. Ложбины для тела, для ног...


Он улегся в зверя, словно бы в давно ждущее его лоно. Его тут же оглушила слепота, глухота и сильная, переполненная мускульной энергией пелена. От кончиков пальцев на ногах до макушки на голове он был охвачен... еще более плотными, чем у Гулливера, слегка вязкими зажимами.


А потом сознание Роста включилось во что-то более ясное и великоплепное, чем его собственное представление о мире... Это было даже важнее, чем видеть, слышать и ощущать тело дельфина как собственное. Спустя еще полминуты, переполненной очень сложными ощущениями и его — пока что его личными — переживаниями, он уже не мог с уверенностью разделить себя и то существо, которое обрел.


И в него медленно, но неостановимо, как влага просачивается в сильный дождь через ткань палатки, просачивалось сознание этого... зверя. Хотя при всем желании, зверем дельфина назвать было невозможно. Он был... философом, мыслителем, наблюдателем мира и всего, что происходило во Вселенной. Вот только немного иной, чем привычная человеку среда обитания.


Вода, вот она плещется у самого горла, обтекает тело, рождая едва осознаваемое впечатление удовольствия... И она же может убить, мучительно, необратимо отобрав дыхание. И смерть придет быстро, всего-то за несколько минут, ну, в этом теле за десяток минут, но это все равно очень быстро. Сначала умрет тело у хвоста, потом остановятся какие-то чудесные процессы, дающие жизнь и энергию где-то около позвоночника, и лишь после этого начнет умирать мозг... У него возникнут какие-то виденья, он вспомнит тот мир, который видел и ощущал много лет вне этой воды, но это уже будет умирание...


И тогда Рост понял, что он с дельфином единое целое. Он поднялся на хвосте, высунув голову в воздух, берег был близко, чрезмерно близко, на нем виднелась странная, неуклюжая тень... Вероятно, Лада. Она подняла над головой факел на длинной рукояти. Горящие капли падали ей почти на голову, но она этого не замечала. И тогда он закричал, чтобы она не беспокоилась. Торжествующий визг, от которого могло заложить уши, прорезал воздух, но ушел недалеко, всего-то на несколько метров или десятков метров... В воде его было бы слышно, кажется, у дварского берега, а потом пришло бы от него эхо, и по этому отражению от твердого берега можно было бы многое понять о всех камнях и песчаных мелях, которые его составляли.


Ростик еще разок попробовал было закричать, понизив звук как только возможно, чтобы его все-таки улавливало несовершенное человеческое ухо, плеснул хвостом, подняв к темному, ночному еще небу столб брызг. Плоты, залитые туманным и вонючим пламенем от спиртовых факелов, качнулись. Ростик мог бы перевернуть их, несмотря на якоря, мог бы разделаться с этим пламенем, хотя... лучше такого не совершать.


Он перевернулся брюхом вверх, мельком посмотрел в небо, которое почему-то теперь показалось ему не плотной серой завесой, а вполне поддающейся рассмотрению массой воздуха, почти такой же, как вода вокруг. Он плюхнулся на воду спиной, смеясь от удовольствия во все горло, вот только еще не понимал, а соображает ли Лада, как все великолепно устроено в этом мире? И что у него, такого не слишком умелого и ловкого прежде, все получилось?


И Ладушка, женушка, поняла. Она подпрыгнула, невысоко, потому что кто может по-настоящему подпрыгивать на этом сухом и неприятном даже на вид, тяжелом для движений берегу? Но тоже закричала и замахала в воздухе факелом, не обращая внимания на горящие капли и странный шум пламени, возникающий при взмахах.


Рост еще раз прокричал, торжествующе, успокаивающе, ликующе и ободряюще. Он был счастлив, как бывал счастлив, кажется, только в Гулливере, но сейчас это было еще лучше, потому что еще больше новизны и открытий ожидало его впереди. Да, он был счастлив.


Ощущения были странными, и не сказать, что обедненными, наоборот, пожалуй, они были слишком богатыми, но... какими-то очень уж непривычными. Ростик чувствовал, например, все, что происходило за много километров от него. Иногда он понимал, что странные сигналы, которые приходили к нему эхом после его воплей, означают рыбный косяк, или стаю викрамов, или... Вот с этим следовало разбираться, потому что ничто иное в их заливе не могло давать такого ощущения, кроме Фоп-фалла, но слишком уж неоднородным был этот отраженный сигнал, который приходил от «думающего мускула».


Складывалось впечатление, что в нем имелись растительные части, нечто, что наводило на мысли о колониях равнодушных водорослей, довольно необычно смешанных с кораллами, были откровенно горячие мускульные куски, причем имеющие отношение не к рыбной ткани, а к тем, кто жил на суше — всяким антилопам или хищникам, которые за ними охотились, были даже какие-то изрядно металлизированные части, наподобие тех моллюсков, которых викрамы разводили, чтобы получать металлические градины, или жемчужины, или шрапнелины, как это называлось у людей.


Люди тоже изрядно воспринимались, потому что все море около города было заражено их присутствием, тут была, конечно, и не очень чистая вода, получавшаяся от слива в море отходов города, которые, впрочем, почти сразу шли в переработку немыслимому количеству разных водорослей и микроорганизмов, устроивших на этом «сливе» настоящее пиршество, а также и из-за того огромного, металлического и не очень вкусно пахнущего корабля, который стоял напротив города в самом глубоком месте, образованном местными течениями, сталкивающимися с течением реки.


Река, впрочем, тоже выносила не самую приятную воду, чрезмерно пресную, сладковатую и одновременно кислую от огромного количества гниющих растений, которые она снабжала водой и которые выбрасывали в эту воду соки своих зарослей, как Рост начал всерьез думать, похожих на сито, покрывающих все сухопутное пространство.


Все это было интересно, но гораздо интереснее были две другие вещи, которые Рост обнаружил, едва только попробовал поплавать по заливу, изучая свое новое тело, его возможности и способность перемещаться в такой текучей, упругой, но и жестко-твердой воде. Стоило ему чуть-чуть увеличить скорость, как она откровенно давила на его... лицо, на глаза, на грудь и плавники, правда, при этом самой своей твердостью помогая работать хвостом и разгоняться до скорости, которую Ростик еще несколько часов назад не подозревал у нормального живого существа. Скорость перемещения викрамов при этом казалась незначительной, вызывающей едва ли не презрение.


Первым открытием, какое предоставил Росту залив, оказался город, или группа поселений викрамов у берега бегимлеси. Вторым интересным объектом стал... настоящий кордон, который закрывал вход в залив и который эти самые викрамы образовали, построив на дне настоящие крепости, состоящие не из стен или башен, а из... водорослей. Они покрывали широкую, километров в пятьдесят полосу почти сплошным ковром и по агрессивности и способности задержать самый мощный рывок самого мощного водного существа мало чем отличались от Фопа.


Рост попробовал исследовать это... сооружение, тем более что около него и в нем самом водилось несметное количество вкуснейшей и очень лакомой рыбки, поедать которую дельфин, а точнее назвать касатка принялась почти сразу же... Роста это тоже надолго заинтересовало, и он понял две особенности этого зверя. Первая заключалась в том, что касатка своими движениями каким-то немыслимым для человека образом умела управлять временем, то растягивая его почти до бесконечности, то сокращая до крохотного промежутка. И второе — она умела отлично регулировать процессы внутри своего тела, например, при скоростных и долговременных заплывах она посылала чуть не все питание, которое поставлял мускулам ее кроветок, в хвостовые разделы, и тогда ее сообразительность — в целом не уступающая способности думать и ощущать этот мир у Гулливера — заметно затухала, даже зрение становилось хуже, и можно было, например при неосторожных движениях, удариться о дно.


Залив, после разнообразных упражнений, когда Ростик пытался исследовать способности касатки, вообще показался ему не самым примечательным и удобным местом для жизни. Он был мелок, был изрядно замусорен всякими выносами, которые реки вбрасывали в него с берегов, и он был не слишком свежим. Вода тут чистилась водорослями, но... куда лучше было бы иметь возможность выйти в океан, или в море, с сильным течением, с холодной водой и более крупной, вкусной рыбой... Кажется, Ростик начинал понимать, почему племя карликовых викрамов, которые обитали в заливе, так мечтали о шхерах — в них цивилизация рыболюдей сумела бы подняться на более высокую ступень и обеспечила бы себе более комфортные условия существования.


И они бы позволили выводить молодняк в большем количестве, и тогда их племя сумело бы доминировать поблизости от шхер уже не за счет закрытого и почти непреодолимого барьера у входа в залив, но за счет численности. Что еще больше способствовало бы их способности размножаться и завоевывать новые участки моря, новые его глубины и новые пространства с рыбой, водорослями на дне и сделать доступными другие берега, где при желании тоже можно было бы обосноваться.


Пытаясь проверить эту догадку, Рост попробовал пробиться через ограждение, выращенное на границе залива, подумав, что у берегов этот барьер должен быть немного более... жиденьким. Так и оказалось, у обоих берегов можно было проползти почти по дну, оказываясь иногда на треть над водой, что для настоящих океанских созданий, опасающихся воздуха как враждебной среды, представлялось, конечно, немыслимым. Но, выбравшись на ту сторону ограждения, ему пришлось изрядно помучиться... сражаясь и со здешними водорослями, которые выделяли в воду такие обжигающие его кожу вещества, что хотелось бежать, как из пламени. А потом Росту еще взялись досаждать местные, небольшие на вид, но вполне проворные и хитрые акулы. Они даже атаковали его группами, и тогда приходилось откровенно удирать. К счастью, акулы эти оказались, в общем-то, территориальными созданиями, не склонными к долгому преследованию, хотя было малопонятно, почему они такие, если обитают в водной, подвижной и изменчивой среде.


Поболтавшись с недельку в море между их континентом и Новой Гвинеей, Ростик сумел так же пробраться назад, в залив, хотя при этом пару раз чуть не «сел» на мель, что было бы, в отсутствие приливов, фатально. Но он сумел и, лишь оказавшись в безопасности, сообразил, что преодолел этот барьер только из-за своего человеческого знания и понимания берега, твердой суши, ее камней и песчано-галечных наносов.


Снова оказавшись в заливе, он добрался до поселений викрамов и попытался рассмотреть их вблизи. Разумеется, викрамы при этом выстроились довольно плотной по водным меркам, почти непробиваемой фалангой, где чуть не сотня бойцов, вооруженных ножами и небольшими копьями, похожими на гарпуны с холодноковаными металлическими наконечниками, закрывала до километра по фронту. Этого при некоторых условиях боя было вполне достаточно, чтобы не пустить его в их... поселения.


Ведь если бы Ростик все-таки вздумал прорываться, его бы связали боем, и при этом со всех сторон на поддержку своих передовых отрядов прибыли бы другие викрамы, и тогда численность нападающих, очень решительно настроенных рыболюдей сыграла бы свою роль, они бы его непременно нашпиговали своими копьями и посекли клинками. А в случае, если бы он, просто разогнавшись, пролетел над дном на этом участке, они бы долбили и долбили его в спину, в брюхо, в морду, пока он не ослабел бы от потери крови и, может быть, даже невосстановимых ран. Нет, связываться с ними Ростику не хотелось, вот он и не стал... экспериментировать.


Тем более что по заливу викрамы почти спокойно позволяли ему прогуливаться и даже не слишком-то опасались его нападений. По-прежнему работали на моллюсковых фермах, выпалывали какие-то водоросли, охотились за рыбинами... Жили своей таинственной и малопонятной для людей жизнью.


Разумеется, у касатки при виде некоторых из них просто слюнки текли, очень уж ей хотелось отведать мясца рыболюдей, но это следовало пресекать. И потому, что поедание почти человекоподобного существа вызывало у Роста спазм отвращения, и потому, что ссориться с ними не входило — и не могло входить — в общие планы человечества.


С охотой у касатки вообще все было непросто. Иногда она оказывалась чуть не в середине косяка рыбин, но съедала одну, две, выбирая их из общего разнообразия. А иногда, почувствовав на изрядном расстоянии какое-нибудь хвостатое чудовище, она проплывала несколько километров, чтобы открыть форменную охоту и все-таки загнать обреченную дичь, хотя поблизости находились, по мнению Роста, не менее аппетитные создания. Чем это было вызвано, какие тайные законы жизни в океане диктовали такое поведение, было непонятно. Вернее, его сознанию, в общем-то чуждому водной среде, это оставалось недоступным.


Однажды утром Рост всплыл на поверхность, покрутился, хлюпаясь о воду, чтобы сбить каких-то рачков, смахивающих на клещей, поселившихся в его шкуре, вызывающих желание почесаться, и понял, что наступила осень. Туман над водой казался куда более плотным, чем летом, а воздух был напоен запахами осеннего гниения, а не цветения, как было раньше. Раздумывая, сколько же времени он провел в теле касатки, Рост направился к Храму.


Касатка, которую он в последнее время все чаще стал называть Левиафаном, потому что звучание этого имени пришлось ей, в общем, по душе и улавливалось ее привычному к свистам слуху, немного воспротивилась. Но ее сознание настолько не совпадало с мышлением, что Росту приходилось меньше бороться за свои мысли, чем тогда, когда он пребывал в Гулливере. Там надо было напрягать волю, контролировать себя, тут же — ничего подобного... Хотя, что-то и было, недаром Лео, например, очень уж захотел полакомиться Фопом, что пришлось, разумеется, в самой категоричной форме запретить.


Должно быть, разогнавшись, Рост неожиданно оказался не у Храма, а у Одессы, и тут внимательно исследовал второй автоклав, который должен был выбросить, вероятно, такое же существо. Автоклав уже почти созрел, до родов очередной... касатки осталось не так много времени, это Ростик взял себе на заметку. И еще... Неожиданно он обнаружил, что из песка, прямо в воду выходит какое-то... какая-то насадка, мягкая, немного армированная металлом, но если ее подхватить зубами, если пожевать ее, тогда... прямо в горло выходил удивительно вкусный, хотя и жидковатый по консистенции молдвун с замечательным привкусом рыбы и почти сухопутных грибов. Это действительно было вкусно, хотя Ростик и не понимал, как они не заметили эту штуку при родах Лео. И как эта пища оставалась свежей в течение того месяца, пока они, по глупости, плавали так далеко от родного берега.


После этого он понесся через заливчик, отделяющий Храм от Одессы, но тут свои права предъявил Фоп, пришлось обходить его, и — странное дело — на этот раз он не показался таким уж большим, каким Рост воображал его с берега. Он был немалым, но совсем не необъятным. И все-таки Ростик, еще раз запретив Лео питаться Фопом, обошел его вдоль берега дваров, вынырнул у каменной лестницы, спускающейся в воду, положил Лео на мягкую и теплую песчаную отмель, и стал из него выбираться.


Выбрался он довольно удачно, хотя это и потребовало от него много времени, потому что касатка, кажется, отказывалась отпускать его, вообразив, что он должен пребывать в ней вечно.


Когда он немного пришел в себя и уже человеческими глазами осмотрелся, придерживаясь за огромное тело касатки, ставшее за прошедшие недели еще больше, то понял, что переоценил себя. До берега было не меньше полукилометра, проплыть такое расстояние он мог бы, но вода была уже холодной, и хотя после полога, или мантии, в которую он был завернут в теле касатки, приятно было ополоснуться, все равно... он мигом стал уязвимым, неловким и очень слабым, чтобы плавать в свое удовольствие, как раньше, когда он был един с Левиафаном.


Но тут его вперед, довольно решительно, стал подталкивать сам Лео, догадавшись, должно быть, что человек нуждается в его помощи. Так касатка и протащила Ростика до суши, тем более что глубина тут была немалой уже метрах в пятидесяти от лестницы. И десяти минут не прошло, как человек, голый, словно только что родившийся, покачиваясь от холода и внезапной слабости, поднимался по каменным ступеням, благославляя неизвестных строителей, которые эту лестницу выстроили в незапамятные времена.


В Храме все было хорошо, даже очень хорошо, потому что когда Роста обтерли, когда Винрадка принялась его кормить, выяснилось, что тут гостит не кто-нибудь, а мама, только она прибыла в Храм с табуном лошадок, командуя при этом и немалой командой бакумуров, которые помогали ей.


Рост, как ни был он еще неадаптирован к человеческому миру, немного забеспокоился, но Винрадка и дети, которых было, как всегда, больше, чем казалось возможным тут уместить, объяснили ему на разные голоса, что волосатики маму очень любят, уважают ее способность объясняться с конями и не сделают ей ничего плохого.


Но больше всего Ростику пришлось по душе, что, после того как он выбрался из касатки Лео, он был способен, как неявную тень, как слабую размытость в воздухе, словно пар раскаленного масла над сковородой, видеть аглоров... Или ощущал их непривычно обострившимся и на удивление позволяющим ориентироваться обонянием. Вот их присутствие, их несомненная забота об охране Храма и всех, кто в нем обитал или хотя бы гостил, внушали куда более верную надежду в маминой безопасности.


Дети не давали покоя довольно долго, и Ростик, слабо улыбаясь, рассматривал их, удивляясь про себя новизне существования этих человечков в мире. Все они, и Роса, чувствующая себя старшей и самой ответственной среди всего молодняка, покрикивающая даже на аглорышей, которые уже до двух третей были скрыты плащами невидимости, и Машка с Пашкой, от которых не отходил и Степан, румяный и очень солидный даже в свои семь лет, прогуливающийся как бы сам по себе, — дети мамы от ее второго брака, и Гаврила, Ростиков сын от Баяпошки, который тайно вздыхал о том, чтобы обратить на себя внимание отца в большей степени, чем прочие малявки, уже почти подросток, подумывающий, чтобы договориться с таким мощным авторитетом как Ромка, чтобы ему позволили убраться из Храма хотя бы на оставшиеся летние деньки и заняться достойным мужчины делом... Все они, вся эта новая человеческая поросль Полдневья кипела нерастраченной силой, энергией жизни и молодостью до такой степени, что Рост даже не понимал, как ему себя с ними и вести.


В этом ему изрядно помогла Ждо, которая, расправляясь с еще более многочисленной стаей бакумурчиков, которых она и Кирлан породили в браке с Винторуком, сумела обеспечить относительный порядок и среди людей, хотя даже на такой отстраненный взгляд, какой имелся у Ростика, обращалась с человеческими детенышами с большим вниманием, если не сказать, с уважением.


Немного подкормившись нормальной человеческой пищей и обнаружив, что в целом ему такое питание не слишком нравится, Ростик осоловел и просидел за столом, время от времени возобновляя попытку съесть, например, жареной картошки; до момента, когда из степи послышались гиканья, гортанные выкрики бакумуров, и в зале, составляющем главное помещение Храма, появилась слегка распаренная мама.


Она была в странном одеянии, состоящем из гимнастерки, коротких штанов и высоких сапог на шнуровке. Но чтобы кожу под коленями не разъедал лошадиный пот, она еще, по примеру ковбоев, носила какой-то раздваивающийся, вытертый до блеска кожаный фартук, облегающий ноги и хлопающий на каждом шаге.


— Ростик, милый, — она обняла его, обдав запахами пота, лошадиного духа и горьковатого, но такого здорового аромата степных трав, пыли и солнца. — Я сейчас душ приму и поднимусь, — она засмеялась, — а ты никуда не уходи.


Он проводил ее взглядом, удивляясь, как в этой женщине, которой было уже под шестьдесят по меркам Земли, сохранилось столько здоровья и жизнерадостности. Она вернулась из подвала, где протекал ручей, образующий постоянный душ, еще до того, как Ждо с Кирлан закончили выставлять на стол новый обед с нарезанной ветчиной, лепешками, фасолью в остро пахнущем соусе, свежеподжаренной рыбой и массой зелени. Среди этого великолепия торжественно, словно принцесса на троне, находилась восхитительная дыня, истекающая прозрачным, сладчайшим соком.


Мама хлопнула Ростика по плечу, прошла и села за стол напротив него. Винрадка, смутно улыбаясь, подвинулась, чтобы маме было удобнее рассматривать Ростиково лицо. Около нее с другой стороны тут же устроился неулыбчивый и слегка надменный Гаврилка, а Роса примостилась рядом с ним.


— Ну, ты как? — спросила мама, бодро наваливая себе на тарелку самой разной еды, не принимая в расчет, например, того, что фасоль плохо сочеталась с дыней. — Когда мне рассказали, что ты прибыл, я сразу сюда направилась... А то тебя теперь ловить приходится.


— Я не знал, что тут... — Ростик не очень-то знал, как с мамой теперь разговаривать. — Думал, детей уже увезли в город учиться.


— Детей мы увезем дней через десять, сам понимаешь, у нас такие школы, что ребятишек все равно раньше не собрать... Пусть погуляют последние деньки. — Мама окинула Ростика испытующим взглядом, отметила, что он немного растерялся от этого сообщения, и сразу продолжила:


— Мне передавали, ты не всегда соображаешь, какой месяц стоит... Надо бы тебя проверить. Хочешь, отвезу к хорошему невропату, может, он что-нибудь посоветует?


— Таисия Васильевна, — с явным предостережением в голосе произнесла Винрадка.


Но мама только хмыкнула, тряхнула свежевымытыми, не слишком длинными волосами и сама перевела разговор на более приемлемую тему:


— Ты стал какой-то чересчур молодой, прямо Ромкин ровесник. — Она прожевала фасоль и рыбу. — Мне даже неудобно, про тебя столько рассказывают, а ты мальчишка мальчишкой.


— Звучит, как мартышка, — осторожно пошутил Ростик.


— Мало различий для тех, кто еще помнит, что такое мартышки, — тут же добавила мама. И все-таки, оживление после скачки на конях, которых, как понял Рост, она гоняла где-то неподалеку, проходило. Она посмотрела на него уже серьезней. — Все-таки, каково это — объезжать гигантов?


Ростик подумал. Мама в последнее время увлеклась довольно странным делом. Был период, когда именно ей поручили обеспечить аптеки Боловска новыми лекарствами. Потом мама, которая объезжала все поселения фермеров и, кажется, даже отдаленные крепости и посты, пришла к выводу, что там необходимо образовать какие-нибудь санчасти, пусть даже и ненамного отличающиеся от деревенских медпунктов или кабинетов армейских санинструкторов. Но это задание увело ее еще дальше, и спустя несколько лет она, ко всеобщему удивлению, принялась, наравне с главными обязанностями, разводить лошадей. По слухам, которые иногда настигали Ростика, дело это у нее пошло на диво хорошо, настолько, что, видимо, начальство в Боловске именно ей поручило эту работу, чем она сейчас и занималась, не исключено, что отбоярившись от изготовления лекарств и поставок в аптеки.


— Мам, а каково, например, лечить бакумуров? — Мама улыбнулась.


— Я теперь не только волосатиков пробую лечить, но и пурпурных. И с Ширами вожжаюсь. И даже бегимлеси ко мне за советами приходят. — Она так и не доела фасоль, подвинула себе тарелку с дыней целиком, отломила изрядный кусок лепешки, принялась уплетать дальше.


Винторук, который сидел на кончике стола, неодобрительно замычал, протестуя против такого неправильного расходования пищи. Мама зыркнула в его сторону, волосатик умолк.


— Винрадка, чего это он? У вас же...


— Есть кому доесть, не волнуйтесь, — Винрадка осторожно и почти беззвучно постучала пальцем по столу. Винторук проговорил что-то, не разжимая губ, и звук этот больше всего напомнил сдерживаемое рычание.


— Ты знаешь, они свиней завели? — мама посмотрела на Ростика. — Отличные хрюшки, вот только мангусты их не любят. Может, из-за запаха?


Ростик уже обратил на это внимание, мангустов в Храме стало немного, и обретались они преимущественно на ветках каких-то кустов, которые разрослись в небольшой балочке метрах в ста от дома. С точки зрения обороны Храма эти заросли следовало бы вырубить, но все тут, кажется, и с кустами чувствовали себя уверенно, а может, просто не подумали об этом.


— Я их к'пат кажны дня, — проговорила Ждо, внезапно обидевшись.


— Конечно, купаешь, я видела, чуть что — в море плещетесь, — примирительно высказалась мама, — но мангусты все равно держатся от них подальше.


И словно по мановению волшебной палочки, в зал, слабо повиливая хвостом, осторожно принюхиваясь ко всему, что тут происходит, явился Табаск. Он обошел стол, отстраняясь от мамы, вероятно из-за запаха лошадей, который за один раз вымыть было, конечно, невозможно, и мягко вспрыгнул Ростику на плечи. Улегся вокруг шеи, спрятал мордочку у человека под щетиной.


— Наверное, ему кто-нибудь сказал, что ты приехал, — пояснила Роса.


— Они сами между собой сигналят, — уронил Гаврилка, — им и говорить ничего не нужно.


Ростик почувствовал, как мир и покой этого места, который он считал своим настоящим домом, окутывает его. И как уже бывало прежде, ему разом расхотелось ехать куда-то дальше, что-то делать, приказывать, чего-то добиваться... Но он знал, что это необходимо.


— Ты надолго? — задала Роса, вероятно, давно не дающий ей покоя вопрос.


— Не знаю, если мама даст хотя бы одного из своих скакунов...


— Я чувствую, кто-нибудь скоро тут появится, — проговорила Винрадка. — А гонять коня в Одессу неразумно. За один прогон не управишься, а там теперь столько шакалов, что ночевать в степи даже с волосатиками непросто.


Мама наконец насытилась, оглянулась, подумав, а накормили ли ее погонщиков, которые остались с табуном, но сомневаться в этом было глупо, конечно, накормили, и конечно, спать устроят не намного хуже, чем Винторука, например. Расовая дискриминация была в Храме невозможна.


— Ладно, потрепались, — мама налила себе кружку с компотом из каких-то ягод, отхлебнула. — Теперь давай о деле. Все-таки каково это — выхаживать гигантов?


Ростик, стараясь не вдаваться в подробности, рассказал ей, что эти самые гиганты не слишком вылупляются из автоклавов, если их не ждать, как любимого ребенка. И чуть подробнее пояснил, что значит находиться в Гулливере или в Левиафане. Мама пригладила волосы.


— А как это сказывается на человеческой психике? — Она налила еще компоту. — Ты пойми, я не из любопытства спрашиваю.


— Понимаю. — Ростик подумал. — Отношение к нашей пище меняется, оценка расстояний плывет... И представление о времени, особенно у Лео. Еще органы чувств потом приходится приводить в норму, иногда насильственно, через медитирование. Пожалуй, следует признать, разбалтывается пластика, даже к ходьбе приходится привыкать заново.


— Я тебя про психику спрашивала.


— Мам, человеческое сознание, как мне теперь кажется, очень стабильно, привыкает к любому посреднику и переорганизовывает все чувства, которые получает из мира гигант, в привычные для нас ощущения. Да, нагрузка на психику немного... иная, скажем так, когда в гиганте находишься. Но в целом все по-прежнему.


— Это у тебя так ловко все получилось, — мама впервые за все время, пока она была тут, нахмурилась. Видимо, эта идея давно не давала ей покоя. — А обычные ребята... В общем, я считаю, что с ними не все смогут работать. — Она даже компот отставила. — Лучше всего это получится у тех, кто по разным причинам может быть недоволен своим человеческим телом... Да, такие могут встраиваться в этих чудовищ с меньшими проблемами.


— Уродов, что ли, искать? — спросила Роса.


— Уродство рождает патологии, поэтому неполноценные не подойдут. Нужны те, кто понимает эту неполноценность, но остается в основе своей нормальным и активным. Ведь человеческая норма — быть активным.


— БабТая, — одним словом обратился к ней Гаврила, — философствуешь, однако.


— Правильно, — слегка печально отозвался Ростик. — Я сам над этим думал... Формулировал иначе, но выводы — те же.


— Я рада, — мама окинула Гаврилку взглядом, в котором мелькнуло любопытство, перевела свои лучащиеся глаза на Ростика, — что ты не зашоренный, как башмак.


— Обязательно лошадиные выражения использовать? — буркнул Гаврила.


— К тому же, — осторожненько добавила Роса, приходя на помощь брату, — шоры на башмаки не надевают.


Мама тут же сграбастала глазастую внучку и с силой прижала к себе, та даже пискнула. Ростик ухмыльнулся так, что Винрадка мигом просияла, только тогда стало заметно, насколько она нервничала во время разговора. Рост ей для верности подмигнул, аймихоша слегка удивилась, но неумело попробовала подмигнуть в ответ.


— Мам, а помнишь, у меня конь был, когда мы с Кимом и Квадратным впервые на юг отправились?


— Эх ты, наездник... Виконтом его звали. — Мама снова подтащила к себе кружку, выпила чуть не треть одним махом. — Кстати, если бы не он, не было бы у нас поголовья. Отличным он производителем оказался, с него все и пошло. — Вдруг она посмотрела на Ростика, склонив голову, словно размышляя, говорить ли ему, о чем она подумала. — Только вот что... Несколько лет назад, когда мы еще ограждения не умели как следует ставить, у нас с десяток трехлеток убежало в степь... Или их бакумуры ночью пугнули, а никто и не заметил. Они иногда это умеют.


— Как Ждо? — деловито спросил Ростик.


— Да, примерно. И представь себе, этих вот диких мустангов развелось... Мы пробовали их отлавливать, хотя они и не скаковые, потому что мелковаты. Но самое интересное, эти мустанги с нашими спариваться отказываются.


— Почему?


— Не могу знать, ваше благородие, — мама опять погладила Росу, уже соизмеряя свои силы и девчоночью хрупкость внучки. — Но подозреваю, что они... может быть, мутировали. Хотя это по-прежнему один вид, и спаривание в принципе возможно.


— Может, не хотят они, — серьезно подсказала Роса.


— А что это значит с высоты твоей конезаводческой философии? — спросил Рост.


Мама вдруг стала очень серьезной.


— А то, сын, что, может быть, очень скоро мы столкнемся и с мутацией людей, причем в ту сторону, какую не способны даже предвидеть.


Как-то разом все принялись укладываться спать. Разумеется, сначала отправили по спальням детей, причем Гаврила дольше всех выражал неудовольствие, но все-таки подчинился. Чем его подкупила мама или что она вздумала ему объяснять, пошептавшись в углу, было непонятно.


Рост довольно скоро остался с Винторуком. Тот как сидел, так и остался на своей табуретке. Рост посмотрел на него, уже в который раз удивился тому, как в этой волосатой физиономии вдруг стала проступать значимость лет и жизненного опыта.


Внезапно волосатик отвернулся, и лишь спустя пару мгновений Ростику стало ясно, что он не отвернулся, а разглядывает что-то под факелом, который освещал дверь в темную теперь кухню. И из этой тьмы что-то шагнуло... Нет, это был не один аглор, а несколько. Ростик даже удивился тому, что раньше не воспринимал их.


Скрипнула лавка, Бастен откинул капюшон. Так же поступили Ихи-вара и Зули. Вот ее-то Ростик не ожидал тут увидеть, он полагал, что она по-прежнему находится в южных степях или на корабле с пурпурными, который стоял в горном озере.


— Не ожидал, — проговорил он.


— А твой Гаврил, — Бастен как-то иначе произнес это имя, но, может быть, так оно звучало на едином, — нас все время видел. Я за ним замечаю эту особенность.


— Он вообще толковый юноша, — добавила Ихи-вара, — поговорить с ним бывает интересно.


— Ихи, ты же по-русски... не то чтобы очень.


— Говорить на едином мальчику трудно, но понять его можно, — фыркнула Зули. — Совсем ты мало с детьми бываешь, Рост-люд.


— Он тот, кто не должен воспитывать сыновей иначе, — уронил Бастен, — кроме как своим примером.


Фраза была не слишком вразумительной, но Ростик решил, что давно не говорил на едином, поэтому немного отстает. Этот дефект следовало бы исправить.


— Так у нас в роду, наверное, повелось. — Аглоры молчали, хотя Ростик не сомневался, что появились они не зря, что-то удумали, о чем-то хотят сообщить или от чего-то отговорить. — Вы ведь не просто так... меня подстерегли?


— Не просто, — согласилась Ихи-вара, она вообще, кажется, и была зачинщицей этого разговора. Почему Ростику так показалось, он не знал.


— Продолжай, пожалуйста.


— У нас есть легенда, что мы — ученики такого же... Зевса, какой теперь есть у вас, людей. — Ихи-вара чуть сжала зубы, словно боролась, например, с острым желанием накинуть капюшон, чтобы никто не видел ее лица.


— Да ну? — произнес Ростик, чтобы она не замолчала, показывая, как такое сообщение ему важно дослушать до конца.


— Даже наши мечи — его оружие.


Вот это было уже не слишком понятно. У невидимок были и пушки, и пистолеты, и много другого разного, но... Они предпочитали холодное оружие, даже какие-то метательные стрелки использовали или пластины с остро заточенными краями. В этом было что-то от присущей аглорам силы и неуязвимости. Вернее, попытки постоянно узнавать, как далеко эта неуязвимость простирается, где она отказывает, и можно ли продвинуть ее еще хотя бы чуть дальше.


— У нас есть еще легенда, когда воин рождается, его можно сразу окунуть в то, что составляет твою кабину в Гулливере или в новом, плавающем по морям звере. — Ихи-вара мельком окинула взглядом Бастена, но тот помогать ей не собирался, терпеливо ждал, что будет дальше. — Тогда мальчик или девочка привыкает к обращению с... гигантом, — это слово она произнесла по-русски, — с младенчества.


Кажется, Ростик начал понимать. Но все в нем поднялось против такого вовлечения детей в проблемы взрослых, ведь дети, что ни говори, а созданы, чтобы самостоятельно искать пути в этом мире и сделать этот мир иным, нежели он был до них. Иначе не стоило и вкладывать в освоение этого мира столько сил и стараний и жертвовать жизнями людей, которые погибли, возможно, ради этого же.


— На это мы не пойдем.


— Жаль, со временем они могут превратиться в более совершенных бойцов, чем вы сейчас.


— Я не представляю, как можно отнять у ребенка родителей и сделать из него...


— А есть ли выбор? — спросила Ихи-вара. — Мы наблюдаем, что скоро грянут очень трудные времена.


Да, с этими прирожденными бойцами следовало как-то иначе. И Ростик почти на ощупь попробовал иначе.


— Мы еще толком не научились обращаться с гигантами, мы не научились... обихаживать их. Но мы непременно научимся. И попутно поймем, по какому принципу для них следует выбирать наездников. Надеюсь, пока эти страшные времена, которые вы предчувствуете, не наступили, у нас есть... выбор.


— Наши дети, общаясь с твоими детьми, Рост-люд, делаются немного похожими на них. — Зули была слегка рассержена, Ростик понял это по тому, как у нее подрагивала бровь. — Может быть, тогда имеет смысл подумать над тем, чтобы сажать в гигантов... кого-нибудь из наших подростков?


— Зули, друг по оружию, — эту формулу Ростик забыл, но теперь вспомнил и использовал, кажется, удачно, ведь Зули спасла ему жизнь во время атаки на Валламахиси, да и он там не оплошал, тоже ее спас, хотя шансов на это было маловато, — вы как племя, аглоры, бойцы в нузах, сильны и умелы в привычном для вас бою. Жалко будет, если таких ценных бойцов мы станем использовать в гигантах, где, может быть, вполне подойдут менее умелые от природы солдаты. Выигрыш от того, что мы научим обращаться с ними людей, будет гораздо значительнее.


— Звучит разумно, — кивнула Ихи-вара. — Но не думай, что это будет легко. У тебя, Рост-люд, это получилось, потому что ты... Как мне кажется, ты универсальный. Не надейся, что среди вас, людей, таких окажется достаточное количество.


Ростик кивнул.


— Как я уже сказал, мы попробуем в максимальной степени использовать время, которое у нас пока имеется.


— Не уверен, что у вас много этого времени, — холодновато, как показалось Ростику, проговорил Бастен. — На Алюминиевом заводе имеется еще одна кладка, в четыре... родильных сосуда, из которых скоро, еще до холодов начнут вылупляться летуны. И в море тоже что-то произойдет быстрее, чем ты думаешь.


— Бастен-вар-кис, спасибо тебе, — проговорил Ростик.


— За что? — удивился аглор. — Лучше думай не о вежливости, которая не многого стоит, а о том, окажетесь ли вы достаточно сильны, чтобы... выдержать это испытание. — И он набросил капюшон своего плаща, сразу сделавшись невидимым, показывая, что разговор окончен.


Поутру мама уже успела куда-то умотать со своими погонщиками, волосатыми ковбоями, пока Ростик откровенно дрых под бдительным присмотром Винрадки. Он даже пожалел, что так вышло, потому что после вчерашнего разговора у него осталось впечатление о каких-то недомолвках, недоговоренностях, что с мамой было бы нежелательно. А кроме того, он кое-что придумал, хотя, разумеется, как всегда, был не слишком уверен в своих идеях. Хотелось обсудить...


Но он не успел обсудить даже с Винрадкой. Только он позавтракал, только потолковал о разном, не слишком обязательном и в общем-то не очень занимательном с Гаврилой, только крикнул Росу, чтобы отправиться на берег и искупаться как следует, и не под холодной водой, льющейся, словно тяжелый металл, в их подвале, а заодно приглядеть, как там переночевал его касатик, как вдруг Ждо сурово поставила его в известность:


— Ко н'м ед-т.


— Чего? — и лишь так переспросив, Ростик догадался, что следует ждать гостей.


Гости и появились, Ким с Ладой на уже виденном им экраноплане, сконструированном наподобие треугольного крыла, с двумя пилотскими креслами и одним местом позади. Правда, там приходилось сидеть, поджав ноги. Винрадка, мило ухмыльнувшись Ладе, обозначая этим какое-то их тайное девчоночье соперничество, собралась было кормить прибывшую команду, но Ким запротестовал:


— Тут всего-то пара часов ходу, не стоит волноваться, хозяйка.


Винрадка и сама слегка оторопела от такого обращения, но послушно, как всегда у нее получалось, стала собирать мужа. А Ростик в это время о чем-то усиленно размышлял, причем никому ничего не объяснял. В машину тем не менее он забарался послушно, вот только при этом довольно долго гонялся за Табаском. А тот не давался, и почти все его племя, которое насчитывало уже не один десяток хвостатых зверьков, активно помогало своему верховодителю избежать плена. Пришлось вызывать Ждо, вот она-то, кажется, и сумела заставить мангуста поддаться неуклюжим Ростиковым попыткам схватить его, и дельно посоветовала:


— Ме-ишк, а т-сб'жи-т.


— Не сбежит, — раздосадовано решил Ростик, хотя вовсе не был уверен в своих словах. — И обидится он, если его в мешок посадить.


Табаск и правда не сбежал, потому что бежать было некуда, на этот раз Ким погнал свою машину через море. Рост даже спросил его:


— А ты чего, когда ко мне летишь, всегда по степи, а когда от меня — через море?


— Не понимаешь? — перекрикивая свист ветра, поинтересовался старый дружище Ким. — Без тебя на нас и Фоп может навалиться, и викрамы... И черт знает что еще. А с тобой... В общем, почти безопасно.


Ничего себе — безопасность, думал Ростик почти весь оставшийся путь, который они, действительно проделали на редкость быстро и точно. Он даже немного другими, участливыми глазами смотрел на то, как Ким с Ладой справлялись с рычагами, и решил, что через море, если не принимать в расчет всякие опасности, скорость действительно была раза в полтора выше. Хотя талисманом безопасности, защитой от Фопа или от кого-нибудь еще Рост себя определенно не чувствовал.


В Одессу прибыли задолго до условного полдня, причем Ростик еще с моря заметил, что весь народ трудится не покладая рук, все чем-нибудь были заняты. Когда лодка, поднимая в воздух тучу песка, выползла на ближайший к городу кусок пляжа, подальше от пирамиды, их уже заметили, и к ним кто-то направлялся.


Разминая после неудобного сиденья ноги, Ростик определил, что на этот раз делегация не слишком значительная. Но кто это был, он все-таки определить не мог, пока Лада не подсказала:


— Казаринов с Баяпошкой.


— Кажется, — иронически вздохнул Ким, — тебя тут не слишком привечают, может, чтобы не зачастил.


Шутка была из той категории, в которой имелась... не самая большая доля шутки, к сожалению. Рост с внезапным раздражением заметил, что на этот раз ему хотелось, чтобы было иначе — и народу побольше, и его действия стали бы понятными, и уж конечно, чтобы прошло это чрезмерно осторожное, едва ли не враждебное отношение к тому, что он собирался делать.


Еще издалека Казаринов прокричал:


— Гринев, а мы уже и не знали, что думать... — Оказавшись ближе, он пояснил: — От тебя же никаких известий, ушел в море в этой... штуке, и все, ни гугу.


— Но вы же прислали за мной машину, — Рост кивнул в сторону Кима, который возился с экранопланом, время от времени заставляя Ладу себе помогать.


— Она сообразила, — Казаринов кивнул на аймихошу, бывшую Ростикову жену, которая чуть ли не робко стояла поодаль.


— Как? — спросил ее Рост.


— Винрадка подсказала, — отозвалась Баяпошка и отвернулась. Она его опасалась еще больше, чем решался демонстрировать Казаринов или Ким с Ладой.


Рост пригладил Табаска, который неожиданно принялся шебуршиться на его плечах, то укладывался, то наоборот — вставал, как беспокойный кот. Поглаживания, впрочем, плохо помогали.


— Ты пойми, — продолжил Казаринов, — скоро новые роды, второй морской... появится.


— Касатками их следует называть, — подсказал Ростик. — Они дышат воздухом, условно говоря, живородящие и к тому же изрядно на касаток похожи.


— Интересно, какое отношение их появление имеет к родам, — не сумела смолчать Баяпошка. Ей, женщине, такое использование этого слова казалось неправильным, если не сказать — оскорбительным.


— Касаток? — переспросил Казаринов. — Не знаю, тебе виднее. Но что мы будем с этим... вторым делать?


— Мне нужно твое разрешение побродить по городу, — сказал Ростик, — и чтобы меня всюду пускали, все рассказывали, как инспектору какому-нибудь.


— Инспектору? — не понял Казаринов.


— Это будет наиболее простым объяснением, легендой, если хочешь. На самом деле, я буду выбирать того, кто полезет во вторую касатку.


— Это нелегко, — Баяпошка, кажется, поняла все быстрее бывшего главинженера паровозного завода, но при этом совсем недвусмысленно поежилась. — Люди...


— Знаю. Хотя и не одобряю их почти... озлобленности. Но делать нечего, придется выходить из положения. Кстати, для этого и не нужно им правду говорить.


— Приказ я могу отдать, — покорился Казаринов, — но и ты — поаккуратней.


— А ты ему проводника толкового дай, — предложила Баяпошка, ни на мгновение не подумав, что сама может быть этим проводником.


Подождав с полчаса, пока Ким закончит свои манипуляции, и дождавшись Ладу, Рост отправился на поиски... того, кто должен был стать его напарником в море. При этом он думал, что было бы совсем неплохо, если бы ему удалось найти не одного, а двух таких ребят, тогда бы он отдал своего Левиафана новому наезднику, и сам занялся бы чем-нибудь еще, например, попыткой тренировать людей, чтобы они подходили новым гигантам, которые непременно должны были появиться.


Он ходил уже часа два, время от времени натыкаясь на откровенно подозрительные взгляды, которыми его окидывали там и тут ребята, которые хоть и знали о нем, но не собирались тратить время даже на то, чтобы перекинуться парой слов, когда его окликнул незнакомый голос. Рост с Ладой обернулись. По тенистой улице, ведущей от центра города, по которой они пытались пройти к складам и дальним воротам в городской стене, их догонял невысокий паренек, чем-то напоминавший Игорька Израилева.


— Здравствуйте, меня зовут...


— Леха это, — безапелляционно оповестила Лада, — Костыльков. По прозвищу Хоттабыча-Еще-Не-Нашел.


Парень смущенно протянул руку. Не в присутствии Председателя и без лейтенантских погон он выглядел сухопарым, более юным и нерешительным. Даже становилось заметно, что он и бриться-то по-настоящему не начал.


— Сами понимаете, с моей фамилией у всех одна идея, про старика Хоттабыча. Но я о другом... — Он даже слегка выпрямился в «смирно». — Для меня большая честь помочь вам, товарищ майор. — Помолчал. — Я много о вас слышал, как и другие, наверное, читал вашу книгу... В общем, я буду рад оказаться полезным.


Ростик смотрел на него, и сам не понимал, что взгляд у него грустный, а для тех, кто его плохо знал, он мог показаться и неодобрительным. У него почему-то возникло скверное ощущение, что этот парень... в общем, с ним случится что-то на редкость плохое. Хотя что могло случиться в тихой и безопасной Одессе?


Они стали обходить город дальше. Костыльков говорил много и большей частью бестолково, но в то же время Ростик взглядом давал Ладе понять, чтобы она его не останавливала, — парню хотелось немного похвастаться тем, как ловко и умело они тут все устроили, как толково наладили жизнь и какие замечательные люди тут обитают.


Вот на это Ростик, естественно, обращал повышенное внимание, много здоровался, пожимал чьи-то руки, решив про себя, даже если не получится найти того, кто будет его партнером, все равно эта прогулка имела смысл, потому что она была способна развеять миф о его какой-то особенности, оторванности от людей, о его необычности и, главное, — о необычности того, чем он занимался с касатками.


Впрочем, к вечеру, как он и сам понял, без подсказок, это плохо у него получилось. Люди стали, пожалуй, еще настороженней, как-то осознав, что он ищет что-то, о чем не хочет им рассказать и в чем они определенно не хотели принимать ни малейшего участия. Вероятно, по каким-то сходным с телеграфом джунглей каналам Баяпошка проговорилась об истинной причине его прибытия в город, или Ким что-нибудь ляпнул невпопад... За ним такое водилось.


Они обошли и казармы, и порт, и мастерские, и склады, и защитные посты на стенах и в степи, и даже лазарет, который оказался очень чистеньким, не слишком большим, всего-то на две дюжины коек. Родильное отделение, к слову, оказалось гораздо больше, но туда Ростика, естественно, не пустили. Молодым мамам полагалось заботиться о своих чадах, а не тревожиться о том, что еще надумало начальство, тем более с инспекторскими полномочиями.


Хуже всего было то, что Рост и сам не понимал, что ищет и как сработает его способность осознать это, если или когда он это... что-то найдет. Какие-то мысли, конечно, вертелись у него в голове, не давали ему покоя, но пока ничего путного из этого не выходило.


Они вернулись в главный, начальственный корпус города, когда ребята уже потянулись с работы, вместе со всеми. И лишь тут, на площади перед этим главным зданием, где происходила смена караулов, Рост почувствовал странное оживление Табаска.


Весь день кесен-анд'фа пролежал на его плечах, не хуже какого-нибудь экзотического воротника, без малейших признаков своей воли или способности к движению и вдруг... Он поднял голову, потом осмотрел всех ребят в форме, которые стояли довольно плотными рядами, чтобы отбить перекличку, отчитаться в происшествиях, которых было не слишком много, и заступить на новое дежурство.


Затем Табаск закрыл глаза, Ростик даже остановился, чтобы не упустить ни единого его действия. Лада тоже приостановилась, немного подняла руку, будто хотела поддержать Ростика, да так и застыла. Костыльков умолк, понимая, что происходит какая-то странность...


Вдруг Табаск ловко спрыгнул с плеч Ростика, даже более умело, чем кошка, хотя и процарапал ему кожу под гимнастеркой на груди. Но это было неважно. Гораздо важнее было то, что мангуст прошелся, по своему обыкновению плавно повиливая хвостом, перед людьми, потом отважно или нахально вышел перед строем. Ростик тут же, одним скачком долетел до командующего разводом паренька, на редкость белого, даже с белесыми глазами, видимо, альбиноса, и резковато приказал ему умолкнуть. Тот немного забеспокоился, но послушно приказал строю:


— Смир-но!


Табаск походил среди этих ребят, между ног, обутых то в сапоги, в которых было все-таки еще очень жарко, то в ботинки, сбитые в местных мастерских, причем лишь на немногих имелись следы ваксы, и вдруг... Да, Рост и сам понял, кого он ищет. Потому что увидел.


Правофланговым ребят, которые, кажется, дежурили на сигнальной вышке Одессы, принимая сведения, передаваемые по цепочке из Боловска, и одновременно наблюдая за той стороной, где обитали пернатики, и за воздухом, предотвращая неожиданное появление прозрачных китов, стоял совсем неприметный паренек с погонами младшего лейтенанта. Звали его Артемом Михайловым, когда-то он был у Ростика сигнальщиком в Пентагоне, еще когда строили эту крепость, а потом дрались за нее с дикими бегимлеси, в итоге потерпев поражение и вынужденно отступив.


Вот на Артема Табаск и оперся передними лапками, спешно задрав свой великолепный хвост, нимало не заботясь о субординации, по которой, конечно, в строю так обращаться даже с младшим лейтенантом не полагалось. Лада удивленно посмотрела на Ростика, поняла, потом решительно заголосила:


— Младш-ле'тнт Михайлов, выйти из строя.


На этом поиски завершились. Табаск снова забрался на плечи к Ростику, словно бы успокоился после проделанной работы. Для Роста с Ладой работа же только началась. Им пришлось почти до полуночи сидеть с Артемом, Костыльковым и время от времени заходившим в комнату, где они вели эти переговоры, Казариновым, рассказывая, что теперь ему придется делать. Михайлов не соглашался ни в какую, главный аргумент он высказал почти сразу и потом придерживался его со стойкостью пытаемого партизана:


— Я не могу... У меня жена рожает тут, а вы... Какие-то походы в море, обучение с касаткой... Нет и еще раз нет.


— Не обучение, а контакт, переход в ее тело, командование ее действиями, — поясняла Лада, но парень попросту не слушал.


Наконец Ростик не выдержал.


— Артем, я бы мог тебе приказать, и поверь, что этот приказ тебя заставят выполнить. Но мне хочется, чтобы ты понял — у нас не та ситуация, когда мы можем позволить тебе отвертеться, поэтому будет лучше, если ты сам проявишь к этому желание. Просто — поймешь и захочешь этим заниматься.


Парень так и остался при своем мнении. Но Ростика это уже не смущало. Он приказал перенести к месту, где и сам в середине лета ночевал под открытым небом, походные койки, выставить там дополнительную охрану и обосновался с чувством, что день прошел не зря.


Михайлов появился только под утро, с мешком каких-то вещей, которые ему были явно не нужны, голодный настолько, что съел все, что осталось после ужина Ростика и Лады, который они себе устроили у костра. После этого он улегся на свою отчаянно скрипевшую койку и обреченно принялся смотреть в темное еще полдневное небо.


— Парень, — заговорила Лада.


Она тоже не спала, может быть, гадая, а появится ли Михайлов, не пустится ли в бега, чтобы... Ну, его мнения о справедливости или обязанностях перед семьей могли завести его куда как далеко. К счастью, сильнее мыслей об уюте и семейном благополучии в нем оказалось чувство долга.


— Артем, ты не очень переживай. Подумай о том, какой аттестат теперь станет получать твоя жена.


Ростик и Лада при этом немного затаили дыхание, важно было понять, что он сам теперь думает.


— Да что там, аттестат... Мы же все равно не голодали, дети учатся, чего нам еще-то?


— Будет лучше, и в чинах подрастешь, — продолжала Лада. Тогда-то Ростик вдруг вспомнил, что этот самый Михайлов и раньше был не слишком озабочен службой, чином и общим положением. Интересно, почему именно его выбрал Табаск? Из-за того, что не нашлось никого лучше? Это может быть ошибкой, думал Ростик, при таком индифферентном отношении к обязанностям этот парень вряд ли на многое способен.


— Ты плавать умеешь? Море, воду любишь?


— Купаться люблю, но не плавать, а так... чтобы по грудь было. — Он вдруг перевернулся на живот, посмотрел на Ростика, хотя определенно не мог видеть его при свете затухающего костерка. — Ты пойми, майор...


— Привыкай называть Гринева командиром, — серьезно посоветовала ему Лада.


— Ладно. Командир, учти, я если жену три дня не вижу, весь извожусь... Она же у меня такая... нежная.


— Знаю, — вдруг снова очень твердо заговорила Лада, — про вас вся Одесса говорит, что вы оба — любовники хоть куда. Но когда ты окажешься там, это пройдет.


Интересно, подумал Ростик, она-то откуда знает? Ведь ни разу не побывала в гиганте.


— Зачем ты так? — спросил он ее. Потом повернулся к Михайлову. — Артем, я не знаю, как тебя успокоить. Просто думай, что у нас действительно нет выбора, мы должны это сделать. Понимаешь? — Он помолчал и договорил, хотя знал, что, вероятно, откровенно обманывает этого паренька: — Могу обещать только одно, как только найдем тебе замену, а такое возможно, и даже скорее, чем ты думаешь, я тебя отпущу. Мне и самому не нравится, что ты так небрежно относишься к этому заданию, поэтому — да, как только будет альтернатива, сразу освобожу, на это и рассчитывай.


— Так всегда говорят, а потом... — Артем вздохнул и укрылся с головой.


— Но сейчас все равно начинай думать о том... о касатке, которую ты должен приручить, — посоветовала Лада. — Это часть задания.


И к удивлению Ростика, Табаск, видимо, вполне довольный своим выбором, вдруг сполз с него, добрался до койки Михайлова и ловко взлетел ему почти на голову. При этом Лада охнула и тут же потребовала:


— Артем, терпи. Он ничего просто так не делает.


— Вы все просто так ничего не делаете, — донеслось, как из погреба, из-под одеяла, но сбоку появилась рука и мягко обхватила хвостатого зверька.


Табаск свернулся в локте этой руки и едва слышно чихнул. Видимо, и ему придется теперь привыкать к этому новому для него человеку, подумал Ростик. И тут уж, чихай не чихай, а принимайся за какое-то таинственное, понятное только кесен-анд'фам дело, чтобы этот выбор оправдался, чтобы парень действительно смог использовать новую касатку по назначению, и даже наилучшим образом.


Плавал Артем еще хуже, чем хотелось бы, практически он умел лишь держаться на воде, да и то недолго. Даже умение лежать, планировать, как это когда-то называлось в Ростиковом детстве, как выяснилось, было для него непостижимым искусством. Его пугало дыхание через трубку, пугала вода на лице, пугала глубина под ним, которая казалась бездонной.


Ростик, приглядываясь к нему, решил, что парня мучает какая-то фобия, вроде той, о которой рассказывала ему одна знакомая еще в школе, мол, она не может плавать, потому что боится наткнуться на утопленника.


Красота подводного мира оставалась для него закрытой, он не чувствовал ни малейшего подъема, обнаружив свою тень на дне, его оставляла безучастным прохлада, которая окутывала тело, стоило чуть погрузиться в глубину. Не веселила жизнь, кипевшая вокруг, все эти бесчисленные стаи мальков, крабики, ползающие между камешков и водорослей, раковины, дышащие всем своим нежным тельцем. И отчаянно пугало дальнее, темно-жемчужное море, которое даже при спокойной погоде колыхалось, пронизанное острыми солнечными стрелами, как на суше бывает очень редко, особенно в Полдневье, где каждая тучка составляла исключение из-за бедности атмосферы.


Тем не менее Ростик провел несколько дней, заставляя Артема привыкнуть к тому миру, который теперь должен был стать для него привычным, словно собственная спальня, или еще привычней. Иногда ему казалось, что Табаск все-таки ошибся, что не может такой сухопутный и неспортивный увалень понять радости подводного мира и эффективно работать в теле очередной касатки. Но почему-то его, даже в этих сомнениях, не оставляло чувство все возрастающей уверенности в правильности выбора мангуста. Поэтому они продолжали заплывы, ныряния, а Ростик не скупился на уговоры и даже откровенные понукания.


Хотя Ростику казалось, что они мало чего с Артемом добились, Лада тоже вдруг решила, что все у них может получиться. На третий, кажется, день она произнесла, сидя на бережку, поглядывая на обоих... амфибий, как Роста с Михайловым почему-то стали называть в Одессе, ловко щелкая спицами над уже обширным свитером, который она предназначала Росту:


— Думаю, с плаваньями можно завершать. Пора переходить ко второму этапу.


Рост услышал ее, потому что стоял по колено в воде, пробуя промыть загубник трубки, в который после заплыва иногда забивался песок.


— Какому этапу?


— Пусть он учится плавать голым.


— Ч-что? — казалось, Михайлова, который только что вышел на берег, хватит удар.


— Объясни, — попросил Ростик.


— У него же явная боязнь... Он не сможет раздеться перед людьми. Придется его и этому учить.


— Посмотреть на мужские стати захотелось? — спросил Рост, но, повернувшись к Михайлову, понял, что Лада права. Парень определенно покраснел, и не только из-за того, что последние дни жарился на солнце, как на сковороде. — Слушай, а если мы всю охрану отошлем подальше, ты сможешь ведь, правда?


Артем окинул взглядом, похожим на беззвучный крик, Одессу, которая, по его мнению, была расположена слишком близко. И тогда Рост решился. Он приказал Ладе отогнать всех, кто стоял поблизости, разделся сам и приказал раздеться Михайлову. У того от смущения разладилось даже то немногое, чему он за последние дни научился. Он просто шел камнем ко дну, хотя как это получалось с запасом воздуха в легких, с ластами, которые при энергичной работе ног могли вынести тело пловца почти до пояса в воздух, — было непонятно.


В общем, этот барьер преодолеть Ростик у него не сумел. Проклиная судьбу, которая послала ему такого напарника, он сдался, и... правильно сделал, потому что не успели они пообедать, как из города прибежала какая-то девчонка лет десяти и, волнуясь, сообщила, что из Боловска прибыло начальство во главе с самим Председателем, и они требуют Гринева, чтобы узнать, как обстоят дела.


Рост с Михайловым оделись, Лада немного привела их в порядок, хотя одежда обоих за последние дни стала совсем не парадной, и втроем они отправились в главное здание города.


Тут уже находилось... Росту захотелось протереть глаза, потому что довольно обширная комната, почти зал, в котором могло уместиться до сотни человек, оказалась почти заполненной. Тут был и Ким с группой каких-то малознакомых Ростику ребят, по всему видно — летунов, и Баяпошка, которая откровенно опекала пятерых стариков из аймихо, и сам Председатель в окружении Пестеля, Перегуды, Смаги и с какой-то странной девушкой с прозрачнейшими, бирюзовыми глазами. Вот его-то Ростик и спросил, едва они поздоровались:


— Как на юге, на корабле то есть?


— На корабль за главного послали Мурата Сапарова. А я вот нужен в Боловске. Не все же тебе в центре обретаться, и нас иногда спрашивают.


Ростик уже который раз поразился нескладности речи этого... с позволения сказать, офицера, но промолчал, не до того было. Потому что произошла удивительная вещь.


В зал следом за Ладой вошел Табаск. Он постоял на пороге, нимало не беспокоясь о том, что ему кто-нибудь из неловких присутствующих наступит на отставленный пистолетом хвост, и вдруг припустил вперед. Рост, вытянув шею, попытался проследить за ним, но это было непросто.


Кесен-анд'фа вдруг пропал на миг, а потом Рост увидел его... карабкающимся на Гену Гартунга. Тот о чем-то оживленно, но тихо переговаривался с Лехой Астаховым и Якобсоном. И вот ведь какая штука, Гартунг не дрогнул, даже слегка улыбнулся, когда подсаживал живой индикатор каких-то неведомых способностей себе на грудь. Он лишь удивился, когда Табаск, не удовольствовавшись этим, продолжил путь, пока не улегся ему на плечи, как до этого поступал только с Ростиком и, очень редко, с Винрадкой.


Ростик посмотрел на Ладу, та все понимала и ответила таким же сосредоточенным и острым взглядом.


— Ага, — проговорил Председатель Дондик, заметив Ростика и остальную команду, прибытия которой ожидал, — явились. Тогда давайте рассаживаться.


Все попробовали было расположиться на стульях и лавках вокруг обеденных столов, чисто выскобленных и пустых, а Рост представил, сколько же антигравов потребовалось, чтобы доставить сюда всю эту орду начальства, но так ничего и не придумал.


От Председателя, кстати, не отходил Казаринов, который нарочито громко, не останавливаясь, словно опасался, что его и без того скоро попросят умолкнуть, докладывал, мол, выращивание ружей навело его на идею — «пусть этот Гринев, который умеет заказывать у пирамиды гигантов, предложит ей вырастить подводную лодку, а не живых акул, и тогда господство над морем обеспечено...» Дальше Ростик не слушал, просто отгородился от всех этих людей и попытался понять, что делает Табаск.


А тот уже ничего не делал, лежал себе спокойно, пробуя нырнуть в свою обычную дрему. Но Гартунг-то каков молодец! Рост обрадовался этому, словно во время боя в куче всякого хлама нашел еще одну жестянку с патронами, причем в тот момент, когда свои у него уже закончились.


— Прошу тишины, — предложил Дондик. — Гринев, давай рассказывай.


Ростик быстро, словно это уже не имело значения — а для него действительно все было понятно, — пересказал происшедшее тут за последний месяц. Описал, как рождалась касатка, дал определение ее возможностей, вынесенных из его заплыва по заливу, немного пояснил, что понял про викрамов, и особо подчеркнул, что проделал тут мангуст, когда отыскал Михайлова.


— То есть ты полагаешь, что народ, который мы могли бы сажать в гигантов, мы найти не сможем? — спросил Перегуда.


— Теперь, когда кесен-анд'фа показал, что может находить их в любой толпе, определить их будет несложно, но следует понять, таких людей очень немного.


— Но ведь на юге ты посадил Квадратного, — удивилась девушка с бирюзой в глазах, и Ростик вспомнил, что это была любовь и, кажется, подруга Председателя, Люся Казаринова, дочь главного теперь распорядителя по Одессе. — И на заводе не слишком церемонился, запряг тех, кто оказался под рукой.


— Дело было не так, — терпеливо отозвался Ростик. — Я провалялся, думается, почти в коме, чтобы подготовить ребят к той роли, которую они должны были играть. Как это получилось, меня не спрашивайте, я не знаю.


— Ты не знаешь, что сам же проделал, — поинтересовался Смага, — если, разумеется, ты что-то такое там действительно совершил?


Ростик остался спокойным.


— И вот еще что хочу добавить, больше на меня в этом плане не рассчитывайте, это может меня попросту прикончить.


— Так страшно? — спросил вдруг откуда-то вынырнувший Пестель. Ростик ему только кивнул.


— Сколько у нас еще кладок? — спросил Перегуда.


— Вопрос следует ставить иначе, — жестковато проговорил Председатель, — сколько нам нужно, чтобы добиться успеха на юге, хотя бы на юге?


Вот на юге, кажется, можно сражаться теми силами, которые имеются, нехотя подумал Ростик. Но выступать с этими предложениями было еще рано, начальственную публику следовало подготовить.


— Ребята там откровенно не справляются, — тут же звонко доложил Смага. — Мало их, хотя они стараются...


— Сколько нужно?


— Мы прикидывали, что при нынешних темпах подхода пауков из пустыни к озеру, чтобы их сдержать, следует подумать еще о двух десятках птерозавров.


— Понятно, — кивнул Пестель, — воспроизводство пауков, особенно по весне, вполне заткнуло брешь в их численности, которую пробили летатели. Жаль.


— Два десятка птерозавров выдержишь? — в упор спросил Ростика Председатель.


— Я же ответил, что нет. Да и не позволит это выиграть войну, если таким образом мы только-только будем сбивать их прирост. — Ростик вздохнул. — Это приведет к длительной войне, что нежелательно.


— Заводы, в принципе, могут изготавливать взрывчатки столько, сколько и сейчас, — прогудел Казаринов. — Мы вместо иных наполнителей алюминиевую пудру попробовали...


— Потом, — сдержанно попросил его Дондик. — Итак, на два десятка летателей, как сказал Пестель, тебя не хватит. Значит, такого ресурса у нас не имеется?


— Есть еще одна хитрость, — начал Ростик. — Ребята, которые сидят в летателях, да и Квадратный, который, как мне думается, почти не выходит из Гулливера...


— Кстати, — Смага перебил его, — тот же Квадратный докладывал, если бы у нас было с три-четыре таких Гулливеров, не исключено, что двары вышли бы из леса. Это означает... Что до реки, образующей озеро, то есть все левобережье, мы бы сумели все-таки засадить этой травой.


— Тогда мы бы сумели устроить и нормальные сельхозугодья, — проговорил Перегуда. — А то до сих пор они там питаются одним молдвуном, а это... В общем, без витаминов и мяса они тоже долго не протянут.


— Как же так? — спросила Люся.


— На самолетах поставляем, — подсказал Ким. — Еще ребята рыбу ловят, но ее немного, всю викрамы сожрали. А с мясом еще хуже... Комши распугали всю дичь в округе на сотни километров, и как им это только удалось?


— Кажется, в долговременной войне шансов у нас... не слишком много, — вздохнул Перегуда.


— Мягко сказано, — буркнул Дондик, постучал по своему обыкновению пальцами по столу, словно по клавишам рояля, поднял голову, прищурившись, посмотрел на Роста. — Что ты хотел сказать?


— Ребята проводят в гигантах слишком много времени. Их нужно сменять, разумеется, тоже на подготовленных людей.


— А что им сделается? — высказался кто-то из чинуш, которых Ростик почти не знал.


— Мало ли что... с ними может приключиться, — отозвался он. — Например, может поменяться психика, и вместо войны, защиты корабля, защиты Боловска, они уйдут в Водный мир, поверьте, жизнь там и безопаснее, и сытнее.


— Махнул, Гринев... Это же дезертирство, — сказал кто-то из Кимовых летунов.


Ростик не отозвался. Это было и не нужно, потому что многие, кто вполголоса, кто громче, стали разбираться с тем, что услышали. В целом, интонации были не слишком обнадеживающими. Наконец всплыло имя Гартунга.


— А что Гартунг? — спросил Председатель, потом понял. — Ага, этот твой живой воротник... То есть мангуст нашел нам еще одного потенциального...


— Наездника гигантов, — подсказал Пестель.


— Меня? — удивился Гена, словно только сейчас до него дошло, что таким образом он оказался рекрутирован в какое-то не самое радостное для него предприятие.


— В принципе, — Ростик и не заметил, что, стоило ему начать речь, в зале стало заметно тише, — я бы хотел использовать его вместо Михайлова. То есть подготовить и сунуть в касатку.


— Гартунга не отдам, — бросил Председатель. — Он мне нужен как штурман на... для других заданий.


— Думаю, из положения можно выйти иначе, — заговорил Пестель. — Привезем Ростика... Виноват, майора Гринева, в Боловск, он там побродит по городу, как тут бродил, глядишь, еще с дюжину ребят отыщет.


— Правильно, — одобрил Смага.


— Все равно их нужно готовить, и все равно этого будет мало, — проговорил Ростик


— Как готовить? — не понял Пестель.


— Понимаешь, это что-то вроде инициализации. — Ростик посмотрел на Жорку, и увидел, что тот понимает. — Кроме того, случай с Квадратным, с ребятами на заводе показывает, что при некоторых условиях эту инициализацию можно проводить куда шире, чем мы сейчас думаем. Я уверен, у нас есть немало потенциально очень способных ребят, вот только механизм, как их совместить с гигантами, мне неизвестен.


— А мангуста эта? — опять неправильно, даже грубо, проговорил Смага.


— Тебе же сказали, он — только индикатор, не больше, — сдержанно выговорила Лада. — Для обучения людей и их... натаски на гигантов он не годен.


— Это еще нужно доказать, — сказала Люся Казаринова.


Интересно, подумал Ростик, какой эффект срабатывает у таких вот... первых леди? Возможно, они начинают вмешиваться, потому что привыкают смотреть на все, за что отвечает их муж, как на собственное хозяйство? Но тогда чем и как их останавливать? То, что иногда этих самозваных «хозяек» необходимо останавливать, теперь, когда он увидел эту девушку, не вызывало у него сомнения.


— Ты будешь с Гриневым спорить? — поинтересовался Ким негромко, но почему-то все его услышали.


— Да что он, оракул у нас, что ли? — не выдержал Смага. — А аймихо?


— Нас прошу в это не вмешивать, — тут же подала голос Баяпошка. Старец сбоку от нее чуть заметно кивнул.


Председатель потер с силой глаза. Видимо, у него болела голова, просто он не подавал вида или привычно перебарывал себя, даже не замечая этого.


Все-таки он толковый мужик, решил Ростик, что ни говори.


— Мне передали твое мнение, почему аймихо не могут взаимодействовать с гигантами, — сказал Дондик. — Не понимаю, как эти вещи происходят, но вынужден довериться...


— Тут довольно интересный теоретический, правда, вопрос возникает, — наклонился Пестель к Киму. — Почему аймихо не выдерживают?


— Кажется, аймихо, — Ростик кинул быстрый взгляд на старцев и Баяпошку, — отдельная раса, самостоятельно дошедшая до своих возможностей. В отличие от аглоров, например, которых некий неведомый металлолабиринт научил всему, что он умеет. Вот поэтому в бойню между чегетазурами и маталлоидами они не вмешиваются, однажды уже поплатились.


— Интересно, — задумчиво проговорил Перегуда. — Слишком общо, правда, у тебя, Гринев, получается...


Рост хотел было сказать, что это не у него так получается, он и сам выискивает правду по крупицам,


— Важно, — решительно высказался Ким, — что он правильно читает обстановку.


— Сложно у вас все, — вздохнула Лада.


— Как же, читает, — буркнул Смага, — ему все само приходит.


— А ты, — тут же вскинулась пилотша, — хотя бы в десятую долю так можешь? — Она фыркнула весьма выразительно. — Тоже мне — «само приходит».


— Что ты предлагаешь? — спросил Перегуда Роста. — Ведь ты что-то уже придумал?


— Мне кажется, — Ростик понял, что момент настал, — только кажется, правда, я могу и ошибаться...


— Ты, главное, — Председатель хмурился, видимо, полагал, что Гринев немного кокетничает, а ведь этого не было ни на грош, — не стесняйся. Скажи, что думаешь.


— Мне кажется, что для обучения людей... работе с гигантами больше всего подойдут Докай. Как это было в Нуаколе, когда меня тоже обучал друг-Докай. — Рост помедлил, и уже решительно завершил: — И я знаю, где одного такого мы уже видели.


Председатель, Перегуда, Пестель и даже Ким с Ладой мигом все поняли.


— Ты предлагаешь еще раз смотаться на Новую Гвинею? — спросил Ким.


— Фокус в том, что мы тогда нарушили обещание доставить им Фоп-фалла.


— Не нарушили, ты в отчетах писал, что обещал поговорить с ним и даже с Фопом какой-то контакт установил, но он отказался, сказал, что слишком опасно, не доберется он, и еще что-то...


— Пестель, — чуть слышно одернул его Перегуда, — дай Росту договорить.


— Ситуация видится мне такой, — Рост набирал обороты. — У нас теперь есть две касатки. Они способны сбегать на Гвинею, и там... Я попробую установить связь с кем-нибудь из Докай. Я сообщу, в каком положении мы оказались, и тогда...


— Одной встречи мало, — пробурчал Пестель.


— Нет, когда один из них дал обещание подготовить для нас луковицы ихны, об этом мигом узнали и в других городах. Это свидетельствует, — Ростик замялся, предположение было слишком туманным, — что у них может существовать связь между поселениями. И наличествует, как в некоторых других уже знакомых нам расах, общая воля.


— Продолжай, — попросил Председатель.


— Возможно, что наш металлолабиринт покажется им достаточной приманкой, чтобы принять участие в решении ситуации на нашей стороне. Возможно, они откажутся, например, путь будет для них слишком труден, тогда...


— А может, его похитить? — спросил Ким. — Отправиться не в касатке, а на экраноплане, благо, теперь вы сможете страховать его от атак снизу, из-под воды, налететь, как тогда, на крейсере, и умыкнуть?


— Докай тогда не станет работать, — мирно произнесла Баяпошка. — Они очень сложные в общении существа.


— Или при обучении наших же людей заложит в них такое, что мы еще не раз пожалеем, что вообще с ними связались, — добавил Перегуда.


— Ну, коварство в таких существах... — протянула Люся Казаринова. — Если, разумеется, Гринев их правильно описал.


Опять они о книге, а не о деле, сам себе посочувствовал Ростик. И снова заговорил:


— С Докай следует поступать честно. Если возникнут осложнения, тогда следует пояснить, что от обещаний мы не отказываемся, наоборот, дали похожее обещание и викрамам — отбить для них шхеры на юго-востоке, и если получится, море между Гвинеей и Россой... то есть нашим континентом, непременно будет нашим. Можно даже добавить — общим. Вот только не можем мобилизовать достаточное количество бойцов для гигантов, чем и следует заняться Докай. Фокус тут в том, что кладки уже существуют, поэтому мы не можем ждать и просим у них помощи. Что и сделает возможным выполнение наших долгов.


— Долги, вообще-то, уплачивают, — высказался Ким, — а не выполняют.


— А если и это не сработает? — спросил Председатель.


— Тогда будем искать подходящих людей с помощью мангуста, воевать имеющимися силами на юге, отбивать море, благо, викрамы уже к этому готовы, и когда станет возможно, отправим им Фопа. Тогда возникнет возможность еще раз поторговаться.


— О чем? — не понял Смага, но его никто не слушал.


— И помимо уплаты, так сказать, старого долга, вытребовать себе еще и Докай. Лучше нескольких, чтобы создать постоянную колонию у нас в Боловске.


— А нет ли у Докай рабства? Тогда было бы можно парочку-тройку этих самых... друзей прикупить, — почти мечтательно проговорил Ким.


— Рабства у них нет, — снова пояснила Баяпошка.


Председатель повернулся в сторону не принимающих в обсуждении ни малейшего участия старцев аймихо.


— Как мне показалось, против этого плана вы, в принципе, не возражаете?


— Знающий, — проговорила одна старица, которая не сняла с головы капюшона, так что ее лицо было не видно, — подсказал правильный путь. По нему следует пройти, чтобы получилось...


— Или не получилось, — добавил еще кто-то из их компании.


— Так, — Председатель потер глаза руками, — значит, может сработать. Ну что же, коллега, принимайся за дело. — И вторично за все совещание улыбнулся, на этот раз с облегчением.


— Есть, — отозвался Ростик и повернулся к тому месту, где сидел Гартунг, все еще с Табаском вокруг шеи.


— Нет, — Дондик покачал головой, — Гартунга я тебе все же не отдам. Задействуй Михайлова. А то у нас большой экраноплан без штурмана останется, если придется на Гвинею за Докай своими силами добираться.


— Конечно, придется, — высказался Ким. — А без Генки, сами понимаете... Даже с касатками.


— Вообще-то, странно, — заговорил Пестель, — как там пурпурные с Докай и Ширами сосуществуют? И зачем им Фоп нужен? — Вдруг он оживился. — Слушай, Рост, а если на твою касатку как-нибудь присобачить семена Фопа? Это же возможно, они не могут быть очень большими.


— Маленького Фопа тамошние викрамы просто сожрут, — сказал Ростик. — А выращивать его, сам понимаешь, у нас нет времени. Кладки быстрее созревают, чем...


— Действуем, как предложил Гринев, — твердо высказался Председатель. — Без наворотов.


Ростик поднялся с лавки, на которой сидел. Его сейчас заботили не «навороты», как выразился Дондик, он и сам понимал, что пока придется без них. Его не отпускало ощущение, что он что-то упустил, не заметил какую-то особенность имеющейся проблемы. Причем не просто в доказательствах своей правоты тут, перед этими людьми, и не в описании ситуации, а по существу, в ее понимании, и может быть, в последствиях, даже если все и получится у него каким-нибудь фантастическим образом.


В зал, где они заседали, снова вбежала та же девчонка, которая вызвала его, Ладу и Михайлова с берега.


— Там... На берегу у пирамиды... — договорить ей было трудно, она запыхалась. — Началось, — наконец выпалила она, — вторая касатка рождается.


Возвращаться в Храм Ростику пришлось несколько сложнее, чем хотелось бы. Про него почему-то все быстро забыли, и Ростик вспомнил, как один умный человек говорил ему, мол, когда ты нужен, тебя доставят и даже пообещают больше, чем выполнят, но подлинная твоя нужность проверяется тем, как тебя вернут назад, в данном случае домой.


Пришлось разговаривать с Кимом, но у того возникло новое задание, и он не сумел помочь. Ростик отправился к Казаринову, у того тем более имелось несколько таинственных дел сразу после отбытия начальства, как Ростик понял, связанных с изготовлением новых видов оружия. Пришлось все-таки настаивать, после чего Лада, тоже не слишком дружелюбно, но все-таки полюбовно договорилась с каким-то пилотом, который сидел на совещании с Кимом, и Роста в темпе не слишком полезного груза перевезли через залив.


Причем пилот в этом направлении летал нечасто, поэтому здорово промахнулся и высадил Гринева чуть не в пяти километрах от Храма, отказавшись подтащиться ближе. Хуже того, грузовик тут же взлетел, обдав Ростика такой струей антигравитации, что у него даже один глаз стал хуже видеть. В общем, все вышло по-русски, небрежно, чуть ли не со злостью, словно именно он, майор Гринев, был в чем-то виноват.


Вот этого Ростик и не любил, именно с этим предпочитал не сталкиваться, когда раздумывал, соглашаться ли ему на все эти новые задания, прислушиваться ли к начальству, но так уж вышло, что теперь ничего поделать было нельзя. И ругаться с этими ребятами, которые считали, что наилучшим образом выполняют свой долг, свои обязанности, было бы неумно. Они так привыкли, с ними самими так всегда обращались, отчего же им не позволить себе роскошь так же «прошвырнуть» и некоего немолодого майора, про которого, правда, много чего рассказывали, но который практически не имел влияния в Боловске?


Добравшись до Храма, Рост стал приходить в себя. Раздражение и некое ощущение обиды не оставляло его остаток дня. Поэтому он просто болтался вокруг Винрадки, играл с детьми, немного посидел с Винтом, который на свой однорукий манер изготавливал какие-то сапоги. Или, может, просто заново прибивал к ним подметки.


Левиафана он стал вызывать только вечером, когда уже неплохо было бы и залечь в кровать, выспаться, напившись чаю. Но он почему-то решил, что ему станет получше и мутные переживания пройдут, когда он очутится в воде, в своем касатике. Только он немного побаивался, что его расстройство как-нибудь перейдет на гиганта и тот натворит что-нибудь ненужное.


В воду заходить было трудно, потому что она уже стала здорово холодной, и плыть было трудно, иногда от холода даже сбивалось дыхание. Но касатка вышла из темной воды довольно скоро, и около нее стало теплее. В ее послушно раскрывшийся полог Рост забрался с радостью, и только когда уже прилаживал на лице дыхательно-пищевую маску, сообразил, что так и не попрощался с Винрадкой.


Зрение, слух, обоняние и кожное ощущение воды на губах появилось у него едва ли не сразу, прежде приходилось некоторое время вызывать их, привыкать к состоянию наездника, но не теперь. Так же быстро наступило просветление сознания, памяти и обычное при пребывании в гиганте ощущение... мудрости. Тогда он и сообразил, что не весь остаток дня перебирался в Храм, а успел «принять» роды второго морского гиганта, запихнул в него Михайлова, потом немного попытался вздремнуть, кажется, в кровати Лады, потому что три их кушетки кто-то предусмотрительный уже убрал с берега, может быть, правильно сделал, потому что с моря вдруг задул заметный и довольно пронизывающий ветерок.


Немного посочувствовав себе за эти выпадения памяти, он все равно решил, что теперь все не имеет значения. Он был в воде, но не чувствовал ни холода, ни явного тепла, он вообще не ощущал своего тела, он был заодно с касаткой, и хотя все-таки не успокоился после того, как от него так поспешно «избавились» в Одессе, еще раз решил не придавать этому значения. Вот в этой-то повторяемости своей неприятной во всех отношениях досады, а вовсе не в ее остроте и силе чувствования, кажется, прояви де он бы быстро и активно перечувствовал и передумал это состояние, а потом забыл навечно, даже по желанию вернуться к нему не сумел бы. А теперь оно приходило и приходило вновь... Словно у него обычный, человеческий накал чувств перешел в тлеющую, размытую, но и куда более долговременную фазу, свойственную, может быть, всем гигантам. Или только морским?


Во время перехода в Одессу, чтобы поймать там Михайлова, пришлось настроиться на Фопа. И вот ведь какая штука, этот... дуралей то ли не признал в Левиафане Ростиково присутствие, то ли не захотел считаться с его состоянием, но стал его преследовать, как добычу. Прямая стычка, это было понятно, грозила нешуточной ссорой, к тому же «нахватать» каких-нибудь дурацких травм перед долгой и сложной дорогой не хотелось, поэтому пришлось обходить «думающий мускул» стороной, и даже с запасом.


Зато Ростику стало ясно, что Фоп довольно внимательно следит за появлением новых гигантов в «своих» водах. Из этого можно было сделать разные выводы, но главный был в том, что водорослевый мыслитель все-таки разрешал касаткам подходить к городу, который он по каким-то своим не слишком понятным причинам взялся охранять.


Это явление Рост с другими ребятами обдумывал, еще когда Фоп только появился и был самым непознанным фактором для человечества, но и теперь, по прошествии многих лет ни к чему очень внятному ни люди, ни аймихо не пришли. Разумеется, с Фопом удалось установить приемлемые дружески-нейтральные отношения, иногда даже удавалось передать что-нибудь через него викрамам, с которыми у Фопа существовали отнюдь не дружеские, но все-таки довольно тесные связи, и... Вот теперь, он присматривался к людям, которые оказались способны вторгнуться в его среду, «оснащенные» касатками. Именно присматривался, подумывая, а не остановить ли эти эксперименты людей прямым вмешательством, использованием своих весьма недюжинных сил.


И пришел, видимо, к выводу, что иногда демонстрировать, кто тут хозяин, будет совсем неплохо. Что и решил опробовать на Росте. Хотя и выбрал для этого, как оказалось, совсем не подходящий момент. А может, именно потому он и решился на подобное вмешательство, что Ростик как-то подставился под него своей злостью и всяческими переживаниями.


Сделав над собой немалое усилие, запомнив эту особенность Фопа, Рост постарался выбросить из головы все, что еще связывало его с людьми. И правильно сделал, потому что когда он отыскал Михайлова, тот пребывал в состоянии полной паники, еще бы немного, он бы, пожалуй, добрался до берега и попытался выбраться из своей касатки. Тогда Ростик, пробуя обуздать его, принялся с ним разговаривать:


— Михайлов, я тут, всего-то в десятке километров от тебя, мы можем переговариваться.


Молчание, долгое, натужное и даже тупое, словно Ростик бился о морское дно под собой.


— Михайлов, тебе все равно придется научиться разговаривать со мной, иначе наши действия окажутся плохо скоординированными.


Этого Ростик позволить своему напарнику не хотел, не собирался предоставлять ему такую возможность, поэтому приструнить его заранее показалось ему делом полезным.


— Ты не один, и я намерен вколотить это в твою башку, чтобы ты сдуру не подставил меня в какой-нибудь пиковой ситуации. Уразумел?


Михайлов представлялся ему далекой, теплой, почти родной точкой в море, которое и раньше казалось ему светлым пологом, пронзаемым его криками и хорошо ощутимым, когда эхо возвращалось к нему назад. Но все-таки что-то с этой вот точкой было не так... В существе, которым теперь являлся Михайлов, кипела какая-то борьба, билась некая немая двойственность, и потребовалось совсем немного времени, чтобы Ростик ее понял.


Михайлов был слишком слаб, слишком склонен к подчиненности, чтобы взять на себя ведущую роль над гигантом, тем более таким сильным и умным, каким являлась касатка. Он просто не подходил для этой роли. Но ведь и Табаск был не лыком шит, он не просто так кинулся именно к этому парню, не за здорово живешь выбрал его, имея кучу всяких других людей в поле своего обозрения...


— Сейчас ты выйдешь в море, подальше, и попробуешь раздобыть себе пищу. Я выгоню на тебя косяк рыбы.


Вдвоем они выплыли чуть не на середину залива, хотя и диковато было видеть, как Михайлов в своем отменном новом теле оглядывался назад, на Одессу. Потом они славно попировали до утра, выследив и на пару раздраконив несколько стаек рыбешек, похожих на не слишком крупную, азовскую кефаль.


Рыба, следует признать, Михайлову и его касатке понравилась.


После этого все пошло легче, хотя и ненамного. Михайлов научился нырять, приучая свое восприятие к тому, чтобы выныривать вовремя, для следующего вдоха, гораздо позже, чем требовало его подсознание. Он даже научился некоторым кульбитам, например, стоял в воде всем своим телом, уперевшись носом в песок, как мальчишки иногда делают, когда в воде встают на руки, потому что это легко и вид болтающихся в воздухе ног веселит девчонок. Потом он попробовал плыть изо всех сил. Вот с этим он справился быстро, даже Ростик, при всем своем самомнении, был вынужден признать, что в скорости Михайлов ему не уступает, даже опережает, наверное, за счет возраста.


А потом он уснул. Сразу погрузившись в глубокую, сладкую расслабленность, необходимую человеку. Ростик, хотя и не спал две последние ночи, принялся обследовать сознание касатки и снова, уже вторично за те же самые двое суток, почувствовал раздражение. Касатка оказалась куда более сильной личностью, чем можно было подумать, или значительное сопротивление его, так сказать, изучающему вниманию создавало имеющееся между ними расстояние, тот простой факт, что они не были едины, как с Левиафаном, и потому все было сложно.


И все-таки медленно, иногда откровенными уговорами, Ростик понял, что научится общаться с касаткой Михайлова без посредничества ее наездника. Это было странное чувство, словно бы у тебя, помимо уже имеющихся двух сознаний, проступала, как отдаленный силуэт в тумане, третья картинка каких-то совсем особенных и иногда не совсем внятных ощущений. Но Ростик старался, и ему показалось, что у него начинает получаться. Правда, вымотался он так, что, несмотря на дыхательно-пищевой подвод к губам и носу, несколько раз зевнул, нахлебавшись обволакивающего его секрета касатки. По крайней мере, вкус этой жижи он определенно почувствовал в некий момент куда явственней, чем вкус воды вокруг их общего тела.


Тогда же их попробовали обследовать викрамы. С ними прежде не было проблем, но на этот раз они почувствовали какую-то внутреннюю слабость Михайлова и подошли ближе. Поэтому парня пришлось будить, чтобы он продемонстрировал, что не является добычей, и хотя Ростик и тут поддерживал его как мог, тот повел себя не лучшим образом.


Ему просто не пришло в голову, как можно драться с этими человекоподобными существами, в чем Ростик разобрался давно. Следовало не слишком резко, разогнавшись, бить их мощным и очень выносливым рылом, расталкивать хвостом и ни в коем случае не подставлять им бока или брюхо под жалящие удары копий.


Впрочем, до драки, конечно, не дошло. Как ни заело рыболюдей любопытство, они сохраняли уважение к мощи касаток и потому послушно разлетелись в прозрачнейшей воде; так же они спасались от акул — чтобы погибли лишь некоторые, но не вся группа целиком. Тогда Ростик сделал вывод, что за добычей, слишком далеко отвалившей от места стычки, акулы не гоняются, у них просто нет такой необходимости — догонять кого-то или что-то. В этом Рост уверился, когда вышел из залива за ограждение викрамов.


И все-таки, чтобы проверить драчливость Михайлова, Ростик устроил с ним пару тренировочных боев, пробуя научить его уворачиваться от прямой атаки даже превосходящего касатку хищника, и когда понял, что у парня это немного получается, направился в открытое море.


Через водорослевую черту, проведенную викрамами, они пробирались с трудом, Михайлова теперь — и совершенно правильно — пугала малая глубина, он попросту боялся сесть на мель и не выбраться с нее. Но и пробиваться через пахнущие резким, отвратительным смрадом водоросли было непросто. К тому же он побаивался сетей, которые тут могли оказаться на самых опасных для возможного прорыва направлениях. А такие в сплошной, колышущейся растительности все-таки имелись, поставленные, вероятно, дварами. Или викрамами, это не имело особого смысла выяснять. Попробовав запомнить, где они, на всякий случай Рост проводил Михайлова за собой очень осторожно, поэтому получилось не с первого раза, но на третий день существования партнерской касатки они все-таки вышли в открытое море.


Вот там Михайлову сначала почти понравилось. Но, к сожалению, ровно до тех пор, пока не пришлось столкнуться с акулами. Их было, кстати, очень много. И хотя каждая из них была слабее касатки и атаки их были куда примитивнее той тактики удара и уворачивания, которую придумал Ростик, с ними пришлось повозиться.


Зато и результат оказался обнадеживающим — есть небольших акулок было приятно. Они, правда, отдавали каким-то вязким жирком, но зубы касаток отлично справлялись с их хрящами и великолепно перегрызали мясо, вот только шкуру все-таки лучше было выплевывать, потому что она напоминала на вкус наждачную бумагу.


А потом Ростик открыл, что в море, помимо диких викрамов, которых он опасался больше всего, имелись еще какие-то звери, здоровенные и весьма опасные на вид, особенно если они почему-то собирались в стаи. После осторожной, но и сравнительно простой разведки ему стало понятно, что это были существа... странно устроенные, похожие и на осьминогов, и на дышащих жабрами динозавров. У них имелись почти такие же, как у динозавров, морды, они преимущественно бродили по дну, питались только придонной живностью, но при желании, совершая какие-то плавные и не похожие на обычные гребки движения, могли подниматься к поверхности. К счастью, скорость, с какой они преследовали свою добычу, не шла ни в какое сравнение с возможностями касаток, поэтому Ростик решил, что они не представляют чрезмерной опасности. Хотя его и заинтересовал тот факт, что в прошлый свой поход в открытое море он их не заметил. То ли они умели превосходно маскироваться, а еще по школьному курсу биологии он помнил, что осьминоги и кальмары этим отличаются, но могло и так получиться, что их отпугивал водорослевый рубеж, выстроенный рыболюдьми у входа в залив.


Еще касаткам, как ни странно, пару раз пришлось удирать от летающих китов, которые вдруг вздумали на них поохотиться. Тут уж было не до размышлений, пришлось драпать в самом прямом смысле, и, хотя все окончилось благополучно, на Михайлова это произвело опять же чрезмерно сильное впечатление. Он даже попробовал высовываться в воздух и кричать, чтобы, как в воде, попытаться расслышать эхо от приближающихся летающих червяков над собой. Конечно, из этого мало что получилось, потому что воздух, в отличие от воды, плохо позволял ориентироваться, но изобретательность напарника Ростику понравилась. Сам он бы до этого, кажется, не додумался.


Все это время Роста занимали две вещи. Первой был нож, который он прицепил к ноге, когда залезал в касатку. Зачем он так поступил, он не мог бы объяснить, но он все равно это сделал и, несмотря на протесты своего Лео, не собирался от ножа избавляться.


Довольно здоровый тесак, похожий на не слишком широкое мачете, с рукоятью, укрепленной полосками акульей кожи, мешал и ему самому, когда он совершал слишком уж замысловатые движения, чтобы передать их Лео. Кроме того, ножны этого ножа натирали мантию, в которой он пребывал в теле касатки. Там что-то болело, что отдавалось болью в ноге, а иногда, как казалось, в самой кости правой голени. Но... Ростик решил научить Лео терпеть эту боль.


И второе, ему не нравилось ощущение, что они теряют слишком много времени, что при желании все можно было бы провернуть гораздо быстрее, если бы он в одиночку взялся за это задание, то был бы, возможно, уже у берегов Гвинеи. Он и успокаивал себя, что обучение, обретение привычки к телу касатки Михайлову необходимо, и что он сам познает принципы сосуществования с другой касаткой, что он узнает немало нового о море, в котором оказался, а это будет полезно всем людям, но... Ничего поделать с собой не мог, его не отпускала мысль, что они теряют время.


А Полдневье научило его, что любая потеря темпа, как говорят шахматисты, может обернуться неприятностями, и ничего исправить, если дни упущены, будет невозможно.


Вот почему, едва Михайлов научился самостоятельно держаться подальше от опасных акульих стай и от неведомых придонных динозавров и различать на безопасном расстоянии океанских викрамов, он решительно повел своего напарника в море. Хотя не очень-то еще и понимал, как им придется ориентироваться в море. Что ни говори, а там, где они не могли осознавать берегов, очень просто было заблудиться. Хотя какое-то общее направление они и ощущали, причем у Артема это получалось даже лучше, чем у Роста, но и это пришлось объяснить его молодостью. На более подробные исследования попросту не было времени.


Постоянный темп продвижения на север поддерживать было трудно, приходилось спать, охотиться и осваиваться с направлением. Ростик пару раз действительно начинал понимать, что еще немного, и они заблудятся, поэтому приходилось приостанавливать гонку, нырять до дна, проверять песок, запоминать его, запоминать рельеф дна, вынюхивать вкус воды и еще, пожалуй, ориентироваться по рыбным стаям, которые роились вокруг.


Уже на второй день Ростик понял, что в этих относительно неглубоких водах рыбы видимо-невидимо, но она послушна каким-то своим кормовым преимуществам воды и дна, а значит... Значит, она ходила по довольно сложной восьмерке во всем проливе между Россой и Новой Гвинеей, почти так же, как тут ходит вода в основных течениях, например, в Черном море на Земле. Когда-то Ростик видел эту схему у отца, правда, тогда он не подумал о находящихся в них рыбных косяках, но общий рисунок остался у него в голове.


Тут рыба тоже ходила по гигантскому, в две с лишним тысячи километров кругу в западной части пролива между Россой и Гвинеей, если это можно было так назвать, против часовой стрелки. И еще имелась вторая, восточная петля, даже более мощная, образующая плотную восьмерку в тесной паре с западной, как две шестеренки в редукторе, и вращалась она уже по часовой стрелке.


Ростик, осознав это каким-то немыслимым для самого себя образом, сообщил это Михайлову, чтобы тот в случае чего не забыл передать эти сведения начальству, и предложил ему добираться до Гвинеи в потоке этой воды. Предложение оказалось неплохим только на первый взгляд, потому что в этом течении, теплом, глубоком и мощном, словно река, обитало такое множество разных хищников, что оставалось только диву даваться.


Тут же было немало и викрамов, которые на самом деле в это течение не слишком совались, не с их размерами и силенками было устанавливать там правила, их там сжирали безо всякой жалости, но им почему-то приходилось крейсировать где-нибудь поблизости от этого течения и время от времени нырять в него, очевидно, чтобы подкормиться. В общем, когда Ростик осознал это, ему стало немного даже жаль океанских рыболюдей, уж очень у них оказалась трудная жизнь.


Но жалость эта испарилась без остатка, когда стаи этих викрамов попробовали на касаток поохотиться. Они организовали два почти правильных загонных барьера и охватили Роста и Михайлова десятком своих бойцов, чтобы лишить маневра... Вот тогда пришлось драться.


Ростик довольно быстро потерял склонность рефлексировать по поводу того, что викрамы эти походили на людей. Он атаковал их вполне осознанно, бил носом, почти всегда успешно, потому что те не ожидали от касатки такой скорости нападения, иногда пускал в ход зубы, и тогда Левиафан их почти перекусывал. Вот только рвать их мясо зубами и проглатывать его, то есть питаться этой хоть и «рыбьей», но все-таки человечиной, Ростик своему другу запрещал. Он не мог согласиться с тем, чтобы в молекулах того вещества, которое он получал по питательной трубке, оказалась хотя бы капля, хотя бы атом викрамской плоти, вещества викрамов... Пусть глуповатых и хищных, пусть морских и не слишком умных, но все равно — людей.


У большинства этих океанских загонщиков серьезного оружия не было. Но они каким-то образом выращивали сильные пальцы и были способны этими пальцами, словно клещами, впиваться в тело касатки, иногда сбоку, когда вся немалая туша черно-белого зверя с человеком в пологе, проходила мимо. Рана получалась не слишком глубокая, но все равно болезненная. И она оставляла за собой след крови, что было уже опасно, потому что по этому следу могли пойти более сильные и решительные хищники. К счастью, эти раны, полученные Ростом и Михайловым в первых драках, когда они еще не учли эту манеру океанских викрамов контратаковать, затягивались и зарастали за несколько часов. Восстановительными функциями Зевс снабдил касаток с изрядным запасом.


Размышляя о способностях океанских рыболюдей, Ростик вспомнил, что отец когда-то рассказывал, что восточные рукопашники умеют так тренировать пальцы, что те запросто рвут кожу противнику, ломают кости и даже погружаются в тело во время особых ударов, нанесенных сложенными в щепоть пальцами. Тут было что-то похожее, правда, викрамы прорывали тело не щепотью, а раскоряченными пальцами или сложенными, наподобие лезвия ножа, или даже атаковали в одном положении, а потом меняли форму захвата, когда рука еще находилась в контакте с телом касатки. При этом они пытались зацепиться за лохмы кожи, за края раны и остаться на теле жертвы, когда она увеличивала скорость от боли, чтобы второй рукой нанести еще рану... На это пару раз попался Михайлов, и его пришлось вывести из стычек на целый день, потому что он переживал эти «прилипания» викрамов чрезвычайно болезненно. В его ощущениях было немало какой-то гадливости, которой Ростик совершенно не понимал, потому что знал викрамов и всегда относился к ним, как к очень чистым и приятным даже на ощупь существам.


Хотя получить такого вот трех— или даже четырехметрового... «клеща», который впился в кожу и рвет ее, наслаждаясь твоей кровью, глотая ошметки мяса, вырванные голыми руками, было, конечно, неприятно.


Второй касатке приходилось срочно атаковать такого викрама, сбивать его, пусть при этом и «приятельской» касатке доставалась немалая доля такого удара. Но это было единственным их спасением, потому что к взаимодействию касаток викрамы оказались не готовы, абсолютно этого не понимали и в итоге самые толковые их охотники погибали, хотя их атаки и бывали, случалось, довольно успешными. Но эти стычки тормозили продвижение на Новую Гвинею, поэтому со временем Рост с Михайловым научились попросту обходить рыболюдей, особенно тех, что были вооружены копьями, кстати, почти такими же, как и у заливных викрамов, смахивающих на древнеримские пилосы, с тонким острием, усаженным на небольшую дубинку, не длиннее двух метров. Еще у этих океанских рыболюдей имелись ножи, которыми они действовали настолько умело, что иногда Ростик не видел их, пока в руке викрама вдруг не оказывалось лезвие, что бывало... неприятно. Зато серьезных мечей, на которые Ростик насмотрелся в заливе, или грудных и брюшных пластин, или наручей с острейшими шипами и прочей оружейной экзотики у океанских не было точно. В общем, Рост пришел к выводу, что побеждать даже этих сильных и умелых солдат возможно, но лучше действовать группой даже не в пяток, а в десятка два касаток, и тогда победа доставалась бы малой кровью со стороны людей и касаток.


Через неделю похода по морю, а может, дней через десять, когда не только Рост, но и Михайлов немного освоился в этом мире, когда он научился спать, доверившись чувству направления и благоразумию своего морского гиганта, когда он залечил те раны, которые наполучал в первые сотни миль путешествия, когда стал даже кое-что соображать о течениях, направление которых Ростик разгадал, конечно, гораздо раньше, они столкнулись с первым кораблем.


Дело было ночью, они шли под серым и почти безжизненным на этих просторах небом Полдневья, море было, опять же по местным меркам, неспокойным, в характере волн ощущалось приближение осени, как вдруг Михайлов сказал:


— Впереди объект.


Рост и сам чувствовал какое-то беспокойство, но придремал, и потому его чувствительность ослабела. Толком не проснувшись, он уже включился в сознание своего Лео и понял, о чем говорил напарник.


Объект был немалого размера и отдавал резким тут, в чистейшей воде... запахом сырых досок, сделанных из кованой древесины, ржавчиной металла, обилием каких-то малознакомых водорослей и моллюсков, прилепившихся к другому, не донному основанию. И еще, пожалуй, чувствовалось что-то, что могли оставить после себя только цивилизованные существа — остатки пищи и общее ощущение нечистоты.


Рост поднялся над волнами, попытался понять, что творится в воздухе, но ничего не понял, тогда наоборот — погрузился в глубину и лишь тогда услышал. Где-то на приличном расстоянии от них, может, в десятке километров, в тонкую и неверную перегородку, как в гонг, бились волны. Вернее, эта самая перегородка расталкивала волны, разбивала их, преодолевая сопротивление воды с натугой, напряжением и непрерывной агрессией.


— Неужели?.. — Михайлов не мог поверить в это. — И все-таки — корабль.


Когда-то Рост уже видел один корабль, даже пытался его преследовать на гравилете с Кимом, но успеха они не добились. Только и поняли, что вместо парусов эту конструкцию с изрядной скоростью двигали высоколетящие змеи.


— Молодец, Артем, — похвалил напарника Ростик.


— Посмотрим?


— Обязательно.


Они подошли к кораблю сзади, вдоволь наглотавшись разных запахов во взбаламученной воде. Корабль оказался большим, как Ростик оценил на свой, нечеловеческий в данном положении глаз, метров до трехсот, плоскодонный, широкий, не слишком высокий. У него было три киля, и каждый заканчивало перо руля, хотя как можно было такой махиной управлять несколькими рулями, как моряки добивались их синхронного действия, было непонятно.


Змеи, которые волокли корабль вперед, находились, кстати, не по курсу, а значительно левее, это показывало, что рули, заинтересовавшие Ростика, играли роль не только управляющих элементов, но и помогали выдерживать курс. Летели змеи так высоко, что Рост в темноте не столько увидел, сколько ощутил их, выпустив в воздух несколько своих криков и все-таки расслышав эхо. Скорость корабля, несмотря на свежий ветер, была не слишком велика, за сутки он мог проходить полторы сотни километров или даже меньше.


А потом пришлось срочно сматываться, потому что их заметили. Это было неприятно, Рост всей своей чистой кожей касатки ощутил это внимание и еще, как ни странно, понял, что на его сознание, еще более тонкое, чем кожа, кто-то с этой плавучей махины пытается давить, как когда-то умели давить на него чегетазуры. Хотя никаких существ на борту корабля рассмотреть он не успел.


Удирать пришлось еще и потому, что в воде вдруг оказалось много викрамов, и на этот раз они почти поголовно были вооружены. Но более всего Ростик опасался наличия на корабле антиграва, способного расстреливать любую цель в воде, поэтому пришлось отстать. А жаль, Рост с интересом последил бы за кораблем, чтобы понять, как они поднимают и как убирают при необходимости своих змей в воздух, как подлаживаются под ветер, как учитывают его силу.


Удирали долго, часа три, если Ростик правильно оценивал время. И то, даже после этого почему-то осталось ощущение, что они побывали, сами того не соображая, в какой-то чрезвычайной опасности и лишь слепая удача позволила им убраться оттуда без серьезного ущерба. А может быть, и смерти.


В общем, оценивая потом это приключение, Ростик вынужден был признать, если бы они напоролись на корабль не ночью, а днем, если бы рассвет застал их неподалеку от этой посудины, скорее всего, они бы влипли в очень серьезную передрягу.


Помимо прочего, еще это наводило на мысль, что подойти к Гвинее, высадиться на берегу и установить контакт с тамошними обитателями будет непросто, если даже корабли, которые ходят по этому морю, источают такую угрозу. Но над этими проблемами Ростик пока не раздумывал, хотя уже следовало бы. Они прошли, вероятно, более трех четвертей пути, и прибытие к цели полагалось бы иметь в виду.


Они не сбились с курса, скорее всего, вышли к Гвинее пусть и не самым красивым путем, какой можно было бы прочертить по карте, но оптимальным по затратам мускульной энергии и, пожалуй, самым безопасным, особенно если принять во внимание тот простой факт, что они ничего не знали об этих водах.


В общем, все обстояло совсем неплохо, и даже Михайлов оказался не так уж бесполезен, как можно было решить вначале, когда они только выбрались из залива.


Лишь одно было скверно, насколько Ростик понимал свое положение, нож на ноге вызвал воспаление. Это отдавало болью в мускулах касатки от подбрюшного плавника к хвосту. То есть теперь Ростик плыл, откровенно «хромая», хотя видимых ран или какой-нибудь паразитной пакости, устроившейся на его теле, Михайлов разглядеть не мог. А он очень старался понять, что с Ростом происходит, потому что мог двигаться значительно быстрее и почти не уставал, выдерживая предельную для их возможностей скорость.


Но тут уж ничего кардинального предпринимать Ростик не собирался. Нож был ему для чего-то нужен, в этом он был уверен. А еще он был уверен, что скоро все будет ясно — и зачем этот нож у него оказался, и как они... пришвартуются к Гвинее, и даже то, как сумеют в таком-то обличье добиться встречи с кем-нибудь из Докай.


Ждать оставалось совсем недолго.


С берегом получилось так. Они сунулись было в какое-то очень странное течение, оно пахло так, что Михайлову не понравилось. Ростик еще мог бы терпеть этот вкус на губах, но тоже предпочел обойтись без него. И зря это сделал. Потому что уже через пару дней, когда они прошли вдоль этого течения, кстати, ставшего попутным, он вдруг понял, что Артем не просто так пробует из него выбраться. Он устал, и от своего ощущения быть плавающим в касатке придатком к более мощному и почти равному ему ментально существу, и от моря, и даже от питания, которым его насыщала его касатка. Он сдавал, хотя можно было бы сказать, что он сдавался.


И тогда Рост понял, что они вот эти самые два дня идут почти вровень с берегом, который еще не был виден, но который угадывался именно по этому течению, по изменению направления волн и даже по цвету неба. Над сушей оно сделалось немного менее пасмурным, не таким серым и не таким дружественным. В том виде, в каком они пребывали, однозначно обещало какую-то угрозу, и совсем не ту, к которой они привыкли — викрамы, слишком хищные морские обитатели, агрессивный корабль и прочее в том же духе.


Тогда Рост попробовал с Артемом поговорить. Вообще-то за все время перехода они разговаривали мало, это было не нужно, их сознание, связанное с восприятием касаток, тормозило слишком человеческое общение, они переговаривались действиями, и этого им было достаточно.


— Артем, за этим течением находится суша. Кажется, мы прибыли.


— Не могу этого понять... Мне там не нравится.


— Мне тоже, но эту полосу придется перейти.


И они пошли через прибрежную воду, почти с удивлением обнаружив, что она не слишком-то и населена всякой живностью. Видимо, у берега тем обитателям моря, к которым они привыкли, тоже было не слишком уютно. И дно стало к ним подниматься, что Ростик тоже отметил безо всякой радости, потому что видимость упала, слишком много волны поднимали мути со дна.


А потом они почувствовали эхо от своих криков, и поняли, что впереди лежит сплошная полоса тверди, линия без начала и конца, которую они не могли бы пересечь ни за что на свете, как Олимпийский хребет, только, разумеется, по другой причине. Это и была условная Новая Гвинея.


Тогда Ростик, пару раз очень неудачно попробовав подойти поближе к берегу, принялся думать о воде. Это было сложно, он воспринимал в теле своего Лео слишком много оттенков и не знал, на какой ориентироваться. Пока не понял однажды, уже к вечеру второго дня, что явственно ощущает чрезмерно пресную сладость. Очень неприятную, хотя в общем-то знакомую.


Он понял, что они вышли в устье большой реки, это было как раз неплохо. Во время перехода, когда Ростик раздумывал, что он должен будет сделать у берегов Гвинеи, чтобы безопасно и точно оказаться в нужном месте, где можно провести переговоры с каким-нибудь Докай, он подумывал о реке, исходил из предположения, что все цивилизации основаны около рек, отчего бы и местным городам не использовать тот же принцип?


Когда они поняли, что оказались в реке, Михайлов запротестовал, пришлось ему кое-что объяснять, он не поверил, но после довольно длительной речи Ростика стал послушным. Или покорным, хотя в этих его состояниях и была разница, о которой Росту не хотелось размышлять.


Он был занят другим делом, пытался осознать по вкусу воды, по отходам, которые всяческие разумные существа выбрасывали в реку, с каким типом городов они имеют дело. К счастью, река, которую Гринев выбрал почти случайно, оказалась достаточно большой, и городов на ее берегах стояло немало, и были среди них самые разные. Спустя весьма непростых два дня, когда Рост больше гадал на пару со своим Левиафаном, чем самостоятельно по-человечески раздумывал, он пришел к выводу, что города пурпурных пахнут едва приметной горечью, может быть, вызванной большим количеством мясной пищи и, конечно, металлом. Это было похоже на то, какой след оставлял после себя корабль.


Стоки городов, которые Ростик решил отнести к населенным Ширами, а они тут имелись, это он отчетливо помнил по своему прежнему посещению Гвинеи, были мутноватыми, отдавали какой-то химией, в них было много мелкого камня, почти песка, еще, кажется, они пахли стеклом, выплавленным из кварца, и пищей предпочтительно растительной.


К тому же в воде после ширских поселений угадывалось иногда что-то резкое, горячее, хотя их вода, как правило, была не слишком теплой, а отчего-то более прохладной, но Рост решил, что, возможно, это след Махри Гошодов или даже некоторых поселений вас-смеров, которые при Ширах на Гвинее тоже имелись. В общем, все было не так просто, как он думал.


К тому же из всего обилия привкусов и оттенков можно было выделить что-то сложное, не относящееся к его прямой задаче, и Рост не заметил, как занялся именно этим. По едва приметным признакам, о которых едва ли можно было рассказать человеческими понятиями, образами и словами, он вдруг приходил к странным выводам. Вот этот город, подумал он о ближайшем к морю поселений Широв, плохо устроен или плохо управляется, в общем, жить в нем несладко. Он заражен бедностью, потому что должен платить слишком большую дань более сильным городам на берегу моря, населенным преимущественно пурпурными, чтобы они оставили его в покое, чтобы его не разрушили.


Другой городок, стоящий в излучине мелкой речки, впадающей в главную, большую реку, был поменьше и внешне почти не защищен, но он был богаче, у него имелась весьма развитая торговля, его жители питались лучше и, как ни странно, вели более разнообразную жизнь, может быть, даже с некоторыми культурными развлечениями. В сливах его вод Рост определил немалое количество самых неожиданных специй, среди которых читались перец, душистая гвоздика и что-то незнакомое, а одежду свою они стирали более сложным по составу мылом, иногда пахнущим водорослями, а иногда яблоками.


В общем, когда Ростик с Михайловым немного освоились в реке, им стало даже интересно. Артем сначала все спрашивал, будут ли они выходить на берег, ему, кажется, не терпелось, как моряку после длительного плаванья, размять ноги. Но тут уж Ростик был неумолим.


— Я выйду, — транслировал он, хотя тут, в окружении городов, переговариваться почему-то стало трудно, еще трудней, чем это выходило у него с Евой на юге, — а ты останешься в своем звере. Будешь прикрывать моего Левиафана.


Михайлов попытался спорить, но Рост довольно резко оборвал его, называя все аргументы нытьем и нюнями. После этого Михайлов замкнулся, но для работающего чуть не до изнеможения Роста это было даже неплохо.


Он продолжал читать более мелкие речки, высчитывал ту часть реки, которую можно было бы назвать фарватером, где им, из-за достаточной глубины, кажется, ничего не угрожало, и пытался запомнить виды и типы кораблей, проходящих мимо, не забывая и о задаче подсмотреть, как они ставили свои высоколетящие змеи, чтобы использовать ветер.


Из этого мало что получилось, по реке корабли, даже против течения, ходили только на веслах, используя более спокойную воду у берега, иногда буксируясь на леерах, привязанных к здоровым буйволам с пятнистой шкурой или даже к артелям бурлаков. К бурлакам Ростик присматривался особо, но они почти целиком состояли из странного вида пернатиков, больше похожих на уток, чем на куринообразных бегимлеси, и очень редко из п'токов. И особого дружелюбия бурлаки не проявляли, если Рост слишком близко подходил к берегу, почти всегда находился кто-то, кто начинал бросать в него камни, иногда с чрезмерной меткостью.


Так они и поднимались по реке все выше и выше, Ростик даже стал удивляться, как это так получилось, что на не слишком большой Гвинее имелась такая полноводная и длинная река. Вода постепенно становилась чище и холоднее, не составляло труда осознать, что река берет начало в каком-то озере, которое Ростик уже решил исследовать по полной программе, как вдруг они наткнулись на первый порог. Он был высоким, около пяти метров, и перепрыгнуть его было невозможно, да Ростик и не хотел его преодолевать, потому что это по всем статьям выглядело опасным делом — слишком просто было плюхнуться по ту сторону каменной гряды не в воду, а на скалы, разбивая слишком большое для суши тело касаток. И что бы они тогда стали делать? Они немного вернулись по течению, и тут Ростик отыскал, кажется, единственный чистый приток, очень хорошо промытый горьковатыми корнями каких-то больших деревьев, пахнущий только Ширами. Правда этот приток выглядел мелковатым, идти по нему приходилось даже не рядом, а гуськом, иначе его глубины не хватало. Но Росту он все-таки нравился больше, чем остальные подобные речки.


Ночь, после того как они выбрали именно этот приток большой реки, прошла спокойно. Михайлов, хотя и ныл в последнее время, внезапно развеселился, особенно после того, как сумел отловить трех здоровенных, до центнера, рыбин, которых они оба решили назвать сомами. И выспались они преотлично, обе касатки послушно шевелили плавниками, перебарывая довольно заметное течение, но в остальном были спокойными.


Ростик мирно проспал всю ночь, зато Михайлов раза два просыпался и успешно охотился, причем почти всю добычу благородно отдал Лео, чем касатка осталась довольна. Охотиться в этой воде без участия человека она определенно опасалась. Да и сознание Михайлова в этой воде стало для его морского гиганта необходимым, чем человек и воспользовался в охотничьих вылазках.


Проснувшись, почувствовав себя более отдохнувшим, чем обычно у него получалось за последние две недели, что они провели в море, и за те несколько дней, когда поднимались по реке, Рост понял, что у него родилась идея. Простая, но изрядно похожая на правду.


Она строилась на том, что гвинейские города были весьма сложно устроены. Они не занимали много места и не спешили слиться во что-то единое, цельное, образующее подобие государства.


Но сама множественность этих поселений и их разнообразие порождали сложную сеть противовесов и в местечковой политике, и в экономике. Атаковать даже близкого соседа было невыгодно, потому что это грозило наказанием от других, дружественных потерпевшему городов. А оно было бы неминуемым и фатальным. Конечно, можно было добиться поддержки других своих соседей, которые были населены родственными расами. Но что толку в том, что война кончится временной победой, если, может быть, вчерашние друзья тебя все равно уничтожат?


Выгоднее было взимать или платить, судя по обстоятельствам, какую-нибудь дань. Правда, тут уж в самом невыгодном положении оказывались города пурпурных, находящиеся на побережье. Им, кажется, было не по силам пробиться в глубину Гвинеи и сдержать давление густых и пышных лесов, что Ширы, кажется, делали без труда, потому что принадлежали к какому-то виду растительной жизни.


Но если бы тут появился Фоп, если бы удалось защититься от океанических викрамов, которые, вероятно, тоже получали от прибрежных пурпурных некую добычу, если бы торговля посредством больших кораблей, без которой прибрежные жители не могли существовать, стала развиваться, равновесие, общая сумма влияний, прежде всего с учетом пресловутого Фоп-фалла, сдвинули бы и равновесие всего этого мира. Потому что, подумал Ростик, с Фопом Ширы договориться сумели бы, и даже весьма просто. А вот пурпурные на это были не способны. И тогда... Да, тогда не исключено, что главенствующей расой на Гвинее стали бы Ширы, разумеется, с поддержкой тех Докай, которые обитали в их городах.


После этого «привала» касатки двинулись дальше, выше по речке, которая становилась временами настолько мелкой, что приходилось иногда ложиться на бок, чтобы не царапать брюхо об острые камни. Но однажды впереди показался караван корабликов...


Они были какими-то неприятными, не такими, как хотелось бы, хищными и очень уж вооруженными. Караван состоял из двух десятков лодок, и значительная часть гребцов, которые на них работали веслами, определенно пребывали не на свободе — уж очень погано они пахли, и слишком плохо их кормили, чтобы поверить, что матросы согласились на такое существование.


Кораблики не ожидали увидеть в этой речке таких здоровенных зверей, какими были обе касатки, и потому Ростик отдал приказ:


— Проходим их быстро. Под днищами, и что бы ни случилось, рви вперед, это важно.


— Почему? — не понял Михайлов. — Что может случиться?


Но Рост оказался прав. Когда они подошли почти не замеченные к этому каравану, а потом рванули вперед так, что только вода закипела под их плавниками, на корабликах произошло какое-то волнение. Тут и там из-за бортов стали появляться небрежно одетые, странные на вид существа, в руках у которых все чаще оказывались... гарпуны.


Рост, между ударами хвостом, который все-таки немного поднимал его над водой, смахивая заливающие глаза ил и пузырьки воздуха, мешающие смотреть, осознал, что эти команды состоят главным образом даже не из пурпурных, а из... Кажется, из кваликов или, в лучшем случае... из табиров, потому что некоторые из них выглядели чрезмерно зеленокожими.


А потом касаток принялись бить гарпунами, некоторые были даже привязаны леерами за древко, чтобы в случае удачи можно было вытащить добычу на палубу, но... Лишь потом Ростик понял, что квалики готовились к охоте только на речную рыбу, а потому не сумели с ними справиться. Слишком широки оказались лезвия, чтобы глубоко пробивать мускулистую плоть гигантов, и за большинством из них плохо ухаживали, вот они и были не слишком острыми. Да и метателями эти — то ли квалики, то ли табиры, а может, и третья разновидность коротышек — оказались не слишком умелыми, руки у них были коротки для сильного броска, в прямом смысле.


В общем, касатки прорвались, хотя Михайлов тут же высказался:


— В меня попали раз пять, что теперь?


— Гарпуны остались в теле? — спросил Ростик.


— Два, кажись, остались.


— Кажись... — Он не мог не злиться, хотя Михайлов был в происшедшем, в общем-то, не виноват. — Потрись тем местом, где они торчат, о камни, если не вылетят, придется искать спокойное место и вырезать их.


Но останавливаться не пришлось. Рост и сам потерся той частью, которая по его человеческой анатомии ассоциировалась с затылком о какой-то острый камень, поднимающийся со дна, словно растопыренная ладонь, и наконечник гарпуна вывалился. Так же получилось и у Артема, к взаимному облегчению. Впрочем, когда они двинулись вперед, Михайлов заметил:


— Хорошо, что у них металл плохой.


— Они были не из металла, а из кости или даже из кремня.


— А как мы на обратном пути?..


Ростика это тоже интересовало, но раздумывать об этом было рановато. Можно было рассчитывать, что караван, убедившись в том, что его силенок не хватает, чтобы охотиться на таких мощных морских зверей, пойдет себе дальше, в большую реку. Или вообще не станет связываться с касатками, ведь перевернуть пару этих лодок, даже груженных почти до планширя, было не так уж сложно, можно было бы и попробовать... Если дойдет до драки.


К вечеру об этом инциденте Ростик уже забыл, потому что обдумывал свою «сонную» идею и потому что не до того было. Он определенно был уверен, что они проскочили городок, который давал в этой воде привкус... цивилизации. Пришлось вернуться немного, километров на десять. И тут они увидели то, на что сразу, поднимаясь вверх, не обратили внимания. У кромки воды, на довольно глубоком месте, может быть, специально углубленном какими-нибудь черпаками, находилась сложенная из каменных блоков пристань. Иначе назвать это сооружение было нельзя.


Значит, решил Рост, городок стоит где-то неподалеку, но из реки не виден. Он покрутился на этом месте и решился.


— Артем, оставайся, как мы и условились, с моей касаткой, береги ее пуще глаза. Я выхожу на берег.


— Как это? — Михайлов, кажется, мало что понимал. Даже то, зачем они сюда заплыли.


— И будь готов, в случае необходимости, принять меня для экстренного отхода.


Вот это уже, кажется, больше зависело не от Михайлова, а от Левиафана.


Когда стемнело, Рост подошел к берегу как можно ближе и попросил Лео раскрыть полог, чтобы выбраться из гиганта и обрести человеческое тело. Касатка, вот ведь лукавое существо, поинтересовалась, а не выбросит ли он при этом свой нож, который так раздражал ее мантию, но Ростик оставил эти ее соображения без отзвука. Его занимала более насущная проблема — как на берегу его встретят неизвестные обитатели? То, что они определенно были не табирами, он знал, прикинув на глаз высоту и ширину пристани. Вот только задача, которую он должен был решить, легче от этого не стала.


Берег, на котором Ростик оказался, не заслуживал того, чтобы ради него переплывать море между Россой и Новой Гвинеей. Он был скользким, заросшим какими-то жуткими зарослями, по сравнению с которыми земная осока могла сойти за шелковую муравушку, и набит таким количеством кровососущих насекомых, что иногда хотелось все бросить и поискать что-нибудь более приемлемое.


Еще хорошо бы тут водились только комары, но тут же оказалось и полно пиявок, причем многие из них были вполне земноводными, по ночам перебирались на берег и нападали на Ростика с таким жаром, что поспать больше десяти-пятнадцати минут не удавалось, потом приходилось просыпаться и отдирать этих гадов от своей кожи. Впрочем, у них не было такого слабого строения челюстей, как у земных пиявок, поэтому они, если как следует сдавить им хвосты, расщелкивали свои зубы и отпадали, то есть можно было не опасаться заразы, воспаления или слишком уж большой раны.


Впрочем, крови они действительно выпивали немало, однажды, когда Рост проспал слишком долго, он даже встал с изрядно шумевшей от слабости головой. Пришлось убеждать себя, что эта беда случилась от недосыпа, а не то было бы совсем противно — все-таки в пиявках мало хорошего, какими бы целебными или другими свойствами они там ни обладали.


Перебегая с одного участка берега до другого, Рост не забывал и немного поохотиться. Как-то он убил змею и довольно успешно испек ее на камнях, другой раз разорил почему-то показавшееся ему очень опасным гнездовье птиц. Впрочем, понятно, почему... Яйца лежали в таких простеньких гнездах, что сожрать их ничего не стоило даже не самому отважному зверьку, а вот ведь — почему-то не жрали.


Впрочем, не испытывая судьбу, Рост убрался из подозрительного места еще до того, как стая птиц напала на него. Как и почему он так состорожничал, было непонятно ему самому, но когда он уже отошел от места пиршества на километр или чуть дальше, он сам же себя и поздравил — птиц собралось несметное количество, они бы растерзали его, если бы он промедлил. Кроме того, от этих яиц у него дико разболелся живот, и молочко, которым Лефиафан кормил его, вспоминалось теперь как нектар.


Попутно решая проблемы самостоятельного существования, Ростик пытался разведать берег. И вот тут у него случилась, пожалуй, самая главная неудача. Он даже не очень-то и понял, почему так вышло. Скорее всего потому, что в Лео у него как-то слишком уж изощренно работали мозги, а может, как раз наоборот — совсем не изощренно и даже глуповато... с точки зрения обитателей суши.


Оказалось, что, несмотря на все признаки близкой цивилизации и даже некоторые следы дорог, которые с трех сторон подходили к пристани, никаких поселений поблизости не имелось. То, что Рост принял за пирамидообразный город, высовывающийся над деревьями, оказалось... В общем, это была, конечно, пирамида, ступенчатая, сложенная из блоков каменного литья, но она выглядела древней, и главное — была совершенно пустой. В ней не было ни стражи, ни наблюдателей, не было даже близкого жилья. Она просто стояла в паре километров от реки и старела себе понемногу.


Ростик даже решил, что этот знак больше нужен тем самым кваликам в караване кораблей, но не местным жителям, обитающим на берегу.


Чтобы перед ними, если у него все-таки случится такая встреча, не выглядеть совсем уж дикарем, он сделал себе из травы длинную, до колен, юбку и сплел простенький, в виде косицы ремень, который удерживал ее на бедрах, а потом, от неспособности придумать ничего лучше, сплел еще один, на который привесил прямо через плечо свой нож. Таким образом Ростика было и видно сразу, что выдавало в нем представителя все-таки разумной расы, и он легко контролировался любым представителем Широв, потому что висел на виду... Если бы эти самые Ширы хоть где-нибудь ему встретились.


На третий день, осмелев от полной безнадеги своего пребывания на этом берегу, Ростик двинулся вглубь, хотя и очень не хотел этого делать. Все-таки быть поближе к воде, к реке, к Левиафану и Михайлову во втором гиганте, представлялось со всех сторон безопасней. Он прошагал уже километров десять по довольно сложным дугам, иногда возвращаясь к воде, иногда уходя от нее, когда вышел на нормальную тропу. И, в отличие от тех дорог, которые подходили к пристани, она выглядела часто используемой. Ростик даже порадовался ей немного. Ровно до того момента, пока не набрел на высокий каменный столб, на верхушке которого разместился чей-то чудовищный рогатый череп.


Вот тогда-то Рост задумался не на шутку — а стоило ли бродить тут? Существа, изобретающие такие вот дорожные указатели, явно не относились к мирному, как казалось Ростику ранее, племени Шир Гошодов, более того, они намекали на свою жестокость и опасность для такого беззащитного путешественника, каким Ростик сейчас являлся. Но вот что его заинтересовало более всего — стоя рядом с этим столбом, или стелой, Рост определенно чувствовал, что на него каким-то образом падает, словно свет несильной лампы, чье-то внимание. Тогда он решился.


Усевшись поудобнее, он принялся медитировать — сильно, без ограничений, как бывало с ним, когда он пробовал о чем-либо договориться с Фопом. Он сидел подле этой стелы и вызывал к себе ко


{ пропущен текст }


с полдня, с трудом освободившись потом от слишком глубокого погружения в этот мир, так в нем ничего и не разобрав, словно он пробовал разгадать головоломку, детали которой были разбросаны на десятки окрестных километров, он поднялся, размял ноги и... вернулся к реке. Решение он принял простое — если до утра следующего дня никто в этих краях не появится, он просто отсюда уйдет и попробует найти других обитателей Гвинеи. А под утро к нему пришли. Он понял это сразу и тогда, еще в темноте, чтобы не волновать посетителей, разжег костер. Это был знак — если ты друг, тогда обозначишь себя, а если нет... Тогда приходилось думать о том, чтобы побыстрее удрать в воду, к Левиафану и под защиту Михайлова. Тот, кто прочитал Ростика в его медитации, это неплохо понимал и, пожалуй, немного напряженно ждал.


Далее незнакомцы повели себя вежливо, неожиданно они тоже запалили костер, довольно большой, настолько, что его свет отлично пробивался сквозь листву. А Ростик, еще раз внутренне порадовавшись, что он взял именно этот нож, в навершье рукояти которого было встроено кресало, и пожалев, что в Лео нельзя было взять такую необходимую штуку, как плащ, решил, что уж эту ночь он выдержит, благо, скорее всего, она должна была оказаться последней.


Поутру, когда и солнышко уже пригрело, хотя Росту это тепло после ледяной ночи показалось не самым пылким, к его бивуаку вышли сразу пятеро... Он внутренне дрогнул и даже приготовился бежать к реке. Как он удержался, он и сам объяснить потом не мог. Наверное, все-таки решил, раз они не напали ночью, значит, днем это будет не самым разумным...


К нему вышли пятеро вас-смеров. Они были не просто лоснящиеся, как всегда, тошнотворно-студенистые, они были еще и с какими-то заранее растопыренными пальцами, словно приготовились стрелять в любой момент, пускать свои смертельные, сводящие дикой болью с ума лучи. А Рост, что он мог?


Он стиснул зубы, подумал, что вполне может так оказаться, что совершает последние шаги по земле, и двинулся вперед. Разумеется, выставив руки, хотя что у него было кроме ножа? Зато он еще издали произнес слово мира.


— Л-ру, — звучало оно как-то не слишком обнадеживающе, тем более следовало продолжать. — Л-ру, ребята. Мне нужно поговорить...


— Ш-то теб н'жно... люд.


— Ого, так вы знаете, какие бывают люди? Уже неплохо.


Первый из вас-смеров, а это в их иерархии много значило, повернулся назад и издал такой высокий свист, что Рост краем глаза заметил, как в воде за ним задергались обе касатки разом.


И тогда он понял, что он бродил по берегу этой реки не просто так, никем не замеченный, а его изучали. И справлялись, где-то вызнавали про него сведения. Хотя это все равно выглядело не слишком дружелюбно.


Вот тогда-то из кустов, в окружении уже привычных, почти родных Широв, вышел Докай. Он был хмурым, не очень гладким, какими Ростик привык видеть представителей этой расы, и очень сосредоточенным. Причина его сосредоточенности стала ясна сразу, как он заговорил:


— Ты д'вно тут, зачем?


Говорил на едином он еще хуже, чем Винторук, например, стал за последние годы говорить по-русски. Это был какой-то не такой Докай, к какому можно было быстро привыкнуть. Это был... да, это был какой-то деревенский шаман, но никак не служитель высокого культа, с отточенным сознанием и колоссальными ментальными возможностями. От этой неудачи, давшейся такой дорогой ценой, как поход на Гвинею, со всеми попутными рисками, впору было завыть.


— Мне хотелось бы рассказать вам, что...


А вот дальше он продолжить не сумел. Этот деревенский без малейшего уважения или простой вежливости перед представителем неизвестной, в общем-то, тут расы, вломился в его сознание и принялся шуровать там, как голодная мышь в амбаре. Рост согнулся пополам, потом понял, что его сейчас вырвет, такого острого приступа боли, смешанной с отвращением, он не испытывал уже давно, даже чегетазуры, кажется, действовали осторожнее, чтобы не сломать его сознание... К тому же больше, чем даже от физической боли, он мучился от забытого ощущения собственного бессилия, от неспособности оказать достойное сопротивление давлению со стороны этого... Это был враг, может быть, куда хуже, чем просто враг. Это был Докай, который творил невозможную вещь — он вызнавал все, даже то, чего Ростик не хотел бы ему ни при каких условиях показать, перемалывая его волю, вызывая реакцию, ответом на которую могла быть только пальба из любого оружия... Если бы у Ростика, разумеется, было хоть какое-то подходящее оружие.


Он и не знал, что такое может быть у этих самых Докай, он и не подозревал, что существует у этой интеллигентной и достаточно продвинутой в морали расы такое презрение ко всем, кто... не укладывается в их представление о... да, о господстве. Это было действие рабовладельца, который не относится к другому существу, которое было слабее его, иначе, чем к рабу.


Рост выпрямился, по его лицу текла кровь пополам с потом, он удивился этой крови и тогда понял, что он прикусил язык, пробуя бороться с этим... людоедом. Он смотрел теперь на Докай с ненавистью, с ужасом и с пониманием, что как бы ни были сильны его человеческие возможности, если этот тип захочет, Рост быстро и безоговорочно умрет. Или с ним сделают тут что-то, что еще хуже смерти. Он смотрел на этого Докай, а тот и не пытался проявить никакого внимания к чувствам и настроениям человека.


Какими-то боковыми уже, не главными своими мыслями он пытался обдумать то, что выкачал из сознания человека, и это его немного удивляло. Он спросил:


— Разве представитель господствующей расы может прибыть к нам в таком виде?


Речь его показалась почти чистой, и тогда Рост понял, что, внедрившись к нему в мысли, этот Докай гонит образы, как у Роста иногда получалось под воздействием Нуаколы. Или в разговорах с кесен-анд'фами. Он потряс головой, он был взбешен. И он знал, что главное — это уйти.


Он повернулся к реке, чтобы уйти, он был оскорблен, хотя понял это не сразу, а сделав несколько шагов. Он проделал этот путь не для того, чтобы какой-то деревенский Докай демонстрировал свое превосходство над ним. И хотя это был по всем статьям провал, он решил уйти и никогда больше не иметь с ними дела.


Он шел, отлично понимая, что вот-вот может раздаться шипенье выстрела вас-смера, и тогда он умрет. Может быть, умрет даже раньше, чем упадет на землю. Но на это ему было как раз наплевать. Он шел и на постэффекте от ментальной агрессии Докай видел только свои искусанные пиявками, исцарапанные, голые ноги. Кстати, довольно некрасивые, к тому же еще и слабые. Вся его человеческая слабость вот сейчас предстала перед ним в виде этих самых чертовых ног...


Он плюхнулся в воду, быстро выплыл на середину. Тут уже были обе касатки. Его Лео кружил на месте, словно у него вдруг разболелись зубы и он не мог иначе унять эту боль, кроме как бессмысленным кружением в воде, поднимая столбы брызг. Тогда Рост понял, что гигант, как это ни покажется кому-то странным, следил за тем, что Ростик делал на берегу, и удар Докай, его нападение пришлись в значительной мере и на касатку. Вот Лео немного и помешался.


Это заставило Роста, прежде чем взбираться в его полог, протискиваться между двумя гостеприимно распахнутыми кожаными створками, привести себя в чувство. Потому что, если касатка увидит, что с ним произошло, если он заберется в нее в таком виде... Возможно, Лео больше никогда не станет ему подчиняться. Это было вполне возможно. И что же тогда он будет за наездник?


И все-таки, поплавав, он понял, что, если не заберется в гиганта, возможно, станет еще хуже. Пришлось забиться в Лео, разделить с ним боль от унижения и бессилия, которые по-прежнему переполняли его.


Правда, касатка приняла это лучше, чем он ожидал. Ее не оскорбили слишком человеческие реакции, зато... Да, Лео приготовился драться, приготовился умереть, если потребуется. Хотя, к счастью, все опасности уже миновали. И чертов Докай, и его вас-смеры куда-то испарились.


Вот и хорошо, подумал Ростик, направляя огромное тело касатки по течению и постепенно приучая себя правильно ощущать его движения, его мысли, его неторопливое восприятие мира в целом. Вот и хорошо, решил Рост, иначе, если бы была его воля и у него имелись возможности, скорее всего, он бы натворил тут такого, что... возможность сотрудничества с Докай была бы раз и навсегда перечеркнута. Но главное, не исключено, что после этого ответного удара, который мог быть нанесен при нынешнем состоянии Роста, всей мощью оружия, которое только имелось в распоряжении людей, ему вряд ли стало бы легче. Может быть, стало бы только хуже.


Зато он знал твердо, больше никогда, ни за какие коврижки, ни под каким приказом он не будет переговорщиком. Он просто не позволит никому еще раз сделать что-то подобное с собой. И он знал это почти так же твердо, как то, что почему-то не выбросил нож. Просто забыл о нем, а теперь было, в общем-то, поздно об этом вспоминать. Он был не в состоянии выбираться из Лео и выбрасывать его. Ему нужно было элементарно прийти в себя. Хотя сейчас он и думал, что никогда уже по-настоящему по-дружески настроиться к Докай не сумеет. Эту страницу полагалось перевернуть и по возможности забыть ее. Другого пути у него не осталось.


Назад плыть было приятно, Ростик откровенно радовался этой вновь обретенной свободе, тем более что у него после атаки, которую провел Докай, почему-то очень заметно очистилось сознание, и куда больше, чем обычно бывает, когда оказываешься в гиганте, и он отлично ощущал, как радуется, ко всему прочему, еще и Михайлов. Тот попросту плескался, хотя в этой мелководной речке, в этих берегах и над камнями, которые грозили тяжелыми ранами, плескаться, конечно, было не слишком заманчиво.


Поглядывая в небо, переворачиваясь то на бок, то на спину, Рост плыл, и ему приходили в голову странные мысли. Почему-то настойчивей всего он вспоминал Антона, как того низвел почти до состояния бессловесного ребенка Фоп-фалла, тогда еще незнакомый и ужасно мощный в ментальном плане зверь, оказавшийся со временем мирным соглядатаем и едва ли не ручным одомашненным питомцем. Теперь-то Фоп не вызывал злости за тогдашнюю свою, как казалось, жестокость, и в этом было что-то важное. Вот только что именно, Рост никак не мог уразуметь. Он даже попробовал было вспомнить, как все было, но мысли, исходящие от человека, мешали Левиафану, и пришлось не думать.


Но как это частенько с ним в последнее время случалось, только Рост приводил себя в относительную ментальную пустоту, возникали совсем уж странные представления, и тогда он решил, что и это обдумывать не будет, по крайней мере сейчас, потому что поневоле сворачивал к мысли о цели, которую должен был преследовать Докай, устроив ему это... испытание?


Что, если это была просто проверка, а браться ли им, Докай, вообще за обучение людей тому, что они хотели от них получить? И выходило, что на это здорово смахивало, что Рост, чего уж греха таить, не слишком понравился «шаману», а значит, люди Докай не показались. И следовательно, Росту просто дали понять, что отказываются иметь с человечеством дело. Даже такое, в общем-то, ни к чему их не обязывающее, как подкачка людей, подгонка их возможностей к гигантам, которых по человеческому же шаблону вздумал готовить Зевс.


Еще раз решил Ростик проверить свои логические построения, пробуя не отставать от Михайлова. Он был в Нуаколе. Там для возни с ним, человеком, которого Нуакола вздумал использовать, предварительно обучив кое-чему, хотя и не совсем понятно до сих пор, чему же именно, он выделил друга — Докай. И тот отлично справился с заданием, он не только привел Ростика в чувство полного владения мышлением, что было после плена у пурпурных и всего, что с ним произошло, совсем не так просто, как могло показаться, но и вернул ему недостающую полноту жизни, а главное — подготовил каким-то таинственным образом к появлению гигантов, научил его действовать в этой ситуации, пользоваться гигантами, когда они появились.


Значит, думал Ростик, можно было бы предположить, что нормальному, цивилизованному и дружественному к людям Докай это снова не будет стоить особого труда. Просто в силу их природных особенностей, так Рост и думал, когда предлагал этот поход...


Он ошибся лишь в том, что полагал, что все Докай — дружественны, что они автоматически по каким-то им одним ведомым причинам принимают людей за существа, которым можно оказывать помощь. Тем более что первый поход на Новую Гвинею также окончился удачей, луковицы травки ихны им выделили и цену за это заломили не чрезмерную. Всего-то и взяли, что книгу Ростика о его плене на русском, кстати, языке, да попросили, если Фоп будет согласен, пригнать им кусочек, чтобы вырастить из этого кусочка полноценную особь «думающего мускула»... Или тут было что-то еще?


Ведь возможно, что Ростик что-то просмотрел, пропустил в своих оценках, чего-то не только недоучел, но даже не понял, что заблудился и его предположения неверны? Вот только такой оборот дела существенно не стыковался с тем простым фактом, что прежде Ростик ни разу не ошибался по-крупному. По мелочам — да, случалось, но в важных вещах... Неужели это с ним случилось, как и многое другое должно случаться с каждым — впервые?


Они прошли какую-то груду камней, которые Ростик не очень-то и помнил, расцарапались, зато здорово поохотились на рыбную мелочь в тишайшей заводи, правда Михайлов, сколько ни нырял, больше сомов не отыскал. Или те научились каким-то образом прятаться. Но вполне возможно, что Михайлов сам не слишком стремился быть удачливым охотником, все-таки домой направлялись, не вверх по течению шли в неизведанной реке.


На следующий день, немного подлечившись, как лечатся все гиганты, относительным спокойствием и раздумьями, тронулись дальше. Рост почему-то во время этого нежданного привала решил, что остановку эту Артем устроил для него, а не для того, чтобы привести в порядок касаток. Скверное состояние и гложущие мысли Ростика передавались и ему, в том состоянии включенности в сознание касаток это невозможно было скрыть, вот напарник и решил... По-своему, не слишком даже тактично, зато, как выяснилось, вполне добившись своих тайных целей. А они были таковы, что в слишком уж напряженном состоянии Ростик, по его мнению, мог наделать ошибок, и тогда берега родного залива они вряд ли когда-нибудь увидят. В общем, Михайлов готовился к переходу мимо опасных, уже вполне цивилизованных берегов, мимо городов, мимо возможных новых караванов, которые непременно бы их атаковали.


И разумеется, по трудному, уже вполне ноябрьскому, едва ли не более опасному, чем река, морю. Он готовился, собирался, как всякий солдат, который знает, что впереди его ждут испытания, в которых он предпочел бы иметь подготовленного, а не оскорбленного и чрезмерно эмоционального командира


Рост немного подумал о нем. И сам себе удивился, зачем же он вообще взял с собой Михайлова. Пока так все получалось, что он мог бы проделать этот поход и самостоятельно, в одиночку, без поддержки второй касатки. Вот только с викрамами, конечно, труднее было бы справляться, и сбивать их с тела, вцепившихся своими неимоверно сильными руками, а так... Вот тогда Ростик и решил, что может и тут ошибаться. Такая уж у него возникла болезнь — он начал этого опасаться. А раз так, тогда...


Тогда следовало вот какое соображение. Если все-таки допустить, что Докай сделал все исключительно по-дружески, даже напал на Роста именно как друг... Все-таки не попытавшись его закабалить, обратить в немыслящего раба, не выжигая ему сознание, как когда-то попытались сделать пурпурные, тогда... Из этого могло следовать много разного.


Например, он действительно пробовал помешать людям слишком уж активно пользоваться гигантами. Возможно, что симбиотические контакты с ними грозили обернуться чем-то гораздо более скверным, чем войны за территории или даже за исполнение взятых обещаний, например, по поводу завоевания юго-восточных шхер для заливных викрамов. Или опять же война для доставки сюда, на Гвинею, спор или икринок Фопа...


Нет, так можно было додуматься до такого, что оставалось бы только сидеть в Боловске, как когда-то решил сидеть первосекретарь Борщагов, и не высовывать за некий очерченный уже, сложившийся периметр носа. Даже разведки производить лишь для того, чтобы убедиться, что маток насекомых, например, не стало слишком много и новая война с насекомыми им не грозит.


Вот тогда Рост понял, что он незаметно для себя подводит какие-то итоги своей службы, производит реестрацию достижений человечества и в целом готовится к чему-то, что могло оказаться хуже всего, хотя что это могло быть, при всем своем воображении он придумать не сумел.


И вдруг все изменилось. Разом, неожиданно и очень сильно.


Просто Ростик почувствовал, как его хвост, вернее, конечно, хвост его Левиафана бьется об камни. Но... И это было самое чудовищное, он не проталкивал его вперед. Левиафан просто потерял равновесие, все многотонное тело касатки билось, потому что его как-то мгновенно связали, да так, что невозможно было вырваться.


Он завис примерно в трех метрах под водой, не в силах вырваться, и от этих ударов и скачков тела еще больше запутывался... в сети! Рост приказал Лео застыть, это было трудно. Такая мощная и совершенная машина мускулов, костей, чувств и превосходного сознания не желала мириться с потерей свободы действия, движения и могущества. И жизни. Это было бы почти страшно, если бы у Роста с его гигантом оставалось хоть немного времени на то, чтобы бояться.


— Артем, назад, помогай по обстановке, но сейчас... Осмотрись!


Он не понял, что кричит, может быть, больно вгрызаясь в дыхательно-питательный сосок, который накладывал на его лицо Лео. Но главного он достиг, Михайлов откатился назад, правда не понимая еще ничего, не в силах даже оглядеться, чтобы помочь Росту понять, что же вокруг происходило.


Так, думал Ростик, мы не двигаемся, кислород на движение почти не тратим, у нас есть минуты три, может быть, пять. За это время...


И тогда понял, что такого времени ему никто не даст. Потому что краем сознания, именно мышлением, а не глазами, он увидел, как с обоих берегов речки из кустов, из зарослей похожей на камыш травы выходят сразу несколько лодок. И на носу каждой стояло по два-три квалика, те же, что составляли команды кораблей недружелюбного каравана, который касатки встретили, поднимаясь по реке.


Да, у Ростика имелось гораздо меньше пресловутых трех минут, на которые он рассчитывал. Вот тогда, уже срывая с себя маску, выдергивая руки, ноги и все тело из чересчур плотной, зажавшей его в спазмическом усилии мантии, он прокричал Михайлову:


— Не подпускай ко мне лодки... Делай что хочешь!


Он вырывался из полога с такой силой, что даже пузырьки воздуха вокруг пошли. Но его касатка, его Лео-друг вдруг снова запаниковал и стал биться, нимало не подумав о том, что теперь своими рывками не просто тормозит Ростика, а может запросто раздавить его, сломать кости, выбить суставы.


К тому же он опять тратил на эти рывки кислород, а от поверхности, где можно было сделать вдох, его отделяли три метра воды... Рост оттолкнулся от тела касатки, ощущая, что правая его нога не действует. Она была или сломана, или вывихнута в колене, но одной ногой он все-таки оттолкнулся, удивляясь про себя, отчего вокруг установилась такая темень.


И лишь вынырнув, набрав воздуха в кипящую от боли грудь, понял, что это была не темень, просто его человеческие глаза не были способны видеть в воде.


Он попробовал отдышаться и оглядеться.


С правого берега к ним спешили три лодки, лишь далеко за ними виднелось еще две, но они почему-то не стремились оказаться ближе. И тогда Ростик увидел, как гигантский хвост касатки Михайлова взвился в воздух и накрыл одну из этих лодок. Удар по посудине для этого хвоста, наверное, был не менее болезненным, чем удар о камни, но Михайлов вполне разумно использовал этот рывок и, очевидно, помогая себе крыльями-плавниками вдоль тела, носом опрокинул вторую лодку. С третьей в него полетели гарпуны, на этот раз, как отметил Ростик, не речные, широкие, рассчитанные на небольшую рыбу, а вполне викрамские, узкие, отточенные подобно стилетам. И кидали их руки, которые, казалось, принадлежали не кваликам чуть больше метра ростом, а словно бы силачам-п'токам.


Рост повернулся к левому берегу. Тот был чуть дальше, так ему раньше казалось, когда он плыл еще в касатке. Теперь же... С этого берега на него накатывало не менее семи лодок разом. Квалики в них орали что-то, потрясая оружием в воздухе, а самые решительные уже прикидывали, как можно бросить гарпуны в него, в Роста, и в показывающийся из воды хвост его Лео. Кстати, от этого хвоста тоже приходилось уворачиваться, но на это Рост уже не обратил внимания. Видимо, связь с касаткой у него еще кое-какая осталась, так бывало и с другими гигантами, но длилась она недолго, могла прерваться в любое мгновение...


Он в пару рывков добрался до головы своей касатки и нырнул. В его руке уже тускло светился нож. Тот самый, который доставлял ему и его Лео столько мук, пока они добирались до Гвинеи. И который теперь был единственной их надеждой.


Рост оказался перед мордой касатки, мельком удивляясь, почему та терпит, что этот нож оказался так близко, но Лео вдруг успокоился, даже чуть развернул морду, чтобы нож не задевал его более нежную кожу на подбородке... Вернее, там, где нижнюю челюсть можно было бы назвать подбородком, если бы речь шла о человеке.


Сеть оставалась почти невидимой под водой.


К тому же она была чрезвычайно плотной. Ростик почти услышал, как ее струны скрипят под лезвием, когда он рассекает их. То есть он попробовал их рассекать, а на самом деле приходилось их перепиливать, острота ножа оставляла желать лучшего, потому что клинок слишком долго без ухода провисел на его ноге, залитый, по сути, водой и ржавея от того кислорода, который сочился из Ростикова тела на глубине.


Он вдруг понял, что перестал видеть окончательно. И тут же снова почти угадал, как и раньше, что в паре сантиметров от его плеча воду прорезало острие, набитое на древко. Это был гарпун кваликов, которые, как оказалось, уже подобрались к ним... К тому же вода стала душной, тяжелой и маслянистой одновременно. Рост чуть отвел голову от сетки, пробуя понять, как не запутаться в ней самому.


Лео умирал, ему определенно не хватало воздуха, к тому же его в спину поразили несколько гарпунов. Боль от их глубоких, проникающих ударов должна была возникать адская, и все-таки Лео пробовал не двигаться, выигрывая какие-то секунды до того момента, когда человек освободит его от сети, вернет ему опору в воде и он сможет подняться, чтобы вдохнуть сладкий, живительный воздух...


Рост и сам понял, что задыхается. Делать нечего, он рванулся наверх, чтобы продышать, как все пловцы, легкие. В него тут же воткнулось что-то горячее, глубоко ушедшее в нижнюю часть торса, немного сбоку, к ноге. Он перевернулся, выдернул гарпун, который сверху никто почему-то не удерживал, и снова нырнул. Он и не заметил, что освобождался от гарпуна, одновременно глотая воздух.


Теперь у него нога была парализована в двух местах, но это было даже неплохо, если бы удар попал во вторую ногу, которая была ему необходима, чтобы маневрировать в воде не только руками, дело выглядело бы еще хуже.


Он снова оказался перед мордой Лео и принялся освобождать его, только теперь сеть почему-то собралась в какие-то пучки, и разрезать их было гораздо труднее. И еще он замечал, что над ним происходит какая-то драка, может быть, Михайлова с теми семью лодками, которые подошли с левого берега.


Вот только атаковать их в полную силу он не мог, малоподвижное, тонущее тело Лео не давало ему достаточно пространства для ударов, поэтому он больше тыкался, не в силах перевернуть ни одну из лодок, и получая удары гарпунами, которых оказалось чрезмерно много... Ростик подумал, значит, скорее всего, теперь не всплыть. Еще разок сделать вдох не получится, и он решил, что будет пилить до конца. пока сам не утонет. Разумеется, это должно было произойти даже раньше, чем захлебываться станет его Левиафан...


Он не выдержал. Каким-то странным движением, прикрывая свою целую ногу той стороной тела, из которой в воду вздымалась струя мутной крови, чтобы не получить еще одну рану, Рост поднялся. Теперь на его руке болталось столько разрезанных нитей от сети, что хватило бы на якорный канат, и не исключено, он удержал бы океанское судно, а не только слабеющего с каждым мгновением Левиафана...


Рост снова вдохнул, вполне расчетливо сделав выдох, еще в воде, всплывая, сэкономив этим пару мгновений, снова нырнул и опять принялся пилить. Удары гарпунами почему-то стали менее сильными, и хотя он ощутил пару из них, но не обратил на них внимание... Заметил другое — тень Михайлова куда-то подевалась, вероятно, касатка Артема, не выдержав массированной атаки острых игл, все-таки отступила.


Он пилил и понимал, что вот сейчас откажет зрение, потом он перестанет слышать тот гул, который стоял в воде от криков касаток, потом его движения сами собой остановятся... Но пока он пилил, понимая, что сумел лишь немного освободить Лео от сети сверху, а нужно было сделать больше, чтобы гигант мог подняться.


И вдруг Ростик ощутил, что летит по воздуху. Оказывается, Лео, дружище, сумел вырваться сам. Он дождался, каким-то образом ощутил прореху, прорезанную Ростиком, поднапрягся и рванул!..


Мигом вынеся свою голову на поверхность. То, что он при этом отшвырнул Ростика, как котенка, метров на пять в сторону, к делу, конечно, не относилось. Хотя Рост, уже ослабев от боли и потери крови, как-то крайне неловко плюхнулся об воду животом, не сумев развернуться в воздухе, пока летел, что окончательно отшибло у него способность двигаться...


А потом, когда Рост все-таки пришел в себя и сумел, плавая, как колода, поднять голову, стало ясно, что они победили. Теперь от сети, видимо, осталось одно воспоминание, о, она уже не представляла угрозы. Зато Левиафан... О, он мстил! И даже не просил помощи у касатки Михайлова. Вернее, не исключено, что он просил напарника не вмешиваться, чтобы порезвиться всласть.


Он разбивал лодки, словно они были сделаны из картона, а не из крепчайшей кованой древесины. Он добивал кваликов, спасающихся вплавь, ударами хвоста, он топил их изумительно точными ударами морды, от которых не могли защититься даже океанские акулы, а при случае попросту перекусывал им руки-ноги и, как разок Ростику показалось, даже голову... Это было что-то невообразимое.


Рост снова лег на воду, пробуя ощупать себя, чтобы понять, насколько серьезно он ранен, ведь не исключено, что гарпун этих ребят из засады пробил ему, например, печень, и это значило, что жить ему осталось не дольше пяти-десяти минут. Он оставался спокойным и разбирался в своих ранах вполне осмысленно, чтобы не напортачить, чтобы увидеть эту смерть, на случай, если он все-таки умирал.


Да, почему-то самым важным теперь для него стало вот это — встретить смерть, если она его все-таки подстерегла. Хотя, следовало признаться, умирать не хотелось. Что Рост поставил себе в заслугу больше, чем хладнокровие и эту, в общем-то, мелкую, нежданную и немного нелепую победу.


Его раны, полученные в драке с кваликами, оказались куда серьезнее, глубже и опаснее, чем хотелось бы. Рост так вообще, лежа в пологе своего Левиафана, подумывал, что если бы не звериное здоровье его касатки, он бы вполне мог и душу отдать. Но вот, уже который раз за все время его пребывания в Полдневье все-таки, кажется, не отдавал ее, а приберег для себя.


Раны Левиафана тоже были глубокими. Даже казалось удивительным, что эти вот коротышки, за которыми силу и какую-либо эффективность признавать было странно, почти голыми руками, по сути, холодным оружием сумели такому монстру, как Ростиков Лео, нанести такой ущерб. У касатки была избита морда, причем один глаз, кажется, стал хуже видеть, у него были исколоты нервные центры вокруг дыхательного отверстия, и у него были изодраны плавники, вероятно, когда Лео пытался вырваться из сети и молотился об камни речного дна. В общем, касатке тоже необходимо было дать время на поправку, и, как иногда казалось Ростику, возможно, более, чем человеку. Потому что переход через море в залив должен был потребовать куда больше сил, чем у Лео теперь имелось. Впрочем, Левиафан не унывал, пребывая в полной уверенности, что назад они непременно доберутся. Он даже немного развеселился, по сравнению с той меланхолией, которой Рост заразил его после встречи с негостеприимным Докай.


Раны, полученные Михайловым и его зверем, не шли ни в какое сравнение с ранами Роста и Лео. Они даже не заросли, а просто затянулись, как бывает только под воздействием какого-то колдовства, и уже через два дня о самых глубоких ударах гарпунов кваликов ни Михайлов, ни его касатка не вспоминали.


Это позволило Росту и Лео довольно уютно устроиться в глубокой и свежей заводи, в то время как Михайлов охотился и приносил им добычу. Зверь Михайлова иногда, конечно, возражал, когда приходилось относить напарнику самые лакомые куски, но не слишком. Прежде всего потому, что было ясно — если бы им не так повезло, если бы в сеть попал не Рост, а тот же Михайлов со своей касаткой, то эти двое, несомненно, выбраться бы из ловушки не сумели. Даже если бы Рост покинул своего Лео и попробовал освободить их, вырезать сеть, чтобы они не захлебнулись. Они бы погибли просто потому, что некому было бы прикрывать их, один Левиафан вряд ли сумел бы так толково нападать, когда квалики атаковали с берега.


А впрочем, не факт, как говорила мама, ведь даже в одиночку рассвирепевший Лео действовал вполне разумно и умело... Хотя, конечно, драться с нападающим и неплохо подготовленным противником и просто преследовать дурачков, которые уже ни о чем не думают, кроме как о бегстве, — большая разница.


Так что по-настоящему на судьбу жаловаться не следовало, все вышло удачно... Правда, было бы неплохо, если бы такую ловушку вообще никто не расставлял, и драться не пришлось бы, да еще в таких невыгодных условиях, но тут уж, как говорится, если бы да кабы...


Вода стала еще холоднее. В той заводи, где обосновался Рост с Лео, у берега образовалась полоса ледяного припая, и потом она чуть не с каждым часом становилась все шире и основательнее. Сперва Лео, когда ему хотелось вдохнуть, пробивал ее рывком снизу, но уже к вечеру это стало невозможно, лед сделался прочным, как камень, и об него можно было пораниться не меньше, чем о камни на речных перекатах.


Поэтому они решили потихоньку двигать к океану. Причем, осознав, что этот привал завершен, Михайлов, от продолжающейся у него радости, что они направляются домой, разболтался. Он зачем-то рассказал, вернее, оттранслировал свои мысли по поводу драки с кваликами, по поводу относительно быстрого восстановления Роста с Левиафаном и даже, как показалось, высказался в том смысле, что плавать в виде такой вот зверюги не так уж скверно.


В тени этих его мыслей Рост почему-то отчетливо уловил едва ли не предложение, вертящееся на языке у Михайлова, что было бы неплохо, раз они такие здоровые и сильные, заглянуть не куда-нибудь, а на восточный край их континента, где находились шхеры — мечта и цель заливных викрамов. Рост, как ни был он плох, серьезно взвесил эту идею, и она ему, надо честно признать, почти понравилась. То есть несмотря на то что он едва мог двигать левой ногой, несмотря на то, что стоило им с Лео приударить на нормальной скорости за Михайловым, и у него через час, самое позднее, открывались раны, залепленные пологом его касатки, но он попробовал все-таки всерьез поразмыслить: а не сбегать ли туда?


Почему-то сейчас это казалось вполне исполнимым делом, тем более что вода стала холодной и в тех местах бушуют зимние шторма... Зимние холода обещали снизить активность викрамов, а следовательно, они не будут отходить от своих подводных городов в шхерах слишком уж далеко. А что касается штормов... Касатки ориентировались в самых бурных волнах с легкостью балерины, вздумавшей перейти знакомую сцену. Зато для викрамов этот постоянный гул и волнение моря, множество появляющихся во время ненастья течений снижали способность видеть, слышать и понимать, что вокруг происходило. Так что сейчас, если бы не раны Лео с Ростом, самое время смотаться на разведку.


И все-таки, когда они дошли до устья реки, стало ясно, что на такой подвиг Рост не способен. Причем именно Ростик, а не его Лео, его гигант, его касатка. Левиафан как раз вполне допускал такую пробежку. Крюк в пару-тройку тысяч километров, хотя, может быть, и побольше, не казался ему страшным... После похода вниз по реке Ростик понял — если довольно скоро ему не окажут грамотную медицинскую помощь, если его не отлечит мама, или Чертанов, или еще какой-нибудь человеческий эскулап, он на всю жизнь не просто охромеет, но, пожалуй, даже существенно потеряет подвижность. Потому что у него временами дико болел позвоночник, а это могло означать много разного, но все с очень скверными последствиями. Рост с грустью вспомнил Евиного летуна. Его способность лечить наездника во много раз превосходила аналогичную у Левиафана. Видимо, лабиринт, наделяя вновь рождающихся гигантов неким набором способностей, все-таки вносит некие изменения в предыдущую программу. Может быть, не совсем удачные с точки зрения человека.


Когда они вышли в море и в полной мере насладились его чистотой и соленой пряностью, когда наконец стряхнули с себя последние капли тяжелой, пресной и замутненной, излишне текучей и неверной речной воды, Рост сам попробовал поохотиться. Это было необходимо, чтобы понимать, в каком он состоянии, в какой мере может верить своему по-прежнему не приходящему в норму телу. И вынужден был признать, что в драки им лучше не вступать, хотя по скорости с викрамами и другими морскими чудищами они уже вполне могли соперничать.


И следовательно, к заливу следовало идти не в попутном течении, которое находилось в полутысяче километров восточнее, а через спокойную воду. Почти там же, где они шли на экраноплане, когда возвращались прошлой осенью с грузом луковиц ихны.


Конечно, это требовало чуть больше усилий, потому что вода тут была ровной и не несла касаток вперед, но это обещало меньше встреч с местными обитателями, да и косяки морских рыб, по вкусу которых обе касатки немного соскучились, здесь выглядели плотнее и больше.


В общем, они пошли по широкой дуге. Как оказалось, этот путь был наилучшим еще и потому, что восточнее их пути, примерно в том районе, где течение было бы для них наиболее благоприятным, уже через два дня перехода они обнаружили немалые стаи океанских викрамов. Те расположились странными пятнами, возникающими в сознании Роста, когда он пытался своими криками определить их расположение. Внешне они как бы просто плавали, но стоило сопоставить их маневры с расположениями рыбных косяков, как становилось понятно — они ждут именно касаток, которые прорвались к Гвинее. Потому что ничего общего с кормежкой, охотой или другим практическим значением эта расстановка не имела. Зато при желании они могли догонять Роста с Михайловым с легкостью, от которой иногда становилось неприятно, — так бывает неприятно от присутствия слишком умного врага, от которого можно ожидать необычных ходов, превосходящей тактики и чрезмерной целеустремленности.


В целом этот переход проходил гораздо спокойнее, чем их путешествие на Гвинею. То ли они научились избегать ненужных трудностей, то ли зима действительно была временем замирения океанских глубин, разумеется, относительного.


Волны иногда поднимались значительные, почти до метра, тогда Михайлов, не испытывающий никаких трудностей, кроме голода, начинал перепрыгивать через них, поднимая тучи брызг, и приглашал принять участие в веселье. Для Ростика это было трудновато, но он понимал напарника. Если бы он мог, тоже, пожалуй, попрыгал... Потому что это было здорово. Даже серое полдневное небо не наводило свою обычную тревогу, а солнышко так феерически здорово просвечивало воду, разрисованную пеной, что иногда хотелось запеть.


Ростик, как с ним иногда случалось, даже начинал думать, что это и есть настоящая жизнь — простор, чистота и свобода, о которой, наверное, могут догадываться только летчики в небе и моряки в океане. Как тут не попрыгать, тем более что любой возникающий после этих упражнений голод очень просто было утолить, добравшись до очередной компании кефали или даже заныривая вниз, чтобы схватить медлительных и тихих придонных рыб. В охоте на них главное было их обнаружить. Ну и еще, пожалуй, не стоило нарываться на очень похожих на текучих, мягких в повадках, но очень сильных тварей, здорово похожих на земных мурен. Вот эти были по-настоящему опасными, потому что они умели вцепляться в плавники, а загнутые внутрь зубы не позволяли так просто от них избавиться, приходилось позволять своему напарнику скусывать их, а потом еще иногда и раздирать на кусочки голову, уже лишенную тела.


— В общем, мы не слишком умелые наездники касаток, — вынужден был как-то признать Ростик, которому одна такая тварь чуть было не откусила кончик хвоста.


— Выросло бы потом, — отозвался Михайлов. Он вился где-то у дна, пробуя выследить акул, которые могли тут появиться, принюхавшись к крови, оставшейся после разгрызенной мурены.


Но Рост так не думал, ему казалось, что с восстановлением прежних форм у его Левиафана возникли бы сложности.


Однажды они напоролись на огромную стаю летающих китов, которые мягко плыли в верховом ветре на запад. Огромные, почти невидимые животные вдруг стали снижаться к плывущим касаткам. Некоторые из них даже сели на воду. Рост и раньше видел, что летающие черви такое умеют, но что они при этом способны еще и охотиться, не догадывался.


В общем, от них тоже пришлось спасаться, благо по своим скоростным качествам касатки могли дать им фору.


Когда они уже отчетливо ощущали приближение берега их Россы, наткнулись на широкую полосу каких-то плавучих водорослей, которые дрейфовали, выставив над своими очень красивыми тельцами подобие невысоких треугольных парусов. Они определенно были растительного происхождения, но имели в себе какую-то и животную составляющую, поэтому Михайлов решил их отведать, тем более что их клубни имели аппетитный вид. Но Рост окриком остановил его. Что-то в этой стае ему не понравилось, хотя сначала он и не мог объяснить, что же вызвало у него такую реакцию.


— Они похожи на борым, — наконец пояснил он.


И лишь высказав это мнение, обнаружил, хотя скорее догадался, чем по-настоящему увидел, что после этого плавучего скопления не остается почти ничего живого. За широкой, в десяток километров полосой, напоминающей зеленеющую траву, действительно не оставалось даже планктона. Даже придонные растения и прочие обитатели исчезли там, откуда эта... лужайка появилась.


Рост представил, как на Михайлова бросаются мириады этих самых плавунцов, как они парализуют его каким-нибудь ядом на тонких стрекалах, и тогда... В общем, он не знал, как ему следовало бы поступить самому. Спасать Михайлова было бы трудно, он вряд ли с этим справился бы, но и бросить его было трудно, потому что... Потому что он не бросал никого и никогда, если мог оказать помощь.


К счастью, его оттранслированная картинка на напарника подействовала, и они далеко обошли это непонятное скопление, избежав заодно и полосу показавшейся им мертвой воды, которая оставалась после него.


Лучше всего было, конечно, по ночам, когда они плыли, наслаждаясь необыкновенным спокойствием. Их умение ощущать мир по отраженному звуку голосов позволяло чувствовать себя уверенно. Зато при этом немного сдвигалось сознание, и их мозги переходили в какое-то иное, удивительно приятное состояние. Так бывает, если подыскивать человеческие аналогии, у мирного костра в лесу, в компании хороших знакомых. К тому же ночами почему-то становилось чуть теплее, или у них и это ощущение диктовалось измененным сознанием, этого Ростик так до конца и не понял.


А потом они, довольно неожиданно для себя, вышли к заливу. И почти сразу же обнаружили, что из него выходит мощная звуковая волна, словно где-то далеко, за сотни километров, молотили в большой колокол. Рост прислушивался к этому звуку, пока они искали проход среди прибитых волнами защитных водорослей заливных викрамов, да к нему и невозможно было не прислушаться.


И решил, что источник этого звука находится... в Одессе. Он даже немного испугался, вспомнив, что как-то они так же, на подходе к Боловску, наткнулись на сигнал общей тревоги. Но в этих звуках тревоги не слышалось, а было в них что-то похожее... на маячное определение правильного направления. Это был сигнал, может быть, предназначенный им. Но кто же догадался так ловко определить для них верный курс?


— Наверное, это делает та часть Зевса, которая породила для нас касаток, — решил высказаться Ростик, потому что ничего другого ему просто не пришло в голову.


— Далеко слишком, — отозвался Михайлов.


А Ростик вспомнил, что на Земле киты-нарвалы, кажется, умеют переговариваться своими сигналами чуть не через весь Атлантический океан. По крайней мере, некоторые ученые серьезно подтверждали это даже какими-то приборными записями. Нужно будет у Пестеля спросить, уже в который раз подумал он, сразу же осознав, что, как и прежде, скорее всего, забудет об этом, когда окажется в суматошном человеческом сообществе.


Местные акулы пропустили их на редкость мирно, или научились уважать их силу, или просто сказывалось сезонное охлаждение воды. Рост вспомнил, что для этих хищников и на Земле существовал какой-то температурный предел, за которым они обычно не нападали. Правда, что это был за предел, и действовал он только в отношении людей или в отношении крупных зверей вообще, он не помнил. Эту загадку он также не мог разрешить сам, как и многие другие. Пожалуй, даже слишком многие.


Через ограждение из водорослей они прошли с муками, но все-таки прошли. По ту сторону этого барьера, уже в водах залива, их встретило настоящее воинство викрамов... которые вдруг организовали что-то вроде почетного эскорта. Да, именно так. Иначе Ростик не придумал, как назвать эту почти бесконечную вереницу вооруженных, но на редкость смирных рыболюдей, которые даже делали что-то вроде приветственных жестов, когда они с Михайловым проходили мимо.


Артем занервничал, когда они столкнулись с этим явлением, ему все казалось, что вот сейчас, набравшись мужества, викрамы бросятся в атаку, и что тогда делать с этими ребятами, вооруженными ножами, копьями и защищенными даже подобием панцирей, было бы непонятно... Но никто их не атаковал, им только что-то пробовали сообщить резковатыми, иногда мешающими плыть в правильном направлении голосами.


Рост опять подумал было, что в Одессе что-то происходило, но потом успокоился. Викрамы не пробовали обязательно донести до них значимую информацию, они просто выражали какую-то неуловимую эмоцию, и ничего больше. Чтобы поддержать напарника и сделать ситуацию как бы необратимой, Ростик даже выговорил:


— Артем, оказывается, мы с тобой молодцы, ты догадываешься?


Михайлов подумал, а потом, к великому изумлению Роста, вдруг отчетливо, чуть не скандируя каждое слово, отозвался:


— И все равно, с тобой больше — никуда.


Рост посмеялся, но... вынужден был признать, для благодушного Михайлова в этих словах было даже слишком много смысла. Хотя и следовало, вероятно, ответить, мол, если будет нужно... Но сейчас, на подходе к Одессе, после трудного и опасного путешествия, Рост и сам сомневался, что в этом когда-нибудь возникнет необходимость. Что поделаешь, он тоже устал, даже не меньше Михайлова.


Ким старательно делал вид, что пробует честно мешать Ростику работать. Рост и сам помог бы другу, но отлично понимал, что у него выйдет фальшиво, потому что Ким, разумеется, ничуть не мешал, даже наоборот, поддерживал, ободрял, принимал участие, как это называется по-русски, хотя ни на каком другом языке, конечно, из тех, которые Ростик знал, эта фраза не имела смысла.


— Нет, ты скажи, — уронил Ким обычную свою присказку, — а как ты почувствовал, что на вас готовится засада?


— Никак, — отозвался Ростик. — Ее было не видно, не слышно, и то, сколько на обоих берегах оказалось лодок, выдает, что они отлично подготовились.


— Они вообще-то классные бойцы, эти квалики, верно?


— Не очень. Они хороши только для... для какой-то определенной среды, — Рост потер свою круглую голову, на которой после того, как он выбрался из Левиафана, волос было не больше, чем у свежебритого Котовского.


Он теперь с опаской гадал, как его, абсолютно безволосого, теперь примет Винрадка. Или Лада... Черт, в этом он окончательно запутался. Тем более что где-то тут, в Одессе, на горизонте еще маячила Василиса, которая тоже пару раз повела себя... скажем так, словно у нее на Роста имелись какие-то права.


— На Вагосе они живут в лесах, тут они — мореходы... Хорошо, выразимся осторожнее, речники.


— Что-то мне подсказывает, что и моряки тоже, — хмуро ответил Рост, потому что воспоминания о драке с кваликами были еще свежи.


— Тогда... — Ким подумал, — они — экстремалы?


— Что? — Рост не думал, что такое слово могло существовать.


— Это Рымолов придумал, у него же самая здоровая библиотека на английском, кажется... — Ким заметил, что Рост хмурится при упоминании этого человека. — Да не волнуйся ты так. Дондик всегда к нему питал слабость, вот и привлек. Он же умница, хотя и не выдержал испытания властью.


— Мне все равно, — попробовал слукавить Рост.


— Он сейчас русско-единый словарь составляет, группу студентов для этого набрал... Не все же тебе одному на едином болтать.


— А Василиса? А остальные?


— Практики, они и писать-то по-нашему не обучены. — Такая небрежность к другим расам была в Киме удивительна и необычна. — Кстати, Василиса тут и так загружена выше крыши, переводить ведь нужно правильно, и пурпурные ни с кем, кроме нее, работать не хотят. — Ким улыбнулся, глаза его стали щелочками. — Она и сама рада, что пришлась ко двору.


Ким уже рассказал, что на ближний к берегу из двух оставшихся целенькими трофейных кораблей, захваченных на Валламахиси, в последнее время свезли до трех десятков разных пурпурных, и они толково объясняли людям принципы мореходства и технического обслуживания разных машин. Казаринов пропадал там неделями, его интересовала, в первую очередь, технология получения черной пленки, вырабатывающей электричество, а во-вторых, кажется, раскрутка маховика в ночное время. Ему не давала покоя идея, что при таком способе электропитания можно будет задействовать станочный парк, вагоноремонтного завода в Боловске.


Рост посмотрел в окно своей кельи, которую ему отвели в главном здании Одессы. Он жил тут, когда еще и не было никаких других поселенцев в Одессе, давным-давно, словно в прошлой жизни. Море, как всегда, висело перед ним стеной, вот только его закрывали зимние туманы. Или еще осенние?


Где-то там, в этой серовато-жемчужной дали, Михайлов упражнялся с Гартунгом наездничать в касатках. Да, так случилось, что даже Лео предпочел Росту здоровенького и пышущего азартом Генку Гартунга. Этому бы стоило радоваться, но Рост почему-то грустил. Иногда ему приходило в голову, что если бы Гартунг не оказался таким способным к совмещению с Левиафаном, то Рост, после небольшого лечения, вполне мог бы отправиться на разведку с Михайловым к юго-восточным шхерам, даже с некоторой группой заливных викрамов, и это было бы делом куда более полезным и значимым, чем то, чем он занимался теперь.


А занимался он делом не слишком приятным, составлял отчет о походе в Новую Гвинею. Писать было тягостно и трудно, потому что занятие это слишком уж напоминало ему те годы, которые он провел в Храме, вернувшись из плена, когда «ваял» свою дурацкую книгу. Что-то в том его положении и общем состоянии было настолько сильным, что Ростик замечал его признаки и сейчас, а от них хотелось поскорее избавиться... Но он все равно старался, понимая, что любая мелочь может оказаться важной, и ни одной деталью их путешествия с Михайловым не следовало пренебрегать.


— Ким, я иногда скучаю по тем временам, когда мы были солдатами, нацеленными на простое действие, и обходились рядовыми докладами.


— Я и сам скучаю, — неожиданно серьезно ответил Ким. — Но думаю, дело в том, что мы были молоды. — Он снова хмыкнул. — Мы были красивы, здоровы, и у нас почти не возникало проблем... Если не считать того, что приходилось постоянно искать, чего бы сожрать.


Дверь раскрылась, в комнату, где Ростик сидел с Кимом, вошел Артем Сопелов, второй муж Любани и отец ее нынешних детей. Когда Рост вернулся в Одессу и пояснил, что сильно ранен, его тотчас определили в госпиталь к Сопелову, который оказался тут главным хирургом. Вот уж к нему в лапы Ростик ни за что не хотел бы попасть, но пришлось покориться. Тем более, что врачом этот... как бы соперник Роста оказался толковым, только раздобрел, стал шумно дышать и даже ходил с трудом, особенно по лестницам, при том, что сам Ростик остался худощавым и бегал как заведенный. Хотя до мускулистой стати Кима или, допустим, Лады ему было, разумеется, далеко. Но те на рычагах антигравов сидели, а это будет посерьезнее, чем в грузчики податься.


— Гринев, — устало выговорил Сопелов, — вы опять манкировали приемом лекарств. Почему я должен за вами бегать?


— Не должен, — буркнул Ростик.


— И тем не менее, когда сестра мне сказала, что вы опять отказались пить микстуры, мне пришлось бросить госпиталь и через полгорода тащиться, чтобы уговаривать вас, словно маленького ребенка.


— В госпиталь я все равно не пойду, — сказал Ростик убежденно. — У вас там нет рабочей обстановки и вообще — скучно.


Госпиталь в Одессе пустовал, народ тут подобрался все больше здоровый, крепкий, а уж хирургу и вовсе нечего было делать. Вот Сопелов и нацелился на Роста, как на сочное яблоко... Если бы тот позволил себе быть таким яблоком.


— А зря, это избавило бы меня от многих сложностей. — Сопелов, вздохнув, достал из кармана какую-то бутылочку, чистенькую ложку и принялся наливать в нее пахучую гадость, шевеля губами.


Считает капли, чертов костоправ, подумал Ростик. Если у него еще иногда и получалось отмахнуться от медсестры, которая приходила к нему из госпиталя, от главного тут врача отбиться было труднее.


— А ведь вы из хорошей медицинской семьи, — почему-то выговорил Сопелов, протягивая ложку. Его неприязнь выказывалась в том, что он не принес ничего, чтобы запить ту бурду, которой собирался потчевать Ростика.


— Давай, брат, лечись, — протянул и Ким, вытаскивая из внутреннего кармана своего бушлата небольшую флягу.


— Что это? — спросил Сопелов. — Учтите, Ким, ему спирт противопоказан.


— Это всего лишь настойка на калгане, — отозвался Ким и подмигнул Росту.


Ягоды калгана, кем-то занесенные с Земли, в Полдневье отлично прижились, и хотя настойка на них почему-то отдавала машинным маслом, тоником оказалась превосходным. Такие фляжки в последнее время, как заметил Ростик, вошли у пилотов в моду, они частенько прикладывались к ним, если выматывались больше обычного, да и после полетов пускали в ход.


— Знаю я вас, — буркнул Сопелов обиженно, — у вас такие настойки, что уж лучше бы водкой его поили. Еще раз говорю — противопоказано.


Дверь за плечами Сопелова едва заметно качнулась на петлях. Рост попробовал вскочить, но нога опять подвела, и быстро подняться не удалось. Но это и не потребовалось, потому что он уже понял — вошел кто-то из аглоров. Вместо вставания Ростик попытался его почувствовать, но и этого не успел. Следом за невидимкой в комнату ввалилась Лада. Она была в таком же бушлате, что и Ким, только чистеньком, зато лицо у нее покраснело с мороза.


— Вы тут сидите, черт побери, — заговорила она, стряхивая редкие снежинки с волос, забранных в конский хвостик, — а там Михайлов приплыл... Говорит, что в залив входит какой-то корабль.


— Что-о? — Ким забыл о фляге, он стал медленно и неуклонно подниматься, у него даже глаза потемнели.


— Они ночью наткнулись на корабль, который уже преодолел противоакульское заграждение из водорослей и идет полным ходом к нам, — зачастила Лада. — Нужно вылетать на разведку, вот что!


Ким оглянулся на Роста. Тот уже немного успокоился, потому что теперь все приходило в норму. Перед ними, возможно, вырисовалась новая, неизвестная пока опасность, и следовало принимать какие-то меры. Это был не Сопелов с очередной бессмысленной гадостью.


— Какой корабль? — Рост поднялся со второй попытки и принялся натягивать на себя свитер, бушлат и уже искал глазами, куда подевался его пистолет на офицерском ремне.


— А ты куда? — спросил Сопелов. — Вы же ранены, Гринев.


— Вот тут ты не прав, Артем, — веско провозгласил Ким. — Без него идти на разведку бессмысленно, он с ними договорится, а мы нет. Поэтому... — Он шагнул к Ладе, считая разговор с доктором оконченным. — Полетим на «мышке».


— Нет, — покачала головой Лада. — Лучше будет, если на нормальной бочке. Над морем видели прозрачных червей, без башенных пушек можем влипнуть.


Ким кивнул и повернулся к Росту, который из-за болей в ноге, в боку, в позвоночнике и вообще от неожиданности все еще копался с одеждой.


— Майор, ну сколько тебя ждать?


Рост повернулся к углу, в котором, скорее всего, стоял аглор, и спросил:


— С нами?


Бастен откинул капюшон.


— Я готов.


— Ага, — подытожила Лада, — еще и Бастен... Гружеными, однако, пойдем, — она помолчала, — что невесело.


— Ерунда, всего-то километров пятьсот, — сказал Ким. И вынужден был добавить: — В одну сторону.


Вылетели они на лодке, которая, как повелось в Одессе, на всякий случай была заправлена заранее и под завязку. Загребным на этот раз Ким взял совершенно невообразимых статей бакумура, которого в насмешку почему-то называл Никудышником.


Вот этот Никудышник так взялся за свою работу, что поднялись в воздух рывком, словно из катапульты стартовали. Ростик, обустраиваясь в башенке с пушками, за спинами пилотов, немного потренировался, чтобы руки его сами находили запасные обоймы, заправленные в кожаные карманы вокруг сиденья.


Взяли курс на север, при этом Ким немного подергал антиграв, чтобы и самому приспособиться к его ходу.


— Ты же на этой машине уже раз тысячу летал, — негодующе бросила Лада.


— Летал, — признал Ким, — но проверить никогда не мешает. Вода внизу больно холодная, купаться не хочется... Если что-то не в порядке.


— Я сама эту бочку проверяла вчера.


— То ты, а то... мастер моего пошиба, — отозвался Ким.


Ростик решил, что эту говорильню следует приостановить.


— Лада, Михайлов не объяснил, что за корабль они видели? А то, может, зря на таком вот драндулете летим? Может, гостям только в три-четыре крейсера имеет смысл показываться?


— Нет, крейсеров не нужно... Михайлов сказал, это обычный деревянный тихоход, идет под змеями. Еще он заметил, что вокруг него викрамов почти нет... В общем, как ты рассказывал, скорее всего это купцы какие-нибудь.


— Купцы? — удивился Ким. — Да, вспоминаю, бывают и такие мореходы. Только в Полдневье я с ними не сталкивался.


— Ох и худо Михайлову придется, если ошибается, — выдала Лада, — когда вернемся.


— Если вернемся, — ехидно уронил Ким. — Кто знает, какие у них там драндулеты водятся. Ведь корабельные змеи они поднимают, скорее всего, антигравами... Или летающих китов, например, отгонять приходится, или рыбу разведывать.


— Наслышаны, — согласилась Лада и принялась ускорять машину.


— Одна надежда и осталась, — продолжал Ким, — в крайнем случае, мы на них аглора сбросим, он нам этот корабль за десять минут захватит.


— Парашюта нет, — сдержанно пояснила Лада.


— А Бастену не нужно, мы над водой приспустимся, он и выпрыгнет, Ростик так делал уже. А потом мы его на палубе встретим. Вернее, он нас встретит.


— Все-таки, Ким, ты пират в душе, — с чувством выступил Ростик. — Если корабль, то сразу давай захватывать... А если это хорошие ребята?


— Вот пусть и докажут, желательно до встречи с Бастеном, — завершил дискуссию Ким. И Рост с ним внутренне согласился.


Три часа с хвостиком летели почти молча. Лишь иногда Ким выдавал какие-то приказы то Ладе, то Никудышнику, который взрыкивал сзади, словно Винторук в прежние времена. Все-таки Ким очень любил дисциплину на борту своего антиграва, особенно в исполнении бакумуров.


Разок сбились с курса, о чем Рост сразу же доложил Киму, и тот послушно компенсировал промах. Лада озадаченно поинтересовалась:


— Ты их уже чувствуешь?


— Не очень, — высказался Рост, хотя в этом была какая-то неправда.


Потому что он действительно уже ощущал, как им навстречу, словно в прежние времена с Валламахиси, протянулся тонкий, жестковатый, но вполне заметный луч внимания. Но на этот раз их не столько обнаруживали, сколько вели, может быть, даже приглашали. И это было странно. Если корабль вошел в залив с недружественными намерениями, неизвестные гости определенно должны были маскироваться, а не выдавать себя. Ведь не думали же они, что кто-нибудь просвещенный среди людей не поймает этот луч?


У человечества имелись и аймихо, очень эффективные в дальних, не слишком информативных связях, и гиганты... Может, тут и скрыта разгадка, подумал Ростик, они поняли, что мы их заметили с касаток, и решили, что прятаться бессмысленно. Но тогда... Да, тогда выходило, что они очень уверены в себе.


Ким протер стекло перед собой концом полетного шарфа, сокрушенно поцыкал:


— Не воздух, а молоко какое-то. Ни черта не видно, даже море определяю только по солнечному пятну.


Они действительно плыли в сплошном облаке. Лишь внизу слабо отсвечивало от воды солнце, все-таки пробиваясь через этот полог тумана, укутавший море.


— А как ты направление удерживаешь? — удивился Ростик. — Ведь компас?..


— Нам Казаринов недавно гирокомпасы поставил, какими пурпурные на кораблях пользуются, — пояснил Ким. — Они не очень врут, кое-что понятно, если заранее их выставить. — Он оглянулся на Роста. — Так что не журысь, хлопче, лучше думай о том, кого мы впереди встретим, и прозрачных летунов не проворонь.


Летели еще часа четыре, а потом Рост понял, что корабль находится где-то близко. Он попросил:


— Давай-ка по кругу походи.


Ким послушно попробовал заложить вираж влево, Лада, кажется, рычагами дернула машину в свою сторону, поглядывая в боковое окошко, между ними возникло мелкое соревнование. Пока Ким не сдался, скорее всего, из галантности:


— Хватит, а то штанги порвем, — пояснил он девушке, чтобы она не думала, что победила силой.


— Как дети, — высказался Ростик. И вдруг почувствовал: — Вниз, но не ниже метров пятидесяти... Если можете. Теперь прямо. — И прилип к стеклу, чтобы увидеть, что творится внизу.


Они выскочили из тумана мгновенно и на миг ослепли от солнца. А жаль, потому что тут посмотреть было на что.


В неожиданном разрыве тумана, прямо на краю солнечного пятна, играющего на волнах, поднимая небольшой бурун и оставляя заметный с высоты след, на веслах, торчащих из бортов, как ровные крылья, ползла ладья. Низкая, сплошь заправленная палубой, с какими-то фигурками на ней, которые занимались очень важным делом — складывали змея, спущенного из-за тумана или потому, что эти мореходы не знали здешней акватории, так что для них было — чем надежнее, тем лучше.


Высотный змей имел еще коробкообразную форму, и фигурки рядом с ним казались мелкими, словно муравьи вокруг громоздкой добычи... Но скоро он должен был превратиться в груду распорок и ткани, две такие уже лежали в корме корабля, и их, кажется, подготавливали к тому, чтобы снести в трюм.


Ким затормозил так резко, что Роста бросило вперед по ходу. Лада оказалась еще резче, она почти сразу попробовала опустить нос антиграва, чтобы ей стало виднее. Ким недовольно проворчал:


— Опять поперек батьки... Ты бы слушалась меня, девушка, а не то прикажу руки с рычагов снять.


Они повисели, наклонившись носом вниз, слегка дрейфуя по инерции, Ким наблюдал за кораблем долго, почти до новой стены тумана, в которой тот должен был раствориться, словно в мутном уксусе.


— Здорово, — проговорила Лада. — Кстати, опять пропустили, как они змеев своих на корабль сажают.


— Важно не как сажают, это и я смогу, интересно, как поднимают их, — отозвался Ким.


Ростик тем временем «вникал» в корабль внизу изо всех сил. И у него кое-что получалось. Он мог рассказать, как сделан набор корабля, какие он издает звуки на ходу, он мог даже определить, как он управляется... Только все это видел как бы снизу, словно наблюдал за ним из касатки, и это его слегка озадачивало. Но он понял главное:


— Они идут в Одессу. И почему-то совсем нас не боятся. — Он подумал. — Вернее, понимают, что прием им окажут по высшему разряду, и можно даже надеяться на какую-нибудь прибыль от торговли.


Последние слова прозвучали у него вопросительно. Он пробовал понять, что тут происходит, но уже знал, по-настоящему у него не получится. Нужно было думать дальше. Вот этим он и занялся.


— Значит, все-таки купцы, хорошие ребята. Торговать приехали, — высказался Ким. — Кто бы мог подумать?


— С чего это они? — теперь Лада обернулась на Роста. — Ведь ты говорил, что ничего на Гвинее на этот раз не добился?


— Он всегда себя недооценивает, — буркнул Ким.


— Отставить треп, — приказал Ростик. — Теперь, ребята, главное, нужно слетать к Фопу, я попробую установить с ним контакт, чтобы он не вздумал этому кораблю противодействовать. — Он снова взвесил свой план. — И надеюсь, что он предупредит наших викрамов, чтобы те тоже не рыпались. А не то — плохо получится.


— Главное, — согласно кивнул Ким, — чтобы нам топлива на твои эволюции хватило.


— Возможно, это — контакт с их морским сообществом. И корабль этот разнесет весть, что мы нормально можем торговать, и тогда... Если только...


— Что? — спросила Лада.


— Если только они не везут нам что-то или кого-то, кто нам очень нужен.


— А нам кто-то нужен? — не понял Ким.


— Он говорит о Докай, — пояснила Лада. Она снова повернулась к Ростику. — Слушай, Фоп зимой обычно сидит у твоего Храма. Ты будешь там высаживаться, чтобы свои медитации устраивать?


Оказаться дома было бы здорово, решил Ростик. Но ему хотелось быть и в Одессе, когда туда прибудет корабль. Потому что перспективы и новые возможности, которые «плыли» к ним с этим кораблем, казались невообразимыми. И в них следовало очень аккуратно и точно разобраться.


Садиться у Храма все-таки пришлось. Сначала Бастен попросил, чтобы его там высадили, причем сделал это в обычной для него уклончиво-решительной манере. А потом и Ростик понял, что контакта с Фопом с воздуха у него не получается. И поскольку это было действительно важно, пришлось ему тоже высаживаться на берегу, чтобы дотелепать до дому на своих двоих, как он внутренне ни содрогался от такой перспективы.


Но Ким почему-то стал неумолим, он настаивал, чтобы сразу лететь с тем, что они подсмотрели, в Боловск. В общем, решили, что километров пятнадцать пассажирам придется пройти пехом, и тогда топливных таблеток антиграву хватит до Города, а вот тратить еще четверть часа на подлет к Храму и потом на возвращение тем же маршрутом было в их нынешнем состоянии рискованно.


Рост посмотрел-посмотрел на друзей-пилотов, и решил, что с Бастеном проделать этот путь будет безопасно. Вот он и высадился с аглором у моря, и потопал почти в темноте, проводив антиграв на юг взмахом руки, который, конечно, никто не увидел. Ну, может, исключая невидимку, но тот как вышел из машины, так и растворился сразу. Даже песок, кажется, под его ногами не скрипел.


Ростик топал себе, переживая боль в ноге, неожиданно проснувшиеся неприятные ощущения в боку, и пробовал унять головокружение. Это было непросто еще и потому, что слишком уж он растратился, когда с борта антигравитационной бочки пробовал вызвать «думающий мускул».


Впрочем, он уже догадывался, что фокус не в том, что сверху это было мудрено сделать, а в том, что стояла слишком глубокая осень, Фоп, скорее всего, уже залег в зимнюю неподвижность, когда ему не только думать не хотелось, но он и питался-то от случая к случаю и самым простым образом, например, планктоном.


Когда переставлять ноги стало привычно, Рост понял, что неплохо видит в этой мути, не намного хуже, чем человек в воде, а это позволяло не сбиваться с шага. Бастена по-прежнему было не слышно. Где-то взлаивали панцирные шакалы, еще где-то неподалеку плескалось море, шумели прибрежные кусты... Все было очень хорошо, спокойно, как бывает только вдали от городов, в первозданной дикости Полдневья.


На Роста снизошел покой, расслабуха и абсолютная убежденность, что он — лишь маленький всплеск пламени, называемого жизнью, и ни на что большее не претендует... Внезапно он понял, что сидит на берегу моря, что рядом, на расстоянии вытянутой руки находится невидимка, который не бросил его, а почти по-дружески охраняет со своими мечами, и что он только что провел сложнейший, почти невозможный в его нынешнем-то состоянии сеанс связи с Фоп-фалла. Вот только Рост почти ничего не понимал и не помнил из того, о чем он просил Фопа и чем их переговоры закончились.


Он попробовал подняться. Это было сложно, он устал, и, как всегда после таких вот ментальных и непонятных нагрузок, ему хотелось одного — выпить горячего морса из боярышника, лечь и вытянуть ноги. Но поступать так было нельзя, Бастен, скорее всего, был готов оказать лишь посильную помощь, а в остальном он сам обязан, если не ранен... И бесполезно было его убеждать, что после таких вот штук Роста смело можно было записывать в инвалиды.


Когда он все-таки поднялся, его шатало. Он был настолько не в себе, что даже не сразу понял, что с неба на них уже смотрит солнышко. Он спросил:


— Бастен, разве уже день?


— Ты просидел всю ночь, я думал, ты окаменел. — Он помолчал и вдруг доложил совсем уж неслыханное для аглора: — Ты сильный думатель, Рост-люд.


Они снова пошли, причем Ростик пытался лихорадочно, насколько это было доступно его измочаленным мозгам, сообразить, куда идти проще, к Храму, или теперь можно отправляться к Одессе? Получалось, что все-таки можно и к Одессе, только это было дальше километров на тридцать, и следовательно, без аглора такой поход выдержать было нелегко.


— Ты все еще собираешься в Храм? — спросил он невидимку на всякий случай.


— Будет лучше, если мы соберемся дома вместе, — отозвался Бастен. И добавил почему-то: — Компактно.


Рост тащился по песку, едва проросшему редкими по зиме стебельками травы, и прикидывал, что надолго его не хватит. Да, что ни говори, а эта вот нагрузка с думаньем, с его непонятными отключками сознания, здорово выматывала.


— Полагаешь, мне следует быть в Храме?


— Ты открыл для чужаков залив, они теперь пройдут, — отозвался Бастен.


— И что? Я не понимаю...


— Тебе следует самому увидеть, что ждет тебя впереди.


Ростик помолчал.


— Мне кажется, когда корабль прибудет в Одессу, меня все равно вызовут. — И вдруг он понял, что сказал ему аглор. — Ты хочешь собрать всех своих в Храме? Но у нас же мало времени, всего-то... дня два.


— Поэтому ты меня замедляешь, — сказал Бастен и вдруг резковато, так что Рост даже охнул, взвалил его себе на спину и побежал.


Странное, должно быть, зрелище, лениво размышлял Ростик, почти засыпая на спине невидимки, скрюченный человек летит в метре над землей, причем со скоростью, явно превышающей бег нормального стайера...


А потом он все-таки уснул. Или почти уснул. В себя он пришел уже в паре километров от Храма, когда тот виднелся между прибрежных дюн блеском своей крыши и дымом очагов. Ростик никогда так не наблюдал Храм, в котором провел долгие годы, который собственными руками восстановил, о котором всегда думал, как о доме. Он даже удивился этому... И лишь тогда понял, что проснулся от скрытого раздражения Бастена.


Он заставил невидимку отпустить себя, немного размял затекшие ноги, потом выпрямился и сказал:


— Спасибо, Бастен. А теперь иди, выполняй свой план, собирай своих... компактно.


Невидимка исчез, лишь пару раз на легких снежных лужицах проявились его следы. Кстати, в сторону Храма. И правильно, решил Ростик, он должен добежать до тех, кто охраняет аглорышей, предупредить, чтобы не высовывались, и лишь потом отправляться на поиски Ихи-вара и тех, кто бродит где-то еще.


Рост осмотрелся и, как уже с ним случилось вчера вечером, почувствовал, что тут ему очень хорошо. Он медленно, но неуклонно наливался тем особым, не выразимым словами равновесием, что так редко посещает людей, чрезмерно суетливых и многодумающих существ. И это совсем не шло им на пользу, особенно когда они забывали о том, что это состояние может возникать у них чаще.


Ростик даже одежду оправил теперь с удовольствием, даже пистолет на боку не казался тяжелым, даже недалекие стаи оголодавших хищников его не беспокоили. И вдруг он решил, что ради этого состояния гармонии с миром, кажется, он и совершает все свои поступки и прошел через все, что ему пришлось преодолеть...


В Храме его уже ждали, Ждо приготовила отменный обед, уже обед, отметил про себя Ростик, хотя полагал, что для этого еще рановато, ведь Бастен не шел с ним на плечах, а бежал, как скаковой конь, и поэтому все-таки было рано, до условного полудня должно было пройти еще часа два или три. Тем не менее есть хотелось, и он с удовольствием принялся уплетать супец из сушеных грибов на рыбном бульоне, какие-то пельмени со сметаной, в которую было добавлено местное хмели-сунели, и компот из разных ягод. Винрадка сидела, подперев щеку, смотрела на него умильно, словно к ней пришел не какой-никакой муж, а некий ангел во плоти.


— Вам Бастен сказал, что я буду? — спросил Ростик.


— Сказал и еще предупредил, — жена нахмурилась, — что скоро ты неизбежно удерешь опять.


— Может, завтра, когда придет корабль... — Ростик принялся рассказывать о том, что у них в Одессе произошло, и вдруг понял, что Винрадка еще ничего не знает о его походе на Гвинею.


Он принялся рассказывать и эту историю, втайне надеясь, что она все произошедшее там как-нибудь прокомментирует, и из этих ее слов удастся понять, как аймихо относятся к тому, что они с Михайловым пережили. Но Винрадка, и Ждо, и Винторук, который приковылял послушать, и бакумуреныши в несметном количестве, которых не отправили в Боловск учиться на зиму, и даже кто-то из невидимок, как Ростик почувствовал по тому, что Винрадка побаивается смотреть в угол у лестницы, ведущей на второй этаж, слушали его словно сказочника, который, может быть, придумывает все прямо на ходу.


Ростик еще не успел завершить свое повествование, еще обдумывал, как уляжется спать после такого-то обеда, но вдруг Винторук поднял свои уши из шерсти над плечами. Рост дрогнул.


— Что?


— А-а'грв.


— Не может быть. Кому я потребовался, если Ким, скорее всего, обо всем доложил начальству?.. Или это не ко мне?


Но Винт оказался прав, в морозном воздухе за стенами их теплого и уютного дома разливался шум работающих на пределе мощности антигравитационных котлов тяжелого крейсера. От чувства покоя всего этого места мигом не осталось и следа, оно было разорвано в клочья, разметено, как легкий утренний туман разгоняют даже слабые полдневные ветра. И определенно, крейсер шел за Ростом.


Это были Ким с Ладой, они даже не особенно и отошли от своего крейсера, который, как иногда бывало с Ростиком, показался ему чужим, большим и чрезмерно ощетинившимся пушками.


— Быстрее, Рост, начальство требует, чтобы ты прибыл в Одессу.


Пришлось собираться, хотя с этим как раз проблем не было, Ждо, по старой привычке наложила ему пирожков с рыбой, даже приготовила судок с понравившимся грибным супом, но передать не успела, Лада, усевшись на место левого вспомогательного пилота, так зашипела на Кима, который расположился за правыми задними рычагами, что они взлетели, чуть не обдав спешащую бакумуршу антигравитационной волной.


— К чему спешка? — оторопело спросил Ростик.


— Председатель, Перегуда, Пестель и еще кто-то... уже в Одессе, — пояснил Ким. — Ждут тебя, чтобы быть готовыми к приему иностранцев.


Рост поерзал, сидеть на месте среднего вспомогательного пилота, куда его решительно усадила Лада, было трудно. Кроме того, все время хотелось взяться за рычаги, хотя Ким заранее попросил его этого не делать. Мол, мы сами, ты только тормозить нас будешь... Рост даже вспомнил Бастена с его — «замедляешь», но в возражения не пускался, ему хотелось спать, а кроме того, боли после поездки на невидимке стали сильнее.


— Какие иностранцы? — не понял Ростик, подумав об аймихо, аглорах и пурпурных разом. Еще, при желании, можно было вспомнить бегимлеси, дваров, волосатиков и викрамов. Еще, опять же, где-то существовали другие разумные или полуразумные... соседи человечества, но о них думать уже не хотелось.


И смех и грех, решил Рост, про себя удивляясь вот этой русской привычке принимать в себя почти любые формы жизни и считать их едва ли не своими, родственными, но при этом постоянно чуть ли не паниковать при мысли о каких-нибудь... иностранцах. Что-то в этом было неправильное, но уже до того обыденное, что и спорить не хотелось.


— Сухроб, ты поднажать не можешь? — прикрикнул Ким на сидящего за головными рычагами пилота. Рост опять не понял, спросил шепотом:


— Какой сугроб?


— Это Сухроб, ты его, кажется, не знаешь, — пояснила Лада, указав подбородком на первого пилота крейсера. — Через пару-тройку месяцев, наверное, научится пилотировать велосипед, если будет стараться.


Рост заметил, как тяжелая шея парня впереди налилась краской. Все-таки казарменные обычаи в Ладе стали необратимыми, решил Рост и принялся рассказывать, как он сдуру сумел-таки объяснить Фопу, что корабль следует пропустить в Одессу.


— Никто в этом не сомневался, — буркнул Ким, и разговор на этом неловко завершился.

* * *


В Одессе, когда они прибыли, дым стоял коромыслом. Город готовился к приему «иностранцев», как выразился Ким. Оказалось, что для прибытия, организуя встречу первых в жизни человечества Боловска купцов с другого континента, начальство решило расстараться. Тем, кто должен был прибыть, решили выделить вполне уютные домики неподалеку от порта, два строения для складов, и даже подбирали кое-какую охрану, чтобы их поменьше беспокоила местная ребятня.


При этом пурпурных, которых оказалось больше тысячи, подумывали выселить, чтобы не пугать неизвестных моряков раньше времени. Но и мощь собирались продемонстрировать, поэтому расположили за городом, на посадочной площадке два крейсера, с тем, который приволок Ростика, насчитывалось три.


Офицеры сбились с ног, наводя на всех постах и в орудийных башнях небывалый блеск, попутно распиная каждого солдатика, у которого не все пуговицы оказывались начищены до хирургической чистоты, а остальному населению срочно приказали провести банный день. С обязательной постирушкой, чтобы все выглядели цивилизованно.


Рост, как ни намеревался сразу по прибытии в Одессу доложиться и отправиться на боковую, все-таки походил по улицам, посмотрел на разные странные, с его точки зрения, проявления начальственной подготовки к торжественной встрече, а затем отправился к Дондику.


Бывший капитан госбезопасности сидел в привычном для него здании, в общей столовой, за здоровенным столом, составленном из сдвинутых трех обеденных, и распоряжался кучей дел сразу. Вокруг него тоже разместилось немало народу, Росту даже пришлось подождать, пока перед Председателем освободится место. Зато потом он уселся с полным правом и поздоровался.


— Ты чего такой хмурый? — спросил его Дондик, протянув руку, хотя, чтобы ответить на рукопожатие, Росту пришлось привстать. — Ты все, как обычно, сделал правильно, сходил на Гвинею, приволок кого-то... Хотелось бы, правда, знать, кого именно?


— Гринев, — спросил его оказавшийся неподалеку Пестель, — что тебе не нравится?


— Ваш марафет, — выдавил Ростик, набираясь решимости. — Глупости это все.


— Объясни? — попросил Перегуда.


— Если вы хотите их правильно встретить, то лучше не пурпурных выселять и не бакумуров заставлять расчесываться, а выслать им навстречу крейсер, или даже пару, сбросить с них концы, посмотреть, захотят ли они зачалиться, и добуксировать до Одессы, если все получится. И вежливость будет соблюдена, и силу продемонстрируем, если вам захотелось с помпой их встречать.


— Та-ак, — протянул Дондик, оглянувшись на тех, кто стоял за его плечами. — Этот Гринев всегда придумает...


— Нечто такое, что потом только в затылке чешешь, и как сами не догадались, — подсказал Пестель, тонко улыбнувшись Ростику через очки.


— А ведь и впрямь! — зачастил невесть откуда вынырнувший Смага. — На Земле, когда встречают корабль, то высылают ему лоцмана.


— Дело не в лоцмане, а в том, чтобы они на веслах не надрывались, — уронил Перегуда. — Дело говоришь, парень, — добавил он, обращаясь к Ростику.


После этого, уже не обращая ни на кого внимания, даже на начальство, которое единодушно принялось отдавать соответствующие приказы, Рост отправился к себе наверх, в комнату, где на столе еще лежали листы с недописанным отчетом. Поглядывая на ручку в чернильнице, он решил его при случае доделать. Мало ли кто захочет его прочитать, вдруг найдет что-нибудь такое, что он и сам пропустил, пока болтался на Гвинее в Левиафане.


Все-таки, «сбоку виднее, — как говорил отец, — “за” доской все умеют играть», подразумевая шахматы. Кстати, решил Ростик, это идея, если что и может служить доказательством цивилизованности людей, так это не чистые подворотнички или даже крейсеры-буксировщики, а вот эти деревянные фигурки. Да, это я отлично придумал, не забыть бы, когда они приедут, думал он перед самым засыпанием.


Разумеется, он понимал, что спать ему придется недолго. Если начальство все правильно разыграет, «иностранцы» должны были появиться в Одессе, может быть, еще до наступления темноты.


Рост проснулся от шепота.


— Как думаешь, он почему такой ленивый? Тут такое творится...


— Он и перед боем всегда пробовал соснуть, — прозвучал голос Кима.


— Наслышаны, — снова прошептала Лада.


— Входите, — Рост поднял голову.


— Они подошли к Одессе, Председатель требует тебя к себе, — бодро доложил Ким.


Умываясь и пробуя немного почиститься по необходимости предстать перед начальством, Рост все-таки пробурчал:


— И не нужно делать из меня невесть кого. Сплетни передавать тоже не нужно. — На всякий случай, чтобы ребятам было понятно, он передразнил Ладку: — Наслышаны... Что у тебя за присказка такая дурацкая появилась?


— Сплетни не мы придумываем, это народное творчество, — объяснила Лада.


— Ты уже не солдат с передовой, парень, — добавил и Ким. — Занимаешь значимое место в нашей иерархии, поэтому про тебя рассказывают разное, и поскольку ты предмет интересный, будут рассказывать, хоть ругайся на нас, хоть... что делай.


Рост позлился еще немного, но вынужден был признать, что на ребят он набросился зря. Поэтому просто пошел с ними на пристань, где творилось самое важное, что только могло произойти — впервые в Одессу за все время пребывания в ней человечества появились неизвестно откуда какие-то... Рост не мог не фыркнуть — иностранцы, надо же какое словечко вспомнили.


На причальной стенке круглой заводи, образованной двумя молами с башенками и воротами между ними, стояло начальство. Их было человек пятнадцать, они переговаривались между собой негромкими голосами. Остальной народ столпился по сторонам площади, видимо, их туда отогнали, чтобы сразу было видно — гостей тут лишний раз тревожить не станут. Рост огляделся, это построение не соответствовало привычному отношению людей и командиров в человечестве, но... Может быть, как раз слишком соответствовало, хотя признавать это было неприятно.


Чтобы отвлечься от этих необязательных соображений, он посмотрел на море, оно было спокойным и холодным на вид, поднял голову к небу: до момента, когда выключится солнце, оставалось часа полтора или чуть меньше. Для первого контакта достаточно, хотя и странноватым показалось, как быстро доставили этот корабль оба летающих крейсера в Одессу, видимо, очень постарались.


Лада твердой, как дерево, рукой подвела его под локоть к начальству. Пестель тут же спросил его, поблескивая очками:


— Рост, как думаешь, они пристанут к берегу сегодня? Или будут до завтра ждать?


Рост вгляделся в неизвестный корабль. Он был похож на тот, который устроил им с Михайловым засаду в речке на Гвинее, но было в нем и отличие. Вдоль его борта шла какая-то резьба, крашенная в слабый золотистый цвет, орнамент был, безусловно, растительным, и именно резаным, а не кованым, как люди сами привыкли делать за последнее время. В целом он почему-то показался не таким уж большим, чтобы с него мог подниматься антиграв, предположим, для постановки тянущих высоколетящих змеев.


К тому же у него имелась мачта, которая сейчас, правда, лежала на палубе, от бака до румпельной площадочки. Примерно у миделя прорисовывалась какая-то конструкция, не выше человеческого роста, к которой мачта, видимо, и крепилась, когда следовало поставить парус. Хотя это выглядело сомнительно в высшей мере — чтобы в Полдневье, и вдруг — парус. Но могло быть и так, если учитывать, что зимами ветер становился напористее и резче.


Корабль уже сбросил оба буксира и мирно покачивался на воде, крейсеры втянули канаты и садились за городом, их уже не было видно, но звон их двигателей еще раздавался между стенами города. Внезапно корабль выбросил весла с обоих бортов, и вода закипела. Рост смотрел на это немного хмуро, Казаринов спросил его:


— Чего это они?


— Морской форс показывают, — объяснил кто-то сбоку, оказалось, что это Паша-Тельняшка. Он молча протянул Росту руку, пожатие его оказалось сухим и взволнованным.


— Тебя тоже вызвали?


— Чтобы я конструкцию выяснил, — ухмыльнулся Паша. — Ведь среди всей нашей братии только я ходил под настоящими парусами, на Земле еще.


Корабль прошел отделявший его от берега километр с небольшим, вздымая бурун под форштевнем. Но перед входом в гавань скорость вдруг упала, хотя движение продолжалось.


— Гринев, — позвал Председатель, который, как Наполгон, стоял впереди всех и слегка на расстоянии. Ростик подошел к нему. — Что они делают, представляешь себе?


— Мне кажется, — Ростик был не слишком уверен, но кажется, понимал и это, — они оценивают решетку между башнями.


— М-да, решетка, — проговорил Смага сзади, — поторопились мы с ней. Столько труда ушло и металла, а пользы — шиш.


— Они оценивают ее как признак богатства и безопасности, — сдержанно отозвался Ростик. — Кроме того, кто же знал, что у нас появится такой дружелюбный Фоп? Кстати, для него эта решетка тоже многое значит.


— Ладно, смотрим дальше, — потребовал Председатель.


Стали смотреть. Корабль вошел в гавань, по левому его борту весла принялись вдруг табанить, и он развернулся почти на месте. Потом очень осторожно, подгребая уже не вполне понятным Ростику образом, он двинулся бортом к людям на берегу. Весла справа убрались в отверстия, из которых торчали, вместо них появились какие-то манжеты или даже затычки, и весь корпус осторожнее и нежнее, чем Ростик мог бы погладить Ладу, подошел к каменному краю пристани.


— Странно, — проговорил Паша, честно выполняя долг специалиста-консультанта, — никаких кранцев не намечается.


— Еще бы узнать, что это такое, — отозвался неуемный Смага.


С корабля полетели чалки, Рост посмотрел на Казаринова, но тот и сам все понимал, уже отрядил кого-то, кто быстренько их подхватил и притянул корабль. Как и на земных кораблях, его фальшборт раскрылся дверцей, из нее выскочило сразу четверо вырчохов, они разбежались попарно в разные стороны, перехватили у людей швартовые тросы и завязали их на причальных тумбах. Те стояли тут с незапамятных времен, их даже все замечать перестали, и вот они пригодились.


В дверцу с корабля на береговую стенку просунулся трап, с набитыми по всей длине мелкими шипами, чтобы не поскользнуться из-за сырости, и все замерли. Корабль стоял, вырчохи снова вбежали на палубу, чужая команда собралась вдоль борта, лицом к людям, но на трапе никого видно не было. Это длилось минуты три, Председатель обернулся к Росту:


— Как думаешь, может, нам следует к ним заявиться?


— Нет, — отозвался Рост.


И оказался прав, потому что тут же между существами на корабле произошло какое-то волнение, а потом на камни Одесского причала ступили... Сначала Рост даже не знал, как реагировать, он поджался, словно вот сейчас ему следовало воевать, причем насмерть. Он очнулся, только когда Лада убрала его руку с рукояти пистолета, которую он, оказывается, незаметно для себя сжал, приготовившись выхватить его и открыть пальбу.


Это были вас-смеры, шесть душ, как всегда, неторопливые, мягкие, переливающиеся, выставившие вперед свои пальцы, из которых могли стрелять не хуже, чем люди били из ружей. На них, вопреки тому, что Ростик видел на Вагосе, имелись какие-то доспехи, неожиданно и необычно устроенные из плотной ткани и костяных пластин неизвестного происхождения. Смотрелись они грозно, но в целом вели себя спокойно, хотя это мог оценить, наверное, только тот, кто видел их раньше.


Потом по трапу сошло сразу полдюжины вырчохов. Эти были в одеждах, которые понравились бы и модницам из людей, хотя оставляли чрезмерно много голого тела, прикрывая только самое необходимое... Опять же, с точки зрения человеческих понятий о стыдливости. В руках у одного из них было ружье, остальные придерживали узкие протазаны или нагинаты. Похожее оружие Ростик видел в одном из альбомов отца, оно делалось в прежние времена в Китае. Как им следовало драться, представить было трудно, но это было смертоносное и сильное оружие.


И лишь потом по трапу, осторожненько, покачиваясь на неверной доске, прошествовал Докай. Его узнали сразу, и среди людей, собравшихся по обе стороны площади, возникло небольшое волнение. Начальство, даже выдержанный Дондик-Председатель, слегка качнулись вперед. И Рост не сразу понял, что это было вызвано очень богатой аурой, которую транслировал сейчас, буквально разбрасывал горстями, этот друг-Докай. Он был, как и положено послу, в длинных одеждах, обычная скромность этих существ отступила, его пояс и множество побрякушек на шее и одежде сверкали разнообразным блеском. А потом... что-то случилось.


Из толпы сбоку вдруг вылетел Табаск. Он притормозил, покрутился, словно сам не понимал, чем вызвано чрезмерное внимание к нему, припустил дальше и ловко забрался на плечи Докай, улегся вокруг него, как живой воротник. Докай рассмеялся, поднял руку, чтобы погладить мангуста, но это здорово смахивало и на приветствие всем, кто встречал корабль. Народ принялся даже слегка шуметь, хотя сомневающихся в том, что происходящее было правильно, тоже имелось немало.


А потом Рост увидел чуть не десяток пурпурных, габат и г'метов, которые несли разные штуковины, рассматривать которые было уже некогда, потому что Дондик шагал вперед с вытянутыми руками. Докай тоже сделал несколько шагов к нему и сдержанно поклонился.


Пестель и Ким, внезапно оказавшись рядом с Ростом, вытолкали его вперед. Ростик оглянулся, остальные остались на месте. Тогда он пошел за Председателем и, когда тот заговорил, стал переводить.


— Ты скажи ему, — Дондик даже слегка задыхался, — что мы рады его видеть. И если его появление тут вызвано какой-нибудь причиной, пусть он выскажет ее сразу. Мы многое готовы сделать, чтобы появление кораблей у нас стало постоянным и частым.


Докай выслушал его внимательно, потом вдруг блеснул глазами и, уже обращаясь только к Росту, спросил:


— Друг мой, приветствую и тебя тоже. Где ты учился единому?


Рост перевел эти слова Дондику, опустив, естественно, вторую часть заявления, демонстрируя этим, кто здесь все-таки главный.


— Может, не стоит вот так сразу? — спросил Ростик, когда Дондик немного задумался, что говорить дальше.


— Я все продумал, ты только переводи, — отозвался Председатель. И открыл рот, чтобы продолжить какие-то приветственные сентенции, но Докай сделал и вовсе нетерпеливый жест.


— Я получил совет, — пояснил он, — что необходимо появиться тут и поговорить... Кажется, с тобой, люд, ведь это ты бывал на нашей земле?


Ростик перевел все Дондику, потом подтвердил мнение посла.


— Тогда все просто, — Докай снова улыбнулся, и это было очень красиво. — Мы с экипажем корабля, который вежливо согласился доставить меня сюда, походим по этому городу, посмотрим на то, что вы сочтете нужным показать, и поговорим. Если вы не возражаете? — спросил он с характерной интонацией Докай, убежденного, что его предложение является наилучшим даже для того, кого он как бы уговаривает.


Председатель решил от себя Ростика не отпускать ни на минуту, поэтому ему не удалось понять, как умница Казаринов вдруг устроил, чтобы к тем группам с корабля, которые сформировались довольно быстро, приставить побольше пурпурных переводчиков. Главной среди них оказалась, разумеется, Василиса, но и остальные не очень-то растерялись.


К тому же Баяпошка привела с собой чуть не с полсотни аймихо, которые принялись, насколько Рост понял потом по рассказам, сначала осторожно, на расстоянии, изучать купцов, а затем довольно активно включились в общение.


Команду корабля прямо-таки разобрали, почти каждый не только из офицеров, но и жителей Одессы хотел хотя бы на время заполучить к себе этих интересных ребят, которые к ним приплыли по морю и о которых они были наслышаны только по книге Ростика. Не успело выключиться солнце, как в городе установилась атмосфера, смахивающая на карнавал. Люди и пришельцы бродили по улицам, кажется, пробовали разные хмельные напитки, которые русские наливали иногда больше меры, рассматривали дома или заседали в таких местах, в которых, как выяснилось, одесситы разных рас и сами любили посидеть после работы.


А вот с Докай не очень-то получилось. Виноват в этом оказался Ростик. Когда Председатель в окружении своей свиты в сопровождении двух вас-смеров, на которых Докай и сам посматривал с веселым любопытством, словно недоумевал, откуда они взялись, проводил его в главный дом Одессы, усадил за стол и начались переговоры, сразу же возникло недоразумение.


— Кажется, вы хотите принять нас по вашему обычаю, — сказал Докай. — Но мы в этом не очень-то и нуждаемся.


Рост послушно переводил, хотя буквально затылком ощущал, как кто-то из старцев аймихо переводил бы эти слова легче и, может быть, точнее.


— Мы желали бы переговорить с вами, чтобы узнать ваши намерения, — Дондик даже немного краснел от сознания важности этих своих слов. А может, просто волновался, хотя особых причин для этого Ростик не видел.


— Но мы уже многое про вас знаем.


Дондик нахмурился. Он все-таки не очень хорошо ведет переговоры, решил Ростик.


— Откуда? — спросил Перегуда.


Докай почти небрежно, как могло показаться, кивнул на Ростика. Председатель, Перегуда, даже Пестель, не говоря уж об остальных чиновниках, воззрились на Роста, словно он был давно и прочно завербован этими самыми... «иностранцами», и вот только сейчас это выяснилось.


— Стоп, — Рост путался в словах на русском и едином, мучительно пробуя сделать так, чтобы его речь была понятна и людям, и Докай. — Тот парень, который мне попался на Гвинее...


— Он не «парень», — ответил Докай неожиданно серьезно. — Он — один из самых мощных наших контактеров, специалист по выуживанию информации, умелец, чью профессию на едином я даже не берусь обсуждать. — Он помолчал, тоже, вероятно, подыскивал слова. — Скажем так, если к нему попадется какая-нибудь вещь из рук чужой расы, он сможет, например, пояснить, на каком языке эта раса, скорее всего, разговаривает. Насколько велика доля искусств в их миросознании, что они знают о логических науках... И многое другое.


В Ростике неожиданно, совсем не к месту, вспыхнуло раздражение, видимо, здорово тогда его приложил «шаман», встреченный на берегу неизвестной речки, если он до сих пор переживал это со злобой и горечью.


— Значит, он просто прочитал меня, как... Да мы так даже с нашими пленными не обращаемся. — Докай пожал плечами, вышло это почти по-человечески. Ростик вспомнил, что этот жест иногда использовали вырчохи, выражая множество разных эмоций, и недоумение в том числе.


— Возможно, ему незачем было с тобой объясняться?


И вот тогда Рост понял, что странное, гложущее ощущение какой-то ошибки, или даже недосмотра, которого он должен был бы избежать, снова появилось у него.


— Почему корабль оказался тут так быстро? — спросил он, пробуя подавить в себе эти мысли.


— Докай не нужно встречаться, чтобы обмениваться важной информацией. Мы складываем сознания тех индивидуумов, что находятся поблизости, и выясняем необходимые действия нашего племени.


Ростик опять попытался пережить неприятное ощущение собственного непонимания, хотя выяснить термин «поблизости» было бы действительно интересно. Вероятно, расстояние, которое разделяло Докай для этого обмена мнениями, могло насчитывать многие тысячи километров.


— Значит, этот самый «шаман» просто попросил... сложенное сознание отыскать кого-нибудь, кто ближе всего находится к нам, чтобы завернуть к Одессе...


— И чтобы убедиться... в тебе, — подтвердил Докай.


Ростик осмотрелся, кажется, вся компания чинуш и управленцев, и даже некоторые из офицеров, которые оказались тут, все понимали, потому что неизвестно откуда вынырнувшая Баяпошка вполголоса, не мешая разговаривавшим, но и так, что ее было слышно во всех углах помещения, переводила, отставая лишь на пару-тройку слов. Дондик кивал и потирал лоб, Перегуда рисовал пальцем что-то перед собой на столе, Пестель очень задумчиво пил чай из большой глиняной кружки и хлопал глазами за своими очками, Герундий хмурился... Они не все понимали, может быть, потому, что подробный доклад Ростика о его путешествии на Новую Гвинею до них так и не дошел.


— А какова твоя специализация?


— Это я предпочитаю пока оставить при себе, — Докай улыбнулся, чтобы его слова не прозвучали грубо. — Но если мы будем много разговаривать, ты и сам поймешь.


На этом официальная часть встречи, так сказать, завершилась. Казаринов неожиданно вмешался и так ловко повернул дело, пока Ростик размышлял об услышанном, что все принялись рассаживаться за столы, чтобы начался... да, самый обычный, русский банкет. Видимо, атмосфера карнавала или праздника просочилась из города и в это здание, в верхние, так сказать, сферы.


Правда, отведав с десяток блюд, предложенных людьми, Докай посмотрел на своих спутников, один из вас-смеров куда-то ушел и скоро явился уже в сопровождении дюжины вырчохов, каждый из которых волок блюдо с пищей, более подходящей как Докай, так и его охранникам.


Снова возникла небольшая суматоха, вновь прибывших стали рассаживать с их снедью, но и это продолжалось недолго. Докай вдруг спросил Ростика в упор:


— Мне кажется, что ты приготовил мне нечто особенное, или так только кажется?


Рост уже ждал этого вопроса. Он встал, подошел к Казаринову, который весело чокался с одним из вас-смеров, объясняя слишком громким голосом, что этот русский обычай означал некогда, что вино не отравлено, и попросил у него шахматы. Казаринов мигом протрезвел, позвал ту самую тетку, которая заведовала кухней, и пошептался с ней. Тетка всплеснула руками, почти сердито посмотрела на Роста.


— Ага, опять он... что-то придумывает. Ладно, есть у меня такой паренек... сейчас пошлю кого-нибудь к нему.


Не прошло и пяти минут, как стол с тарелками, блюдами, кувшинами и стаканами был расчищен между Докай и Ростом, а потом пришлось объяснять фигуры и правила. Докай смотрел немного недоверчиво, но когда началась игра...


— Какой же ты молодец, — вдруг с чувством сказал он, когда его ученическая комбинация с тремя пешками и опорным слоном была разрушена ладьей Роста, прорвавшейся на седьмую горизонталь. — Знал, чем меня угостить.


— Ты только мысли мои не читай, — попросил Рост сварливо. Он и сам не ожидал, что сумеет так играть, хотя давным-давно забросил шахматы, не до того было в Полдневье.


— А я твои не могу читать, — отозвался Докай и, кажется, впервые улыбнулся по-настоящему, а не официозно, — ты ловко их закрываешь. Вот только... — Он осмотрел лица столпившихся вокруг людей, которые почему-то не могли поверить своим глазам — вместо парадной встречи этот сумасшедший Гринев затеял шахматный турнир. — Тут достаточно больше откровенных людей, которые играют не хуже тебя, но я пытаюсь самостоятельно.


— Вот и пытайся. В общем, положение черных безнадежно. Давай-ка, друг-Докай, начнем новую партию.


— Давай, — согласился партнер и подумал: — Кажется, я понимаю, почему у вас такие успехи. Вы не добиваете противника. Этого мне... «шаман», как ты его назвал, прежде не говорил. А ведь это очень важно. — Он сделал ход королевской пешкой на два поля вперед. — И мне кажется, этой игре требуется долго учиться.


— Тоже важно? — спросил Рост, подумывая, не устроить ли ему «финкет» на ферзевом фланге, с таким противником, как Докай, потеря темпа при этом была позволительной.


— Важнее то, что... в том мире, откуда вы прибыли, ваша раса играет лучше всех.


— А говоришь, что не читаешь меня... В нашем мире это называется нацией, потому что раса — более крупное понятие. Нас называют русскими, — пояснил Ростик, выбрав все-таки ферзевый гамбит. — Да, все чемпионы мира — наши, и так было очень долго.


— Вот это важно. — От Докай исходила волна увлеченности и умного азарта. — Нет, не читаю, я же сказал — честно играю... — Он вдруг поднял голову. — Друг-Рост, турниры у вас проводятся? А гостей, вроде меня, к ним допускают?


Ростик все время пялился назад, на обоих, как бы «своих» вырчохов, и удивлялся, как мирно это принимали все остальные участники совещания. Пестель так вообще скалился, словно ничего другого от Роста не ожидал. Председатель мельком бросил уклончивый взгляд и кивнул.


Расселись все почти по порядку, может быть, заведенному тысячу лет назад. Офицеры, особенно пилоты, — по стеночке, Председатель за своим столом. Рост, главным образом из-за своих телохранителей, черт бы их побрал, за столом, который стоял вдоль кабинета. Дондик начал со вздохом:


— Гринев, ты бы познакомил нас с твоими друзьями, что ли? — У него даже хватило выдержки, чтобы не поморщиться от запаха вырчохов. Впрочем, те тоже не морщились, хотя сначала, первые дни, когда придумали эту свою глупость сопровождать Роста, куда бы он ни пошел, ощутимо страдали от человеческого духа.


— Это ребята... Называются Барон и Батат. Имена эти не придуманы, их на самом деле так зовут.


— Ты им объяснил, что эти звуки значат на нашем языке? — ухмыльнулся Пестель, уже откровенно покатываясь от смеха, а еще приятель называется.


— Объяснил, — вздохнул Ростик, — но они на другие прозвища не соглашаются.


— А Батат, стало быть, девушка? — спросил Перегуда.


— Они муж и жена. Решили остаться у нас. Вернее, — Рост замялся, и было от чего, — при Храме, как я понимаю. Они считают, что это их Храм, и раз я его восстановил... В общем, не смейтесь, они выбрали... Надо надеяться, что — пока, на время, обязанности моих сопровождающих.


— Телохранителей, что ли? — не унимался Пестель.


— Нет, тут что-то другое... Они так учатся нашей цивилизации, языку, отношениям. И попутно выясняют, какое положение у людей я занимаю. Почему-то это для них весомый фактор.


— С Докай говорил? — уронил Дондик.


— Он пожал плечами. Сказал, что хорошо, что в подвале Храма течет ручей и что к морю спускаются ступеньки. Вырчохам будет удобно.


— Так, понятно, — вздохнул Пестель. — А если их дети не найдут себе пары?


— Ну, если мы решили налаживать международную, так сказать, торговлю, то если эти останутся, тогда и другие подтянутся. Это Барон объяснил мне едва ли не сразу, когда уговаривал разрешить им остаться.


— Так они остаются? — спросил кто-то из малознакомых Ростику чиновников, видимо, не из самых понятливых. — Еще и эти... Как будто других мало.


— Нам нужно, чтобы остался Докай, если эти тоже вздумали пожить у меня, на берегу моря, я решил, что это хорошо.


— Разумно, — согласился Пестель, наконец-то переставая смеяться. — А что они собираются у нас делать практически?


— Не знаю пока, но аглоры им почти обрадовались... Ихи-вара высказалась, что мы потому и цивилизация, что открыты для всех, не гоним тех, кто к нам приходит.


— Знаешь, Гринев, ты даже стал говорить, как все эти... непонятные, — вдруг пожаловался Герундий.


А вот ему бы не стоило так говорить, решил Ростик. Ведь не вылезал из-за шахматной доски с Докай последних дня три, пока они обретались в Боловске. Даром, что неожиданно для всех оказался кандидатом в мастера по шахматам, даже в резерв олимпийской сборной входил. И вдруг — на тебе, упрекает.


— Они тебя в сортир провожают или самому доверяют? — спросил Ким как бы серьезно.


— А в спальне? — спросила Лада. И тут же немного покраснела, сообразила, что выдала себя.


Но гогот быстро утих. Даже утихомиривать никого не пришлось. Рост не понял, уже ожидал, что шутки, особенно от какого-нибудь Смаги, будут долгими и надоедливыми. Но все действительно утихли, он поднял голову. Батат спокойно, слегка свысока смотрела на всех этих веселящихся людей, и им стало вдруг понятно, что для них они — людишки. Это было обидно, пусть уж лучше бы издевались, решил Ростик, и потому снова вздохнул. Произнес только:


— А вы говорите...


— Кажется, с этим разобрались, — немного слишком твердо проговорил Дондик. — Теперь, Герман Владимирович, ты.


— У нас все хорошо. Приезжих с корабля кормили и поили как следует дня два, но они вдруг вздумали покупать волосатиков. Мы им объяснили, что у нас работорговли нет, они не поверили. Пришлось доказывать, что они сами могут несколько... штук сманить, если условия хорошие предложат.


— Кто-нибудь сманился? — спросил Смага, кажется, это был его самый умный вопрос уже за много месяцев.


— Ни одного, — с тайной, но заметной гордостью сообщил Герундий. — Кажется, волосатые женщины запротестовали, или их предводитель по Одессе... Зато почти с полсотни пурпурных захотели уехать. Я приказал, чтобы преград не чинить, пусть едут, если намылились. А вообще-то, все прошло гладко, никаких эксцессов, наши были молодцами, и купцы эти... Тоже привыкают к установленному порядку.


— Правильно, — сдержанно согласился Дондик. Посмотрел на Пестеля.


— У купцов, как назвал их Герман Владимирович, — Пестель говорил чуть быстрее, чем обычно, и наверное, потому Ростик вдруг подумал, что у друга-Жорки, кажется, очень высокий коэффициент интеллекта, вот только кому это нужно здесь, в Полдневье, — оказалась совершенно феноменальная коллекция растительности. Семена почти полусотни съедобных и вполне одомашненных растений. Есть даже деревца, которые... Ну, неплохо бы у нас разводить. Мы закупили их на всякий случай. А еще есть, оказывается, почти настоящий шелк, только очень плотный, почти как наш брезент. Я просил у них пару рулонов, но они предложили нам договориться с комши и творить шелк самим. Вернее, добывать его у пауков.


— Не продали? — спросил Герундий.


— Ни одного сантиметра, сказали, им нужно для парусов, для змеев и вообще для корабельной оснастки.


— Ни фига себе, шелковые паруса, — присвистнул Смага. — Может, и правда, попробуем послать к паукам Гринева, тем же тоже что-нибудь да нужно?..


— У нас с ними война, — сдержанно напомнил Ким.


— Что купцы покупают у нас? — спросил Председатель.


— Так, ерунду разную. С десяток ружей, которые Зевс в последнее время выращивает, металл на гвозди и скобы. Больше всего купили бумаги и спирта. А вот масла, которые мы давим, им не понравились. Зеркала и латекс им тоже не нужны, сами могут предложить, — отозвался вдруг из другого конца комнаты Илья Самойлович Кошеваров. — Очень заинтересовались нашим стеклом, но цену предложили смешную, Люся Казаринова отказалась.


Ростик рад был его видеть, пусть и заметно постаревшего, Кошеваров без улыбки кивнул ему.


— Людмила там торгует? — бегло спросил Дондик. Ответа не дождался, тут же повернулся к Ростику. — Слушай, тебе, наверное, скучно с нами, ты доложи, что теперь со своим Докай собираешься делать, и можешь идти.


— Он направляется со мной на Алюминиевый завод, посмотреть на автоклавы в подвале. Но думаю, из вежливости. Ему и в Боловск-то ехать не хотелось. Его только корабли, отбитые на Валламахиси, и заинтересовали по-настоящему. Еще шахматы, конечно... Но вот как-то согласился.


— Чем ты его соблазнил? — спросил Герундий.


— Ничем, — удивился вопросу Ростик. — Он просто сказал, что «видит правильные сны», и мы отправились прямо из Храма сюда.


— В Храм зачем ездил? — спросил Пестель.


— Табаск потребовал себя на зимовье отвезти, очень категорично это выразил. А Докай с вырчохами сразу же его поддержали.


— Тогда эти вырчохи и решили остаться у нас? — спросил Герундий, он не сводил с Барона и Батат глаз, видимо, они его чем-то заинтересовали. — Ну, понятно.


— Ты, главное, надежды не теряй, объясни ему, что нам нужно, — сказал Перегуда.


— Я уже и так, и эдак... Да он сам все знает, наверное, — сдержанно ответил Рост. — Недаром они курс корабля, который ведь тоже не просто по морю плыл, а куда-то направлялся, изменили.


— А п-почему, — вдруг раздался голос Рымолова, оказывается, он тоже сидел где-то тут, в задних рядах, почти незаметный, — ты его к Ширам не с-сводил?


— Это сложно. Мне почему-то показалось, что Ширы поставили вокруг своего города какой-то барьер, преодолевать который Докай не захотел. Другого объяснения не знаю.


— Андрей Арсеньевич, а ты нашему другу-Докай Университет показывал? — продолжал расспросы Председатель.


— Весь, от киля до клотика, — также слегка заикаясь, но уже менее заметно, отозвался Рымолов. — Лаборатории наши ему не понравились, это даже я понял, не то что Гринев. Говорит, мол, это — поиск вслепую, «тыком». Значит, у них получается как-то иначе, целенаправленней. Наши лекции он вообще не понял, спросил, что это за растрата времени? Если Баяпошка правильно переводила, но по-моему, — правильно.


— Значит, не всегда Гринев переводит? — спросил вдруг Смага.


Ростик поднялся, Барон остался спокойным, Батат тут же немного напряглась.


— Может, я пойду, раз мне разрешено? — спросил Ростик. Дондик посмотрел на него внезапно очень мрачным взглядом, в котором было что-то от странных и глубоко затаенных эмоций, и кивнул.


Рост вышел с Ладой, Ким остался в кабинете. Сразу за дверью она дружески хлопнула его по плечу, нимало не обращая внимания на то, что пришлось растолкать вырчохов.


— Знаешь, чем больше я на этих совещаниях сижу, тем меньше понимаю — зачем они?


— Я тоже, — отозвался Ростик. Выдерживать Ладку, хотя она совершенно правильно отправилась с ним вместе, почему-то все равно было тяжело.

* * *


В приемной, за столом, где раньше располагалась райкомовская секретарша, с некоторым даже кокетством расположилась Настя Вирсавина. Только теперь на ней не было косынки, Ростик опять поразился бирюзовой прозрачности ее глаз и откровенно цыганским волосам, черным до синевы. Она улыбнулась его эскорту.


— Свитой обзаводишься, Гринев?


— Настька, — вступилась Лада, — хоть ты бы не пинала его лишний раз... Ну, что он тебе плохого сделал?


Настя, несмотря на свой почти демонический вид, стушевалась. И еще больше потупилась, когда вдруг поняла, что Ростик ее в упор рассматривает. А он этого и не заметил, просто готовился к тому, что выйдет сейчас на улицу, и опять... Да, опять встретит Докай. Он, безусловно, находился где-то поблизости и с видимым любопытством, но и без малейшего волнения о чем-то толковал... Да с кем угодно, хоть с возчиками торфа из пурпурных.


Рост с Ладой натянули свои офицерские бушлаты, вырчохи, переглянувшись, быстренько влезли в комбинезоны, плотные, пошитые из грубого шелка, как этот материал назвал Пестель. Потом влезли в сапоги. Их привычка даже в общественных зданиях раздеваться почти до белья, а потом одеваться вот в эти комбинезоны с обувью сначала раздражала. Рост попробовал им объяснить, что у людей так не принято, но на вырчохов это не подействовало. Они так привыкли и вели себя соответственно. Подхватив свои довольно увесистые тесаки, поправив сбрую с тяжелыми «пушками», почти винтовками, которые они тем не менее таскали как пистолеты в кобурах на поясе, оба вытянулись перед Ростиком, показывая, что готовы следовать дальше.


— Пошли, — сдержанно пригласила неизвестно кого Лада.


Они вышли из Белого дома, снега по-настоящему еще не было, но кое-какая наледь на ветках деревьев уже имелась. Солнце светило упрямо, словно и не должна была наступить зима, но от него теплее не стало. Даже наоборот, стал заметнее пар при дыхании.


Вырчохи почти сразу сделали глаза узкими и нечитаемыми. Батат поднесла руки к губам и почти по-русски подышала на них, согревая. Ростик огляделся.


Докай был тут, конечно, стоял напротив Дома культуры и разговаривал... Рост даже глазам своим не поверил — он разговаривал с мамой. Она была укутана в какую-то дурацкую бекешу, которая делала ее одновременно и маленькой, и очень незнакомой. И еще, она вдруг стала похожа на отважного гнома, который не боится разговаривать с высоким и тяжеловесным в зимней одежде Докай.


Ростик подошел к ней, обнял. Хотел было пояснить Докай, что это его мама, но тот и сам зачастил:


— Я обнаружил твою родительницу среди всех прочих в этом городе.


Ростик повернулся к Баяпошке, которая стояла с отсутствующим видом, но определенно переводила их разговор, пока Ростика не было.


— Как это?


— А он, как вышел из твоего дома, так сразу стал вдруг озабоченный и что-то искал... Пока не пришел на конюшню. Там Таисия Васильевна и нашлась, — по-русски пояснила Баяпошка.


— Нашлась, тоже скажешь, — мама вдруг погладила Ростика по руке от плеча, словно только теперь, когда она была не одна, а с сыном, ей стало спокойнее.


— Он и так умеет? — спросил Ростик мельком. — Мам, пойдемте домой, чай пить.


— Мне говорили, что ты у себя целую компанию поселил, вот я и... — дальше мама не объясняла, но на всякий случай улыбнулась. — Можно, я тоже дома поживу, а то неудобно уже перед бакумурами. Все на конюшне приходится...


— Мам, — сдержанно отозвался Ростик, — не валяй дурака. Тут у меня вырчохи живут, где захотят, а ты-то уж... К тому же мы сегодня уедем.


— Куда?


Всей компанией они двинули в сторону Октябрьской, Баяпошка, должно быть, по привычке, переводила все разговоры на единый. Докай слушал отвлеченно, но вот Барон с Батат хватали каждое слово.


— На Алюминиевый. Нужно показать Докай автоклавы и объяснить, чтобы он нам подготавливал пилотов для гигантов.


— Наездников, — поправила мама автоматически. Она о чем-то своем думала.


— Слушай, — вдруг «ожила» Лада, — если ты сегодня собираешься на Алюминиевый, может, я сразу на аэродром отправлюсь? Машину готовить, а то нынешние техники по зиме не спешат с заправкой.


— Ладушка, как говорит мой сын, не валяй дурака. Выпьешь чаю и пойдешь на свой аэродром. — Мама вдруг повернулась к Баяпошке. — Бая, и ты тоже не убегай, когда они уйдут, мне с тобой поговорить захочется.


Дальше шли в молчании, только мама сдержанно оглядывалась, меряла вырчохов взглядом. И это переполнило Ростикову чашу терпения. Он действительно не выдержал.


— Друг-Докай, давай не будем чай пить, сразу в полет отправимся? Туда всего-то два часа лету?


— Это обязательно? — спросил Докай. — Тогда хорошо, полетели. Мне не очень нравится летать, но ваши машины выглядят надежными.


— Мам, — Рост повернулся к маме, — ты уж извини, но...


— Летите, — вдруг легко согласилась мама и взяла Баяпошку под руку, — мы с Баей и вдвоем посекретничаем.


Пока шли на аэродром, неблизкий путь, кстати, Докай вдруг разговорился. Причем не просто так, а с Ладой. Росту оставалось только переводить, чем он и занялся, немного механически, правда.


— Понимаешь, друг-люд, мне почти все тут любопытно, но удивляет больше всего одна особенность... У вас очень разные мысли, у каждого свои, и очень по-свойски вы с ними обращаетесь.


— То есть как это? — не поняла Лада. Для нее человек и его мышление раздельно не существовали.


— Есть люди, которые мыслят сильно, а есть такие, кто думает... м-да, как это ни обидно звучит — слабо. И они не пытаются думать лучше.


— Ну, думать — это не гири таскать. Тут силу не накачаешь, — отвечала «разумница» Ладушка.


— Это неправильно, друг-девушка-люд. Эта разница в вашем мышлении наводит меня на мысль, что должны быть люди, специально обученные мыслить... Но таких я почему-то не могу отличить от других. Вот только Рост-люд, кажется, и может это регулировать. — Пока они шагали дальше, Докай что-то вычитывал в Ладе, наконец удовлетворенно кивнул и продолжил: — Я думаю, что вы потому такие всеобъемлющие, что на самом деле всеядны. И возможно, это же делает вас неплохими солдатами.


Лада вдруг пустилась в собственные откровенности.


— Слушай, друг-Докай, ты лучше объясни, как вы ставите высоколетящие змеи, которые на кораблях используете вместо парусов?


— Что такое паруса?


Ростик стал понемногу оттаивать, этот разговор рассмешил бы кого угодно, хотя, если по-честному, глуповато звучал. Особенно в его переводе.


— Тебе лучше, девушка-люд, спросить о чем-нибудь другом. Я не понимаю техники, — Докай, конечно, тоже улыбался, только вырчохи хранили каменную безэмоциональность, — хотя охотно ею пользуюсь.


— Ладно, спрошу другое. Вот ты сегодня был на конюшне. Тебе лошади понравились?


— Очень. Только они хрупкие... Зато вас уважают всеми силами души. Друг-Рост, так можно сказать на вашем языке?


Ростик кивнул. И вдруг неожиданно для себя спросил:


— Что такое талант?


Докай сразу посерьезнел, даже слегка помрачнел.


— Это ты и сам уже знаешь, только хочешь подтверждения... Сферу поддерживают две структуры — металлолабиринты, которые могут существовать везде, кроме очень агрессивных зон, где и происходит подготовка условий для разнообразной жизни.


И менгиры, окаменевшие чегетазуры, как ты выяснил в своем плену. Но условия и возможности их хранения, выработанные чегетазурами, неясны. Эти поля с окаменевшими, некогда живыми существами, многократно пытались найти, особенно расы, склонные к торговле, потому что в них и вырастает талант. Думаю, не стоит говорить, что пока в изученной мною части мира это никому не удалось.


— Знаешь, я привез несколько талантов из плена, — отозвался Ростик. Он уже почти жалел, что задал свой вопрос. Его одолело подозрение, что он, действительно, и сам знал ответ, вот только не мог сформулировать словами. А это, в свою очередь, наводило на мысль, что он много чего знает, вот только... не догадывается об этом.


Докай уловил смену его настроения. А может, и прочитал это, он в последнее время перестал стесняться, забирался в сознание Роста, как в свою тарелку во время обеда.


— Город, у которого есть несколько талантов, может начинать большую торговлю, найдутся охотники с вами сотрудничать... Слушай, а я тоже хочу тебя спросить? Там, куда мы летим, шахматы найдутся?


— Шахматы там, может, и найдутся, вот только играть тебе придется со мной.


— Жаль, — меланхолически отозвался Докай. — Тебя я уже могу переиграть. Мне бы кого посильнее.


— Знаю, — вздохнул и Ростик. Докай как шахматист рос не по дням, а по часам. Он уже выигрывал у Роста четыре партии из пяти, и лишь пятую, когда откровенно пускался на эксперименты, удавалось свести в теоретическую ничью.


Докай стоял, почему-то покачиваясь, Росту мигом представилось, вот еще немного, и этот не вполне представимой «направленности» и специализации шаман, уже даже напрямую — шаман, вот возьмет и запоет что-то, а то и камлать начнет. Какая-то страшная и не вполне понятная сила протянулась от него к автоклавам, от чего Ростику становилось страшно.


То есть он, конечно, многое подозревал вот в этих... «другах», но чтобы такое?.. В луче, которым Докай общупывал буквально каждый сантиметр поверхности каждого из автоклавов, было что-то и от упругой силы прутика, который не в меру шальные мальчишки иногда засовывают в муравейник, и что-то повелительное, дерзкое, даже не считающееся с мнением Зевса и жизни, которую он творил в этих автоклавах, и было там что-то... еще более неприятное, чуть ли не сладострастное или масляно-гнилое. И Докай, хотя отлично понимал, что Ростик это видит, как видят и трое аймихо, которые спустились с ними вместе в подвал, все равно продолжал свои действия.


Первой не выдержала одна из стариц аймихо, одна из тех, кто когда-то обучал Ростика, чтобы он стал Познающим, Туадхо Дну, кажется, старшая в этой группе. Она фыркнула на весь подвал и вышла по ступеням в заводской двор. За ней потянулись и другие двое, как всегда у аймихо получалось, почти незаметно для остальных. Если бы Ростик не чувствовал ментальные действия Докай, он бы этого, кажется, тоже не заметил.


Из людей после этого пришлось сначала обратить внимание на Стаса Рындина. Здоровенный, как п'ток, он спросил своим мерным, тяжким баском:


— Ну, майор, что-нибудь понятно?


Людочка Просинечка бросила на него почти гневный взгляд и зачастила:


— Гринев, ты бы хоть пояснял, что вы делаете, ведь непонятно же! А мне надо знать, ты тут постоял, а потом усвистишь куда-нибудь, и спрашивать будут с меня.


Ростик вздохнул, подошел к ней и положил руку на плечо. Людочка, даром что такая крохотная была, а все поняла, умолкла, только в свете факелов стала внимательнее всматриваться в лицо Роста, словно пыталась там вызнать, что да как. Ну и сообразить, что же ей докладывать в Боловск... об этой как бы инспекции.


Это была ее обязанность. Она почему-то была назначена тут главной по всему заводу, сначала пробовали на этой должности ее мужа, Стаса, но в конце концов оставили ему только Лагерь пурпурных с отрядом тамошнего гарнизона. Обоих супругов это вполне устраивало, они, похоже, и не расставались, хотя что могло быть общего у этой пигалицы и этого громилы — оставалось непонятным.


— Ты вот что... Куда Сонечка подевалась?


— А она к своему мужу, к Мурату, съехала, просила в Боловске разрешение и вот недавно получила. Чего же ей тут делать, если ты ее Фрему забрал?


— А чего ты спрашиваешь? — с тяжеловесной напористостью вдруг вздумал прийти на помощь жене Стас.


— А то, если бы она тут была, то знала бы, что и вам, ребята, знать не мешает, что это дело долгое, может, мы тут и обоснуемся. Топчаны эти, — он кивнул в сторону все еще возвышающейся временной постройки из досточек, которые теперь выглядели заброшенными, даже тюфяков на них не было, — стол, лежбище из шкур — все это не просто так.


— Да знаю я, — махнула Людочка, что-то при этом в ней появилось от небрежности старшей ее сестры, Иечки Просинечки, та еще была... командирша. — Когда она уезжала, то все мне рассказала.


— Тогда зачем ты... — медленно закипая, начал Ростик, но сдержался, — спрашиваешь?


Людочка стряхнула руку Роста с плеча, мотнула головой, пошла наверх. В ее сознании Ростик прочитал отчетливую неприязнь, что-то в том плане, что правду говорили — обычно от Гринева одни неприятности и неустройства. А Рост проводил ее взглядом, в котором выразил чересчур много раздражения по поводу того, что слишком спокойная и тихая жизнь завелась в Боловске у ребят, которые ничего кроме нее и не знают. Вот и не готовы... Еще бы знать — к чему именно.


Хотя и понятно было, что не готовы ко всему, что выходит за рамки этого вот гарнизонного житья-бытья. Не готовы ни к войне, ни к сложностям, от которых никогда это самое житье в Полдневье не было застраховано, ни к помощи соседям, причем быстрой и максимально эффективной... Как выяснялось, они не готовы были даже принять помощь и участие других групп, которые решали другие задачи, например, вот это использование Докай для более успешного выращивания летунов в автоклавах. Стас немного удивленно посмотрел на Роста и бросился за женой. Докай вдруг повернул голову, прямо как сова, только шеей, не шевельнувшись больше ни одним мускулом тела, и бросил на Ростика мимолетный взгляд, словно мазнул своим жирным вниманием по лицу. Но всему плохому приходит конец, и даже сейчас все стало как-то налаживаться. Не прошло и четверти часа, как в подвал стали приносить тюфяки, проветренные и даже с чистеньким бельем, грубоватую, но тоже свежую скатерть, которую расстелили на столе, и кувшины с едой. Кажется, Сонечка, добрая душа, Просинечку действительно проинструктировала. Оба вырчоха воспряли духом. Они крутили экватор котла на всем полете от Боловска до завода, то есть действовали как загребные, потому что Лада отказалась тащить их просто как пассажиров, и есть им определенно хотелось больше, чем остальным. Но в любом случае было уже пора и пообедать. Даже Докай, на этот раз не поворачиваясь, спросил глуховато, не своим голосом:


— Чечевицы нет?


— Извини, друг-Докай, придется обойтись фасолью. Чечевицу я попрошу вечером.


— Не любят тебя здесь, опасаются, или... как-то иначе.


Тратить внимание на выяснение того, какие отношения у Роста сложились с Людочкой, ему было сейчас жалко. Он и про чечевицу-то спросил из-за неудовольствия, что приходилось отвлекаться. Сверху с еще одной компанией волосатиков спустилась Лада. Она после перелета долго возилась около своей разлюбезной летающей бочки, подготавливая ее к возможному новому полету, набивая топливом и что-то регулируя в ходе управляющих штанг на антигравитационные блины. Уже с порога она почти заорала:


— Рост, ты чего так Людочке лицо перевернул? Она прямо красная вся, я даже думала, что заплачет.


— Слушай, старший лейтенант, — попросил Ростик, — отстань, а?


— Ага, значит... официально. Тогда умолкаю. — Она постояла немного, потом занялась делом, проверила, как застелены тюфяки на кроватях, поправила что-то на столе. Потом потребовала от волосатиков, чтобы они приволокли побольше воды сюда, и стала предлагать вырчохам, больше жестами и междометиями, чтобы они сходили в местный душ. Он был, конечно, холодный, горячей воды не успели приготовить, но вырчохи ее поняли, тоже каким-то непонятным образом одними взрыками пояснили, что сбегают на ближайшую речку, они видели сверху, тут такие водятся, и как следует искупаются.


— Ладно, — согласилась Лада, которая, оказывается, их поняла, — а я тогда рекомендую вам не одевать эти комбинезоны, мы их постираем, а пока подберем вам... что-нибудь подходящее по погоде, идет?


Рост, которому, в отличие от Докай, делать было почти нечего, быстренько перевел ее тираду Батат. Девушка, с толстыми висячими, почти моржовыми усами, улыбнулась Ладе, на миг блеснув зубами почти в дюйм длиной, и пояснила, мол, ничего искать им из одежды не нужно, они там же и постираются, одежда высохнет на них, они как-то ее обогреют, пока будут идти сюда, а холода они не боятся.


Когда они ушли, Лада только головой покрутила.


— Декабрь уже скоро, а этих... ничто не берет, нелюдей чертовых. — Фраза была бы грубой, но в ней отчетливо читалось и восхищение такой выносливостью, поэтому Рост не стал делать Ладке замечание. Она и сама это как-то поняла, со своей обычной чувствительностью к Ростовым настроениям, сделала неопределенный жест и пояснила, не обращаясь к нему напрямую: — Ладно, пойду, если догоню их, скажу, чтобы оружие захватили, а то гиеномедведи тут наглеют к зиме. А если не догоню... отряд волосатых с пурпурными вышлю, чтобы оградили гостей от неприятностей.


— Они всегда с оружием, — уронил Ростик, уже чувствуя, как к горлу подкатывает привычная тошнота.


Что там у Лады получилось с вырчохами, догнала они их или нет, он не выяснил. С ним случилась уже бывшая некогда тут, в подвале, штука — он провалился в какое-то полубеспамятство-полусмерть. И ведь чувствовал иногда, что находится тут в безопасности и даже в поле внимания Зевса, но... человеком, отвечающим за свои действия, понимающим всё, что вокруг происходило, уже не был. И время, как всегда в таких его состояниях, текло как-то... криво, то очень долго длились считаные секунды, то вдруг проваливались куда-то целые часы. Пришел он в себя оттого, что кто-то очень умело и точно кормил его с ложечки. Он лишь открывал рот, жевал, хотя жевать было и не очень-то нужно, глотал... Наконец сумел разлепить глаза.


На кровати, очень близко, как у нее это уже бывало, сидела Сонечка Пушкарева. Она кормила его, улыбнувшись с такой лаской, заботой, едва ли не любовью, что у него вдруг плохо пережеванный комок размокшего в молоке хлеба с медом застрял в горле. Он прокашлялся, она ему не постучала по спине, догадалась, что это не нужно.


— Ростик, — позвала она, — ты опять почти четыре дня в отключке провалялся.


— Это Зевс... Или с Докай вместе, — проговорил он.


— Так, докладываю, — она отставила на табурет, придвинутый к кровати, миску с хлебной тюрей на молоке, сама, впрочем, не отсела, хотела видеть его как можно ближе, — сюда прилетела целая команда. Ким, почему-то Лешка Астахов, куча всяких прочих пилотов. Почти два десятка душ, если бы была не зима, а весна, нам бы их и прокормить было трудно.


Все-таки она была кормилицей и еще, конечно, заботливой клушей, которая получала удовольствие, если вынуждена была обтирать-кормить даже командира, каким являлся для нее Рост.


— Ты знаешь, полежи, я сообщу, что ты очухался, — она все-таки встала с кровати.


— Докай?


— Спит наверху, он успел, пока тебя... ну, не было с нами, успел смотаться со своими этими, страхолюдинами, в Лагерь пурпурных. Пропадал там два дня, сказал, чтобы тебя не беспокоили, он тебя как-то нагрузил, и ты... В общем, ничего особенного, просто тебе выспаться нужно.


Рост поднял руку, останавливая ее, чтобы она не умчалась наверх.


— Кто переводил?


— Василиса, она тоже тут, и она же помогала мне, как могла, за тобой ухаживать. — Как эта вот девица догадалась, что для Ростика важно, кто возился с ним, пока... его тут не было, как сказала Сонечка, оставалось загадкой. — Мне ведь тоже иногда спать нужно, Гринев. Вот когда она спала, ведь ей еще и с этой делегацией приходилось разбираться, я не знаю. Ты вот что, командир, с ней помягче, она на тебя так смотрит, что... В общем, сейчас я ее пришлю.


Василиса действительно появилась в подвале, постояла, подошла, потом помогла сесть и одеться. Вот от того, чтобы устроить прямо тут ему хотя бы некоторые гигиенические мероприятия, Ростик сумел отказаться, он чувствовал, что будет гораздо лучше, если доберется до душа, пусть даже и холодного. Впрочем, это тоже нуждалось в проверке, не исключено было, что там-то помощь от Василисы придется принять, слаб он был очень, его бы сейчас и слишком напористая струя воды с ног сбила. Но при этом он как-то странно замечал, что стыда не испытывает, вероятно, его присутствие голяком в гигантах окончательно... разбило естественную стеснительность. А впрочем, неважно. Не успел он как следует приодеться после купания, как в холодную, словно бы выстроенную специально для закаливания душевую, в которой местами даже сосульки наросли, ввалился... Сухроб. Он был по-восточному мрачен и решителен.


— Командир, — начал он, не обращая внимания на то, что Василиса еще не со всеми завязками на Ростиковых кальсонах управилась, — ты вот что, похлопочи за меня, чтобы меня... В наездники для этих самых летунов взяли. А то... — он подумал и решил быть откровенным, — сил нет, как меня Ладка доводит.


Василиса тут же стала его гнать, справедливо рассудив, что не дело подчиненного видеть старшего по званию в таком виде, впрочем, Сухроб и сам уже был доволен, что высказался, поэтому ушел почти без возражений.


За столом, куда Роста усадила все та же Василиса, к нему почти тотчас подсела Сонечка. Она подперла кулачком свое лицо с ямочками на щеках и вздохнула, покосившись на суетящихся слишком близко для ответственного разговора габат, которые приносили какую-то еду и расставляли ее поаппетитнее в несметном количестве.


— Рост, ты уже, конечно, знаешь, что я была гражданской женой Мурата Сапарова, да? Когда его перевели в Перевальскую крепость, я обрадовалась, подумала, что поближе будем, чаще сможем встречаться... Все оказалось наоборот, пока он был в этой ссылке, куда ты его отправил, я была ему нужна. Сейчас он ждет не дождется вызова в Боловск. И я... — Она не всхлипнула, хотя Рост ожидал именно этого. — Все так получилось, что ты должен посадить меня в этих новых летунов. — Она помолчала. — Фрема осенью прилетал, его на юге заменили кем-то, рассказывал, что это совершенно удивительное состояние — летать в... зверюгах.


— Я не летал, но... да, в гиганте находиться очень приятно.


— Вот и сделай, пожалуйста.


— Надеюсь, теперь это будет Докай решать... Или нет, конечно, я, но исходя из его рекомендаций. Понимаешь, сделать человека летуном или другим наездником для гиганта у меня плохо получается. Мы потому его сюда и притащили, чтобы он...


— Да знаю я, — Сонечка села прямо, как балерина, даже плечи отставила назад от отчаяния. — Но ты пойми, если я буду там, на юге, то я буду с Фремом. А если... Если не получится, тогда...


Рост хотел было протянуть руку и сжать ее руку, но не успел, она поднялась и ушла.


А потом появился Докай с вырчохами. Телохранители сразу же уселись за стол и принялись наворачивать за обе щеки. Кажется, они окончательно потеряли опаску перед человеческой едой, она даже начинала им нравиться.


Докай же изучал Ростика довольно долго, прежде чем вымолвил:


— Теперь я, кажется, понимаю, почему при том, что у людей есть ты, вам нужна моя помощь. Но вот ведь какая штука, люд-Рост, — он помедлил, на миг показалось, еще немного, и он начнет хлебные шарики от смущения катать, — мне это не подходит. Нет, разумеется, я понимаю, понимал с самого начала, чего вы от меня хотите, на что надеялись. Но... У нас все мировоззрение построено не на анализе ситуации, как, похоже, обстоит дело у вас, людей, а на этике. И превращение людей в наездников для этих существ, которых вы называете гигантами, требует значительной реконструкции в них.


Рост понимал, что он уже каким-то образом готов выслушать это мнение Докай. Вот только не знал, что ему следует ответить и следует ли отвечать.


— Кроме того, вы и так создали себе очень действенную и... в некотором, техническом плане красивую цивилизацию. Если вы еще завоюете море, если вытесните или хотя бы подчините пауков, что собираетесь делать с помощью гигантов, тогда новая война с губисками вам обеспечена. Они не потерпят вторую командную расу на территории, которую считают своей. Поэтому в долговременном плане гиганты могут оказаться ошибкой. Да ты и сам это знаешь.


Да, это Ростик тоже понимал, он представлял это как некую угрозу, как нечто существенное... Что тем не менее просмотрел, недоучел, не донес начальству. А ведь следовало. Но как же тогда быть? Опираться только на технические приспособления, которые человечество уже научилось использовать для своих нужд? Просто изучать Полдневье и медленно совершенствоваться, чтобы... Чтобы что? Не уступить губискам, если они все-таки задумают стереть расу людей со своей территории, как это назвал Докай... Нет, это не выход. Почему-то это могло быть выходом для других рас, с которыми люди уже были тут знакомы и с которыми, вероятно, познакомятся в будущем. Но только не для людей.


Старая для Роста идея необходимости экспансии, причем резковатой, сделанной за счет большой крови, может быть, войны, так вот по-русски, но безусловно — экспансии, снова ожила в его сознании.


— Ты отказываешься нам помогать не потому что мы слишком мало знаем о Полдневье? — спросил Ростик, не очень-то и понимая свой вопрос. Как выяснилось, это оказалось важно.


— Друг-люд-Рост, я пытался тебя научить тому, что должен был бы делать тут с вашим металлолабиринтом и его... кладками. Но это тебе не под силу. Ты эффективен, но это тебе не по плечу. Переиначить Зевса, как вы его называете, не под силу никому, он еще слишком молод, следовательно, в нем сильна программа, по которой он обязан тут жить. Поэтому я бы мог, травмируя, ошибаясь и даже изменяя природу людей, добиваться того, чтобы некоторое их число подходило для симбиоза с гигантами. Но... я мог бы этим заниматься параллельно... с чем-нибудь еще. А мне здесь, у вас, заняться нечем. Поэтому я ушел. Понимаешь?


Ростик понял, конечно. Может, не до конца, но понял. Докай, при всем при том, что тоже был очень эффективен, решил, что у него нет такой задачи, которую он мог бы принять тут... Отплатив подготовкой наездников...


С этим ничего поделать было невозможно. Он все высказал точно и рассудительно, настолько, что это не вызывало сомнений. Черт, одернул себя Ростик, опять ты думаешь на едином. Попробовал перейти на русский, но почему-то это плохо получалось.


— Хорошо, друг-Докай, сделай нам наездников хотя бы для этой кладки. Это все, что я у тебя прошу.


— Н-не знаю, — от смущения Докай даже заикался. — Впрочем... Ты старался, из уважения к тебе, и только к тебе, друг-люд-Рост, я это сделаю. Но учти, так получилось, что... я же говорил с Зевсом, и он, кажется, решил, что, если меня не будет, эта кладка последняя.


Рост вдруг обнаружил, что сжимает вилку с наколотым на нее кусочком рыбы, сунул в рот, принялся жевать, не чувствуя вкуса.


— И кто из присутствующих, как ты полагаешь, подходит для... наездничества?


После этого вопроса поесть не пришлось, да и бесполезно было, Рост не чувствовал ни голода, ни жажды, он как-то замер, только не так, когда пребывал в коме из-за слишком плотного участия в сознании Зевса. Он мог ходить, даже говорить, вот только глубоко в нем все равно поселилось отчаяние. Он даже пробовал на Докай раздражиться, что иногда помогало, мол, нашел аргумент — войны испугался, да скорее война и возникнет, если они не будут культивировать гигантов в максимальном количестве и качестве... Но и это не помогало.

* * *


Сонечка, как принявшая назад командование на заводе от Просинечки, построила почти весь человеческий состав и по просьбе Ростика прибавила к нему некоторое количество пурпурных. Зачем он так сделал, Ростик и сам не знал. Докай, как некогда Табаск, походил перед строем и, искоса поглядывая на Роста, выбрал Сонечку, Леху Астахова и, к великому удивлению Роста, Сухроба. Правда, на последнего он очень долго смотрел, но... Все-таки попросил его выйти из строя и готовиться, разумеется.


Рост уже стал прикидывать, что придется ему, видимо, и летунов испытать на своей шкуре, как он уже испытывал Гулливера и Левиафана, потому что четвертую персону Докай никак не мог найти, но тут... Так иногда бывает не только в романах, но и в жизни.


Совсем неожиданно, уже под вечер, когда все стали устраиваться на ночь, а выбранная троица под предводительством Ростика сошла в подвал, чтобы жить там до вылупления гигантов из автоклавов, из темного неба на редкость бесшумно на антиграве вынырнул Леха Костыльков. Он был в форме и, по его словам, получил приказ добиться от Гринева доклада, как тут обстоят дела, чтобы еще этой же ночью вернуться в Боловск.


Ростик посидел с ним немного, но не очень долго. Вести, которые рассказал Костыльков, были грустными. На юге все получалось неважнецки, высадить ихну почти не удалось, хотя двары и попытались поздней осенью немного помочь. Но комши вдруг стали сильнее, или у них за лето-осень прибавилось население, и они сумели мобилизоваться. Тактика Евы, как и ее сотрудничество с черными крейсерами, оправдывала себя... но не слишком. Война на истощение теми силами, которые человечество сумело выделить, привела, скорее, к истощению возможностей и ресурсов людей, а не пауков. И с этим теперь приходилось считаться.


Ростик слушал его не очень внимательно, почему-то это не трогало его, как раньше, когда он напрямую занимался переселением пурпурных на юг, когда выстраивал свой план с травой-ихной... И он понял, почему остается таким безучастным только тогда, когда в Ростикову каморку, где они сидели с Костыльковым, вдруг ввалился Докай.


Он постоял, посмотрел и едва ли не театральным жестом ткнул в Костылькова пальцем.


— Рост-люд, думаю, тебе не придется становиться наездником летуна. Четвертым для этой кладки будет он.


И Ростик почему-то почувствовал облегчение, словно с него сняли очень тяжкую заботу, с которой, скорее всего, он бы и не справился. И одновременно он понял, что то представление о будущем Костылькова, которое однажды уже посетило его в Одессе, совершив необходимое количество превращений, пришло к своему разрешению. Теперь этому парню некуда было деться, только следовать своему пути... Который, как Ростик и раньше отлично видел, должен был плохо закончиться. И не исключено, что не только для одного Костылькова, но для всего человечества Полдневья. Да, такое тоже могло получиться, просто этот парень оказался чуть более читаемым индикатором, чем другие, не больше.


Боловск миновали скучно и молчаливо. Докай определенно хотел поскорее оказаться на своем корабле, он так поднажал на Ладу, которая работала на рычагах, что и объяснять ничего не следовало. Она лишь заложила крен влево-вправо, должно быть, приветствуя родной аэродром, и двинула дальше.


А вот Ростику все казалось непростым. Он даже Докай, который, наверное, опять его читал, перестал стесняться. Ему было грустно, он даже не злился по поводу того, что с этим, таким важным заданием не справился.


Нет, он пытался, пробовал, даже настаивал на своем желании рекрутировать Докай в союзники человечества, но вот — ничего не вышло. И дело было, конечно, не в том, что он что-то пропустил, чего-то не понял... Хотя, разумеется, отчасти и в этом.


Он просто не увидел какой-то возможности, спрятанной настолько глубоко, что даже Докай, которому и слова-то были не нужны, который читал человечество, словно открытую книгу, не увидел ничего, достойного сотрудничества с этой расой.


Наверное, Докай считал, что и так помог людям, хотя бы потому, что разобрался с последней кладкой летунов. Все четыре отобранных наездника забрались в своих птерозавров и вполне успешно стали их осваивать... Но ведь хотелось большего!


Или людям всегда хочется большего? Может, люди потому-то и считаются такими неугомонными, что просто они — жадные? Хотя, при чем тут жадность, он-то, Рост-люд, отлично знает, что за эту неудачу, по чьей бы вине она ни произошла, придется расплачиваться кровью, смертями людей... которых осталось очень мало, катастрофически мало.


Лада повернула голову в кабинку к Ростику, который сидел за пушками под стеклянным колпаком на спине антиграва.


— Сходи-ка назад, командир, посмотри, что с нашими загребными. У меня почему-то тяга... меняется.


Рост послушно поднялся, посмотрел, оба вырчоха работали так, что от них пар шел. Работа им нравилась, они улыбались в своей жуткой манере. Батат даже, нимало не стесняясь, сбросила верхнюю часть комбинезона, повязала вокруг бедер, так делали танкисты в жаркие дни на Земле, ее вполне женская грудь под потемневшей от пота полотняной распашонкой без рукавов немного стесняла движения, или наоборот — разгоняла кровь. Барон посматривал на нее с восторженным аппетитом, его жена ему в этот момент очень нравилась.


На всякий случай Ростик посмотрел, сколько осталось топливных таблеток для котлов, и выяснилось, что не очень много. Почему-то люди-выдры жгли топливо, словно продирались сквозь джунгли, а не плыли плавнейшим образом по суховатому, зимнему и такому легкому воздуху.


— Вы бы, ребята, не слишком усердствовали, все-таки не на дальнюю дистанцию полет, — сказал вырчохам Рост.


— Им-мно, — подтвердила Батат с акцентом, вызванным строением ее челюстей. — Хоч-ся разг'реть... с'бя.


Ростик кивнул, погладил почти горячий бок котла и вернулся на свое место.


— Работают как наскипидаренные, — объяснил он Ладе. — Но топлива хватит.


— Я знала, что ты можешь... вдруг на Бумажный холм смотаться. Или вообще через континент запулить.


— Через континент — это идея, но вот Докай не хочет больше гостить, его на корабле ждут, а их — штормы поджимают.


— Что-то я не заметила, чтобы они штормов боялись, осенних, зимних или каких угодно. — Внезапно Лада оглянулась. — Что-то все-таки творится с машиной, Рост. Рычаги как живые, чуть ли не из пальцев вырываются.


— В сторону или на Боловск тянет? — он и сострил-то глупо.


— Ты не очень-то доверяй мне, сам понимаешь, из меня еще тот... объяснитель этих ваших тонкостей и нюансов. Но машину определенно толкает от Чужого. — Она помолчала. — И ведь идем по касательной, и все равно.


— Мимо Чужого? — Ростик подумал об этом, как об очередной странности.


Он и не такое видел, в Полдневье случалось разное, то пространство меняется, то расстояния невозможно замерить, то... некоторые штуки, вроде промежутка между лесами, всех пугают и отгоняют, хотя, как в итоге получилось, и правильно, что отгоняют. Теперь какая-то ерунда с Чужим городом, с такими мирными и вполне разумными Шир Гошодами. Надо бы как-нибудь об этом серьезно подумать или даже решить, что же это может значить...


— Стоп, Ладка, вниз, — почти заорал он, не заметив, как вздрогнул Докай, который сидел, согнувшись в три погибели, за второго пилота, впрочем, не прикасаясь к рычагам. — Идем к Ширам.


— Стопить, любезный командир и повелитель сердца моего, я не способна, стоп-крана на нашей лодочке, как известно, нет. А вот к Ширам я могу...


Дальше Ростик Ладу уже не слышал. Он лишь явственно разбирал стук собственного сердца. Оно даже показалось ему самым чувствительным органом в теле, чего раньше никогда, кажется, с ним не случалось.


Впрочем, перемахнули через город Широв они совсем немного. Лада развернулась, поправилась, а потом даже поднажала, хотя, учитывая, как работали рычаги ее машины, смотреть на ее попытки было странно. Как она и говорила, рукояти едва ли не вырывались из ее ладоней, словно намазанные вазелином.


Это внушение, думал Ростик, наблюдая за ней, определенно — очень мощное внушение. И я его, кажется, чувствовал, только объяснил по-глупому — мол, Ширы не хотят Докай... А сам-то наш гость, похоже, ничего не ощущает. Но это и правильно, с точки зрения внушения. Если ему слишком явственно показать неудовольствие от его пребывания на этом месте, он заинтересуется, начнет выяснять, что да почему?.. И кто знает, до чего додумается?


А я-то, лопух, думал Ростик дальше, не обратил внимания, не сумел среагировать... Эх, если бы не Лада, я бы и сейчас, как дурачок, купился... Хотя, все равно, еще оч-чень даже непонятно, что из этого выйдет.


Докай, прежде хранивший молчание, вдруг разговорился.


— Ты знаешь, люд-Рост, я решил сообщить тебе вот что. По моему скромному мнению, люди очень мало, недолго живут, поэтому не могут собрать достаточно знаний о мире. Для меня осталось загадкой, каким образом вы передаете эти знания в цепи поколений... Хотя путь — от учителя к ученикам и дальше, до нового талантливого ученика, который пусть немного и исказит исходное учение, но резко усилит его — разумеется, проверен практикой у многих рас и цивилизаций. В целом он срабатывает. У вас тоже срабатывает. Ваш университет, насколько я понял, тому подтверждение.


— Друг-Докай, я понимаю тебя. Ты стал говорить даже на едином в нашей манере, без тех странных формул, которые и осознать не всегда возможно. У аймихо так не получается, только у некоторых девушек, которые долго жили в человеческом сообществе.


— Да, друг-люд, словарные формулы, готовые клише, которыми мы пользуемся, проявляют смысл, но часто и затемняют многие его части. Все дело в объеме значений, который вкладывается в слова. Вот этого я тоже не понимаю, как вы, не умея практически читать друг друга, все же объсняетесь? Ведь если говорить с незнакомым человеком, у которого другой, неизвестный тебе опыт, и этот опыт не передается эмпатией, хотя бы в малой толике, даже знакомые слова становятся неизвестными.


Похоже, подумал Ростик, о герменевтике придется говорить. А что я в ней понимаю? Ведь не учился толком, даже читать мало получалось... Хотя, с другой стороны, если бы много читал, что бы стало с моими предвиденьями? Забил бы мозги разной шелухой, и готово — в Смагу мог бы превратиться. Или не в Смагу, но тогда — в Рымолова. Да, в него, скорее всего.

* * *


Декабрьский ночной ветер несильно, но все-таки трепал огонь факела, выставленного перед единственными воротами Чужого города Широв. Антиграв мягко завис перед ними, взметая мерзлый песок в разные стороны, потом опустился. Докай как очнулся.


— Что? Зачем мы тут, друг-Ростик?


— Не волнуйся, друг-Докай. Это город расы Шир Гошодов и Махри Гошодов, но тут есть и небольшая колония людей, ею руководит мой хороший приятель по имени Эдик Сурданян. Давай сходим к нему и посидим в тепле и относительном уюте.


— Зачем? В Одессе, как вы называете городок на берегу, было бы удобнее.


Но Ростик, пользуясь тем, что двигался чуть быстрее, чем неуклюжий в зимней одежде Докай, уже проскочил мимо вырчохов, которые с некоторой даже неохотой натягивали свои комбинезоны, готовясь выйти наружу, вылетел, словно пробка из бутылки, из нижнего люка антиграва и припустил к воротам. Умница-Лада посадила антиграв едва ли дальше чем в пятидесяти метрах от них.


Удары в створки из литого камня прозвучали резко. «А ведь я, пожалуй, нервничаю», — решил Ростик, но стучать принялся еще сильнее. Почему-то ему не давала покоя идея о том, что даже обычно нечувствительная к разным... хитростям наведенного порядка Лада чуть было не отвела летающую лодку вбок. Это было не случайно, ох как не случайно.


Крохотное оконце в воротах открылось, за ним открылось кошмарное лицо ширского стражника. Он посмотрел на Ростика, который что-то попробовал объяснять, а затем равнодушными, замедленными движениями приоткрыл одну створку.


— Впусти нас, друг Шир, — говорил Рост, протискиваясь в щель, опасаясь, что ее опять могут закрыть. — Мы ненадолго, посмотреть на наших...


— Люд, — Шир определенно не ожидал прилета антиграва этих взбалмошных людей, в общем-то, союзников, — я пошлю кого-нибудь доложить о тебе... Шир Марамоду.


Да, Марамод, старый знакомый, когда-то — почти друг, теперь же, принимая во внимание разные обстоятельства, возможно, совсем не друг. Нужно торопиться, решил Ростик.


— Вызывать его смысла не имеет... А вдруг он не захочет с нами встречаться? — Он лгал, как конокрад, продающий чужого коня. — Мы не надолго. Вы лучше приглядите за летающей бочкой, а то у нас некого оставить для ее охраны. Об остальном не беспокойся, друг Шир, мы дорогу знаем.


— Тогда пошлю кого-нибудь за вашим... люд С'рднян.


Ого, они даже Эдика величают на свой манер, наверное, слишком давно он тут живет. Но против этого протестовать было бы бессмысленно. Тем не менее пока все получалось лучше, чем Ростик мог бы надеяться.


Уже через несколько минут, вооруженный плещущим жидким пламенем факелом на длинном древке, он с Ладой, ничего не понимающим, но умолкнувшим Докай и обоими вырчохами топал по гулким, каменным улицам Чужого города. Чтобы Докай хоть немного успокоился, Ростик продолжал говорить:


— Мы открыли этот город почти сразу, как только были перенесены в Полдневье. Отношения складывались по-разному, но войны ни разу не было, мы соседи и друзья. Сколько же я тут не был? — сделал он задумчивый вид.


Они шли действительно не очень знакомыми Росту улицами, только бы не заблудиться, почти молился он. Они не заблудились. Главная площадь города открылась перед ними темнотою нежилых зданий, нигде не было видно ни единого огонька. Ох, Ширы, думал Рост, растительные существа, спать укладываются, едва выключается Солнце... Спокойнее, напомнил себе Ростик, я слишком разбрасываю мысли, наверняка кто-нибудь из местных вождей их уже почувствовал, а значит, времени осталось немного.


Они спустились вниз, по ступеням, которые иногда снились Ростику в беспокойных снах, потом прошли одним коридором, другим, оказались перед целенькими Катковыми воротами. Когда-то с капитаном Дондиком они их подорвали гранатой, теперь ворота были отремонтированы, на их плоской поверхности, как и встарь, читались какие-то барельефы. Рост уперся в одну из створок. Ему на помощь тут же бросились вырчохи, Лада, на правах девицы, придерживала факел.


Створка зашуршала, словно мельница, которая молола зерно в муку, но отползла. Рост перехватил факел и шагнул вперед. Докай, все еще не вполне соображая, что происходит, последовал за ним, вырчохи почему-то принялись осматриваться, словно из темноты их могли неожиданно атаковать. Батат даже обхватила рукоять своей пушки.


Рост походил между плитками литого камня, сложенными штабелями, потом попытался сообразить, где же сверху свисает пустотелая сфера, пронизанная обозначением каменных стрел... И не сумел вспомнить. Потом почувствовал что-то странное сзади и оглянулся.


Чтобы не пропустить то, что он увидел, пришлось потопать назад, ко входу в зал. Хотя в этом зрелище не было ничего приятного.


Обычно невозмутимый, сдержанно-воспитанный Докай был в шоке. Он дрожал, у него в свете их единственного факела безумно горели глаза, а по подбородку текла слюна. Рост и не знал, что Докай может забыть закрыть рот.


Оба вырчохи тоже замерли, причем — буквально, как изваяния в полумраке. И по их ауре, ставшей вдруг вполне читаемой, становилось ясно, что сейчас, в этот самый миг они... или умрут от восторга, или превратяться... может быть, в Широв. В общем, с ними что-то дикое происходило, чего Ростик ни за что не взялся бы читать.


— Это... — голос Докай, обычно звучный и уверенный, сбивался на хрипоту, — библиотека Динке.


С его сознанием творилось что-то странное, по ошибке, должно быть, он транслировал свои мысли на всю Вселенную, не замечая этого, но так, что становилось ясно — умение этого племени переговариваться на тысячи километров без технических средств связи или контакта — реальность.


— По сравнению с этим ихна — кладбище растительных мыслей, как бы мы ни научились их использовать... — почти мычал он.


Росту стало неудобно, он не ожидал подобного, хотя, как ему казалось, был готов ко всему.


— Нам повезло, друг-Докай? Или опять — война.


Докай наконец стал понемногу очухиваться, подошел к одной из стопок, прочитал иероглифы, начертанные, как оказалось, на торце стопок, а Ростик их раньше и не замечал. Но таким образом, похоже, Ширы наводили порядок в своей библиотеке.


— «Познание и логика Несомненного», «Противоречия Неизбежности и неизбежность Противоречий», эти трактаты считались утерянными... «Красота и подлинное Прекрасное», так... Значит, тут философии... Что, люд? Да, война теперь — дело решенное. Пурпурные не позволят вам владеть этим. — Он прошел мимо, кажется, факел оказался в его руке сам собой. — «Различение вкусов Горечи», это кулинария, кажется... Стопы даже сложены правильно, потому что за ними следует сравнительная медицина.


Ростик подумал, что если есть какая-то сравнительная, значит, существует и абсолютная медицина.


— Докай, а Нуакола знал об этой библиотеке, когда посылал сюда, вернее... посылал нам, людям, свое зерно, из которого вырос Зевс?


— Именно это он и имел в виду, когда посылал... А я-то гадал, почему, зачем? — Докай уже вытер слюну с подбородка, но стал как-то расслаблен и потусторонен. У него даже факел стал гореть ярче, но таким светом, что для Ростика почему-то потемнел.


— Слушай, друг-Докай, давай по порядку, — Ростик решился. — Ты можешь жить с нами, можешь даже находиться безвылазно тут, у Широв, хотя это, возможно, вызовет некоторое сопротивление, ведь не зря же они отводили нас от своего города. Мы будем присылать тебе ребят, которых отберет Табаск, или сам будешь отбирать, у вас, я заметил, какие-то несовпадения... И обучай их в наездников. А попутно возись с библиотекой.


Докай отвлеченно кивал, Лада подошла поближе, потому что ей стало неуютно в темноте одной. Вырчохи, которые видели в темноте, разбрелись в разные стороны и негромко переговаривались, к тому же, похоже, Докай что-то беззвучно им внушал, или командовал ими, чтобы они... чего-то не делали, или наоборот — сделали. Ростик был в таком состоянии, что не очень разбирал эти сигналы.


— Я буду первым, кто прочтет... «Математика совпадений», «Предназначения малых чисел»... — Кажется, друг-Докай слегка помешался, но это было благородное помешательство. — Что?.. Да, конечно, я согласен жить тут.


Рост тихонько отошел, он был доволен. Вот этот склад не читаемых для него, но вполне понятных и соблазнительных для Докай плит и каменных досок, кажется, и был тем фактором, который он упускал до сих пор. Но все-таки, почти случайно, едва ли не по непониманию своих же мыслей, если выражаться понятийными средствами Докай, не допустил этой ошибки.


А он-то, лопух, пытался намекать на таланты... которые не произвели на этого высоченного и невнятного временами интеллектуала ни малейшего впечатления. Как и должно было, конечно, случиться. Зато библиотека оказалась приманкой. И она сработала,


Ростик опять прислушался к себе. К ним уже спешили, кажется, с недовольством и даже гневом. Спешил кто-то из Широв, откуда-то издалека торопился Эдик... Рост почти с визуальной ясностью видел это в своем восприятии. Но это было уже неважно. Если будет нужно, человечество сумеет настоять на своем — чтобы Докай читал эти плиты.


Правда, придется, вероятно, торговаться, может быть, выражаясь языком этологии, принять подчиненную позу, хотя бы на время, но это — дело техники. Ведь теперь, по всему, не Ширы будут хранителями этих книг, а люди. Кто бы что ни говорил и кто бы что по этому поводу ни думал.


Пожалуй, даже так, теперь хранителем всего этого подвала, забитого забытой, но от этого не менее ценной премудростью, следует при всех обстоятельствах считать Докай, вот этого, потерявшегося между штабелями, которого видно только по факелу, почти не контролирующего себя от снизошедшей на него удачи. И готового ради того, чтобы его сюда допустили, на что угодно, даже на небольшое преодоление своих этических принципов, например, на подготовку из людей наездников для гигантов в ожидании неминуемой войны.�